Гераклит из Эфеса

если вам нужны КРАТКИЕ сведения по этой теме, прочтите на нашем сайте статью Гераклит – кратко

Гераклит Эфесский, сын Блосона, эфесец, «акме» (расцвет – возраст около 40 лет) которого приходится на 69-ю Олимпиаду (504– 501 гг. до н. э.) родился, видимо, ок. 544 г., год смерти неизвестен. Еще в древности он был прозван «Темным» за трудность его слога и «Плачущим», ибо «каждый раз, как Гераклит выходил из дому и видел вокруг себя такое множество дурно живущих и дурно умирающих людей, он плакал, жалея всех» (Л. LXII; ДК 68 А 21). Ему принадлежало сочинение, носившее название «Музы», или «Правило негрешимое уставу жить», или «Указатель нравам», или «Единый порядок строю всего». Традиционное название – «О природе». Скорее всего, однако, книга вообще не имела названия. По Диогену Лаэрцию (IX, 5), сочинение Гераклита Эфесского делилось на три рассуждения: о Вселенной, о государстве и о божестве. Сохранилось (по Дильсу – Кранцу) 145 фрагментов сочинения (после фрагмента 126 – сомнительные), однако ныне считается, что «свыше 35 должны быть полностью или частично исключены или как позднейшие фальсификации, или как слабые парафразы подлинных фрагментов»[1].

Фрагменты Гераклита производят двойственное впечатление. Если одни из них, оправдывая славу своего «темного» автора, действительно сложны для понимания в силу своей афористической, часто подобной высказываниям оракула форме, то другие кристально ясны и понятны. Трудности интерпретации фрагментов, связанные с плохой их сохранностью, рождаются также влиянием доксографической традиции, особенно стоической интерпретации, «вписанной» иной раз в сами фрагменты или в их непосредственный контекст. Немалые сложности порождены диалектическим складом мышления Гераклита Эфесского, во всяком явлении усматривающего его самоотрицание, его противоположность. Отсюда прежде всего формально-логические сложности.

 

Учение Гераклита

Реконструкция учения Гераклита Эфесского требует аналитического расчленения корпуса его фрагментов на тематически определенные группы с последующим синтезом их в целостное воззрение. Эти основные группы – высказывания об огне как первоначале, о логосе, или законе, о противоположностях (диалектика), о душе, о богах («теология»), о нравах и о государстве.

В качестве исходного пункта учения Гераклита о космосе может быть с полным правом принят фрагмент ДК 22 В 30: «Этот космос, один и тот же для всего [сущего], не создал никто из богов и никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами загорающимся и мерами потухающим». Это явственно выраженная основная позиция ионийской философии: космос представляет собою видоизменения единого первоначала, закономерно переходящего, изменяясь, в различные формы. Первоначало Гераклита Эфесского – «вечно живой огонь», изменения которого аналогичны товарному обмену: «все обменивается на огонь и огонь на все, как на золото товары и товары на золото» (В 90). Этот социоморфный оборот, хотя и напоминает о мифологических источниках философии, в данном случае практически лишен мифологических соответствий, представляя лишь аналогию природного и социального процессов.

 

 

Как и у других ионийцев, изменения первоначала не случайны. Порядок изменений излагает Диоген Лаэрций: «Изменение есть путь вверх и вниз, и по нему возникает мир. Именно, сгущающийся огонь исходит во влагу, уплотняется в воду, а вода крепнет и оборачивается землей – это путь вниз. И с другой стороны, земля рассыпается, из нее рождается вода, а из воды – все остальное (при этом почти все он сводит к морским испарениям) – это путь вверх» (Диог. Л. IX, 8–9)[2]. Огонь характеризуется и собственной закономерностью: он «правит» миром и «судит» его. Видный исследователь учения Гераклита Эфесского М. Маркович так воссоздает, соответственно Ипполиту, ход мысли эфесца: «Он (Гераклит. – А. Б.) говорит также, что суд над миром и всем, что в нем есть, совершается через огонь. «Ибо все, говорит он, грядущий огонь будет судить и осудит» (фр. 66). Равным образом он говорит, что огонь разумен и есть причина устроения мирового целого: «всем правит молния» (фр. 64), то есть она [все] направляет, а молнией он называет вечный огонь. Называет же он его «недостатком и избытком» (фр. 65). Недостаток есть, по его учению, образование мира, мировой же пожар – избыток»[3].

В учении Гераклита довольно четко намечена идея мирового кругооборота. Бесконечный во времени процесс делится на периоды (циклы) мировыми пожарами, в результате которых мир погибает в огне, а затем рождается из него заново. Длина периода – 10800 лет (А 13). Если во времени «мерами загорающийся и мерами потухающий» космос бесконечен, то в пространстве он, видимо, ограничен (см. А 5).

 

Логос Гераклита

Внутренняя закономерность мирового процесса выражается у Гераклита Эфесского и другим, более специальным понятием – «логос». «Хотя этот логос существует вечно, недоступен он пониманию людей ни прежде, чем они его услышат, ни когда услышат впервые. Ведь все совершается по этому логосу, а они уподобляются невеждам, когда приступают к таким словам и к таким делам, какие я излагаю, разделяя каждое по природе и разъясняя по существу. От остальных же людей скрыто то, что они делают бодрствуя, так же, как они забывают то, что происходит с ними во сне» (В 1). Уверенный, что он познал истину, Гераклит выражает недовольство людьми, не способными воспринять его учение. Смысл же учения состоит в том, что все в мире совершается согласно определенному закону – логосу, и сам этот логос «говорит» человеку, раскрываясь в словах и делах, в чувственно воспринимаемых и раскрываемых разумом явлениях. Что же до людей, то с этим законом, «с которым они имеют самое постоянное общение, они враждуют, и то, с чем ежедневно встречаются, кажется им чуждым» (В 72. Возможно, что связь с логосом, установленная цитирующим Гераклита Эфесского Марком Аврелием, понимающим его стоицистски, как управляющее начало, имела у эфесца какой-то иной смысл).

Гераклит

Гераклит. Картина Х. Тербрюггена, 1628

 

Многозначность у Гераклита слова «логос» – а оно обозначает и слово, и речь, и рассказ, и повествование, и довод, и учение, и счет, и исчисление, и соотношение, пропорцию и т. д. – не позволяет однозначно передать его каким-то одним словом русского языка. Ближе всего будет здесь, пожалуй, значение «закон» – всеобщая смысловая связь сущего. Не случайно логос как закон бытия ставится в отношение с социальной сферой: «Желающим говорить разумно следует укрепить себя этим общим (логосом. – А. Б.), подобно тому, как город [укрепляется] законом, и намного крепче. Ибо все человеческие законы питаются одним божественным, который простирает свою власть насколько пожелает, всему довлеет и над всем одерживает верх... Поэтому необходимо следовать общему. Но хотя логос всеобщ, большинство людей живет так, как если бы они имели собственное понимание» (В 114, В 2). Показательна параллель Гераклита: «огонь – золото (деньги)» и «логос – закон города». Она явно говорит о родстве огня и логоса как различных аспектов одного и того же сущего. Огонь выражает качественную и изменчивую сторону существующего, логос – структурную и устойчивую; огонь – обмен, или размен, логос – пропорция этого обмена, хотя не выраженная количественно.

Итак, Гераклитов логос – разумная необходимость сущего, слитая с самим понятием сущего = огня. И в то же время это судьба, но существенно преобразованная. Для мифологического сознания судьба выступала как слепая иррациональная сила. Это мог быть рок (фатум), но мог быть и случай, персонифицированный в образе богини Тюхе (римская Фортуна). Логос Гераклита Эфесского разумен, это «разумное слово» природы, говорящей с человеком, хотя и не всякому доступное. Что же «говорит» она? «Не мне, но логосу внимая, мудро признать, что все – едино» (В 50). Единство же многообразной природы обнаруживается не сразу, ибо «природа любит скрываться» (В 123). И все же это единство налицо. Правда, этой мысли как будто противоречат два фрагмента.

Первый из них гласит: «Aion – играющее дитя, расставляющее шашки: царство ребенка» (В 52). Но что означает здесь многозначное слово aion? Вряд ли это «вечность» большинства русских переводов, текст Гераклита Эфесского слишком для этого архаичен. Может быть, это «время» (time), как переводит Бёрнет? Сомнительно, тогда здесь напрашивался бы «хронос», и тогда фрагмент звучал бы как полемика против тезиса Анаксимандра о временной упорядоченности возникновения и уничтожения. Lebenszeit (жизнь, время жизни, век), как переводит Дильс? Ближе к делу, но тогда фрагмент становится загадочным, даже бессмысленным. Видимо, речь идет все же не о жизни космоса, а о жизни и судьбе отдельного человека: «удел [человека] – играющее дитя, [жизнь его] – царство ребенка», так можно было бы вольно передать этот фрагмент, выражающий достаточно известную мысль о том, что «судьба играет человеком» и «что наша жизнь? – игра!». Как будто бы признание отсутствия мировой закономерности – логоса?

Фрагмент 124 гласит: «Нелепостью оказалось бы, если бы все небо и каждая из его частей были упорядочены и сообразны разуму по виду, и по силам, и по круговым движениям, а в началах не было бы ничего подобного, но, как говорит Гераклит, "прекраснейший космос [был бы] как куча мусору, рассыпанного наудачу"». Слова, выделенные кавычками, принадлежат Гераклиту и вписаны в текст Теофраста. Трудно найти однозначное и для всех приемлемое толкование этого текста, тем более что сам фрагмент Гераклита никак невписывается в контекст Теофраста. Однако думается, что перед нами противопоставление Гераклитом Эфесским универсального логоса, мирового закона, присущего «любящей скрываться» природе, и того видимого миропорядка, который подобен, по сравнению с ним, куче мусора. Однако отсюда следует, что Гераклит более отчетливо, чем милетцы, осознал и выделил два плана сущего: непосредственное, наличное существование вещей и его внутреннюю природу – логос. Их соотношение выражается через понятие гармонии, даже двух гармоний: «скрытой» и «явной». Причем «скрытая гармония сильнее явной» (В 54). Но гармония – всегда гармония противоположностей.

 

Диалектика Гераклита

И здесь мы переходим в сферу диалектики.

Уже по тому, что самая обширная группа фрагментов Гераклита Эфесского посвящена противоположностям, основе диалектики, можно судить о центральном положении этой проблемы в учении эфесца. Единство и «борьба» противоположностей – так можно абстрактно выразить диалектическую структуру и динамику сущего. Единство у Гераклита всегда есть диалектическое единство различного и противоположного. Об этом говорится в псевдоаристотелевском трактате «О мире»: образуя созвучие не из подобного, а из противоположностей, природа сочетает мужское и женское, первичную общественную связь образуя через соединение противоположностей; искусство, подражая природе, создает изображения, смешивая краски, а музыкальную гармонию создает из смешения голосов. «То же высказано у Гераклита Темного: „Связи: целое и нецелое, сходящееся и расходящееся, согласное и разногласное, и из всего одно, и из одного все"» (В 10). Та же мысль выражена в В 51, где гармония иллюстрируется многозначным образом лука и лиры, и в В 8, который признается ныне парафразой В 51, но содержит важное дополнение – «... все происходит через борьбу».

Древним, да и многим современным интерпретаторам философии Гераклита Эфесского часто представляется загадочным его диалектическое утверждение о тождестве противоположностей. Однако многие из его примеров совершенно ясны. «Добро и зло [одно и то же]. В самом деле, врачи, говорит Гераклит, всячески режущие и жгущие, требуют еще сверх этого платы, хотя ее не заслужили, ибо они делают то же самое: благо и болезни» (В 58). Или: «Путь вверх и путь вниз один и тот же» (В 60); «Ослы золоту предпочли бы солому» (В 9). Не менее ясен пример бесстыдных фаллических гимнов Дионису, которые священны для поклоняющихся этому богу, или то, что «прекраснейшая обезьяна отвратительна по сравнению с человеческим родом» (В 82). Все эти изречения выражают необычайную диалектическую гибкость мышления Гераклита Эфесского, текучесть, многосторонность и многосмысленность его понятий, или, вернее, словесно оформленных представлений и образов. Во всяком явлении он ищет противоположное ему, как бы рассекая всякое целое на составляющие его противоположности. А за рассечением, анализом следует (по главному правилу диалектики) синтез – борьба, «война» как источник и смысл любого процесса: «Война есть отец всего и мать всего; одним она определила быть богами, другим людьми; одних она сделала рабами, других свободными» (В 53).

 

 

Видимо, мысль эта была уже высказана милетцами. Можно думать, что такова была идея Анаксимандра, – но у него борьба противоположностей представлялась несправедливостью, за которую виновники «несут наказание и получают возмездие». Гераклит же пишет: «Следует знать, что война всеобща, и правда – борьба, и что все происходит через борьбу и по необходимости» (В 80), чуть ли не цитируя, в последних словах, книгу Анаксимандpa[4]. Смысл этого чрезвычайно важного положения о всеобщности диалектической борьбы противоположностей состоит в три, что борьба составляет побудительную силу, причину и «виновницу» (aitia означает и то, и другое) всякого изменения.,

Об этом говорят, в частности, фрагмент В 88: «В нас одно и то же живое и мертвое, бодрствующее и спящее, юное и старое. Ибо это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это». Так подходит Гераклит Эфесский к мысли об универсальности изменения. Мысль эта была воспринята древностью как кредо Гераклита, и с нею вошел в историю образ «текучего», диалектического, мыслителя. «Panta rhei» – «все течет» – хотя этой фразы нет среди подлинных фрагментов эфесца, ее издавна приписывают ему. «В одну и ту же реку нельзя войти дважды» (В 91) – так звучат его собственные слова. Но отсюда вовсе не следует, что Гераклит – апологет изменчивости как таковой. Он диалектик: в изменчивости и текучести он видит устойчивое, в обмене – пропорцию, в относительном – абсолютное. Конечно, эти фразы – перевод учения Гераклита на современный философский язык. Собственный же язык Гераклита Эфесского не допускал еще сколько-нибудь четкого абстрактного выражения этих мыслей, ибо он оперировал многозначными словами, гибкими представлениями, богатыми, но сложными и смутными символическими образами, смысл которых зачастую утерян.

Прежде всего, Гераклит Эфесский еще не знает термина «противоположности», – его ввел Аристотель. Гераклит же пользуется такими словами, как diapherpmenon, diapheronton – «расходящееся» (В 51, В 8) или to antizoyn – «враждующее, стремящееся в разные стороны». Это описательные, а не концептуальные выражения. Столь же описательны и образны выражения таких понятий, как движение (поток, течение), изменение (обмен, размен, поворот). Даже «логос» – наиболее оформленное из понятий гераклитовой философии – это не только закон, но и огонь, и разум, и единое ... Поэтому диалектическое учение Гераклита Эфесского предстает перед нами не как абстрактная теория, а как интуитивно усмотренная картина, мира, где совпадают конкретно-чувственные, «живые» противоположности. Это явная реминисценция мифологического мышления, постоянно оперирующего противоположностями. Но в то же время – картина рационализированная, продуманная, зачастую четко и ясно обрисованная. В ней, как увидим ниже, уже сняты те социо- и антропоморфные образы божественных существ, которые составляют необходимую принадлежность мифа. Вместе с тем диалектика Гераклита Эфесского как учение о противоположностях «в самой сущности предметов» подготовила классическую греческую философию с ее не стихийной уже, а сознательной диалектикой.

 

Учение Гераклита о познании

Философия неизбежно поднимает проблемы человеческого сознания и познания. Подобно милетцам, Гераклит Эфесский связывает их с деятельностью «души», а последнюю – с некоторой природной стихией. А именно: «души испаряются из влаги» (В 12). Душа так вписывается в круговорот веществ: «Душам смерть стать влагой, воде же смерть стать землею; из земли же рождается вода, а из воды – душа» (В 36). Добавим к этому фрагмент В 76 (1), где говорится, что «огонь живет земли смертью, и воздух живет огня смертью; вода живет воздуха смертью, земля – воды [смертью]». Отсюда сразу становится ясно, что душа по своей природе есть у Гераклита воздух или тонкое и подвижное испарение. В зависимости от того, насколько удалилась она от влаги; душа приобретает особые качества – «сухое сияние – душа мудрейшая и наилучшая» (В 118), тогда как пьяный «шатается и не замечает, куда он идет, ибо душа его влажна» (В 117). Есть основания поэтому думать, что по своей «воздушной» природе душа человека и животных родственна космическому воздуху, который оказывается в этой связи «разумным и мыслящим», «божественным» разумом. Втягивая его в себя, мы становимся разумными. Во сне же, когда человеческий ум отделяется от окружающего, мы забываемся; проснувшись, душа вновь обретает разум, подобно тому, как угли накаляются и светятся, приближаясь к огню, а удаляясь от него – потухают (см.: Секст. Против ученых, VII, 126–131).

Последний образ, связывающий душу уже не с влагой и испарением ее, воздухом, как будто противоречит сказанному. Однако, видимо, тут не что иное, как еще одна сторона понимания Гераклитом Эфесским «души» – ее сопоставление с огнем как первоначалом, – не тем наблюдаемым и чувственно воспринимаемым огнем, о котором шла речь во фрагменте В 76 (1), но огнем как философским, «метафизическим», говоря языком позднейшей философии, первоначалом. Это, конечно, не более чем зародыш противопоставления философского знания как «метафизики» (того, что «за физикой») самой «физике», но отметить его есть смысл[5]. Душа же в этом аспекте есть видоизменение единой и живой «природы вещей» и познает ее лишь приобщаясь к ней, к ее логосу, и в той мере, в какой произошло это приобщение.

Познание происходит при помощи чувств и разума, причем они тесно между собою связаны. «Я предпочитаю, – говорит эфесец, – то, что можно увидеть, услышать и изучить» (В 55), т. е. воспринять чувствами и познать разумом. Поэтому, видимо, Гераклит и не противопоставляет, вопреки почти общему мнению комментаторов, «многознание» и «ум». Хотя «многознание не научает уму ...» (В 40), тем не менее «много должны знать мужи философы» (В 35), – это необходимые и взаимно связанные и гармонирующие противоположности. Гераклит Эфесский не подвергает сомнению близкую и соразмерную связь души и тела, уподобляемых пауку и паутине: как паук чувствует, что нить повреждена и бежит туда, где запуталась муха, так и душа человека стремится к месту, где соприкоснулись ее тело и внешний предмет (см,: В 67 а). И в то же время душа не ограничена телом, ибо «по какому бы пути ты ни шел, границ души ты не найдешь: столь глубок её логос» (В 45). Значит, и здесь намечается у Гераклита связь души с мировым целым и его законом, «логосом».

 

Философия Гераклита и древнегреческая религия

Традиция, значительное место в которой принадлежит религиозным толкованиям гераклитизма, использует некоторые его фрагменты в своих целях – для обоснования представления о бессмертии души, даже телесного воскресения, для защиты не только пантеистических (для чего есть определенные основания), но и теистических представлений. Очищенные от этих толкований, связанных с использованием фрагментов Гераклита Эфесского в чуждом им религиозном контексте, сами фрагменты дают иную картину. Прежде всего, здесь мы имеем учение о боге в рамках уже не религиозно-мифологического, а первоначального философского воззрения. Жизнь же и смерть – естественные противоположности, Гераклит писал о людях, что, «родившись, они стремятся жить, и, тем самым, умереть, и оставляют людей, рожденных для смерти» (В 20). Правда, «людей ждет после смерти то, чего они не ожидают и не предполагают» (В 27), – но что? Самое естественное – предположить, что душа после смерти сливается со всеобъемлющей живой природой с тем, чтобы вновь из нее родиться.

Сопоставляя «смертных» людей с «бессмертными» богами, Гераклит говорит: «Бессмертные смертны, смертные бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают» (В 60). Нелегко разъяснять такого рода афоризмы[6], но тенденция тут одна – ликвидация абсолютного мифологического противопоставления людей богам. Гераклит решительно отвергает традиционные политеистические верования, жертвоприношения, торжественные шествия и вакханалии. Единственное божество, которое знает и признает Гераклит Эфесский, – это сам космос, вечно живой логос-огонь. От него, никогда не заходящего, никто не может укрыться; он надо всем вершит суд и всем правит. «Бог» – это «единое, единственно мудрое»; оно «желает и не желает называться Зевсом» (В 32). Желает – так как огонь, логос столь же всемогущ, как и Зевс; не желает – так как открывается человеку уже не в антропоморфном облике Громовержца, а в борьбе и войне, в Правде и в Раздоре, в гармонии противоположностей живой жизни.

Конечно, у Гераклита Эфесского немало мифологических реминисценций. Мы разобрались – конечно, возможны и иные толкования – с Зевсом. Но ведь перед нами и Дионис, который «тождествен Аиду» (В 15), и «эринии, блюстительницы Правды», которые даже Солнцу указуют его путь (В 94), и Сивилла, речь которой «звучит через тысячелетия, ибо она побуждаема божеством» (В 92), и «владыка, оракул которого в Дельфах» (В 93). Ныне трудно уже разобраться в действительном смысле этих образов, в тех ассоциациях, которые хотел возбудить с их помощью Гераклит. Те толкования, которые мы встречаем в комментариях различной древности, далеки от мифологического буквализма, представляя собою аллегории или символы. Думается, аллегориями и метафорами были они и у Гераклита, тогда они поясняли сказанное, ныне, когда перед нами только следы умершей культуры, – затемняют.

 

Аристократизм Гераклита и его политические взгляды

Традиция изображает Гераклита Эфесского одиноким мыслителем, нелюдимом, аристократом родом и поведением, питавшим ненависть к «толпе». «Был он высокоумен и надменен превыше всякого... Возненавидев людей, он удалился и жил в горах, кормясь быльем и травами», – пишет Диоген Лаэрций (IX, 1, 3). И далее обычно приводят набор его высказываний, долженствующих показать, с какими «ненавистью, сарказмом и самоудовлетворением нападал этот мрачный и раздраженный аристократ на своих современников»[7]. Такие высказывания действительно имеются в числе фрагментов эфесца. Однако дело к ним не сводится. Гераклит и здесь диалектик: в разумном космосе, подчиненном единому и мудрому логосу, дурно живут и дурно умирают люди невежественные и не скрывающие своего неведения; они своевольны и наглы – а «наглость следует гасить скорее, чем пожар» (В 43). Но ведь человеку свойственно познание: «мышление обще всем» (В 113), и «всем людям свойственно познавать себя и мыслить» (В 116). Прислушиваясь к природе и поступая согласно с нею, можно достичь мудрости, хотя пока что это дано немногим.

Вот фрагмент В 119: «Характер (ethos – душевный склад, нрав, обыкновение) человека – его демон». Конечно, фрагмент не из ясных – слишком уж многозначны ethos и daimon. Скорее всего Гераклит Эфесский протестует здесь против мифологического представления о «демоне», определяющем судьбу человека, – но только сам человек, его достоинства и недостатки определяют его судьбу. Как скажет несколько позже Эпихарм, «обыкновение (tropos) человека есть для одних людей их добрый демон, для других– злой» (ДК 23 В 17). Мы не знаем, конечно, врожден ли «этос», или же он может изменяться к лучшему или худшему. Знаем только, что эфесец противопоставляет «лучших» людей всем остальным: «Один для меня десять тысяч, если он наилучший» (В 49). Но зачем он тогда проповедует свои принципы, произносит свои речи, убеждает людей в неправильности их поведения и «плачет», видя, как дурно живут люди?

Признай разум как то, что управляет «всем через все» (В 41); не живи по привычке (В 48); если «с сердцем бороться трудно: всякое желание покупается ценою души» (В 85), и «людям не лучше было бы, если бы исполнялись все их желания» (В 110), то следует всячески сдерживать свои желания, оберегая «душу». Не в этих ли общих для античности принципах поведения закрепляются этические наставления Гераклита Эфесского?

Раннегреческая этика непосредственно связана с политикой и незаметно переходит в нее. Гераклит, принадлежавший к. аристократическому роду, явно враждебно относился к торговой и промышленной олигархии, пришедшей к власти в Эфесе и установившей тиранию, – мы знаем имя его современника, тирана Меланкомы. И Гераклит противопоставляет» своеволию богатства человеческое достоинство. Конечно, оно не может не связываться им с благородством происхождения и «этосом» мудрости и нравственного совершенства. Его филиппики против богатства эфесцев – «да не покинет вас богатство, эфесцы, чтобы вы срамились своей подлостью» (В 125 а) – сочетаются с осуждением демократического равенства. Это очень похоже на те проклятья богатству и «новизнам», которые слышатся из уст поэтов-аристократов – Алкея, Феогнида. Но принципиально по-иному звучит апелляция Гераклита Эфесского к закону, за который народ должен сражаться «как за собственные стены» (В 44), – лишь бы этот закон соответствовал «общему», мировому закону, логосу.

Очевидно, что в космической «войне» Гераклита Эфесского нашла отражение классовая борьба, постоянно и трагично то вспыхивающая, то затухающая в антагонистическом обществе. Но ведь таков закон космоса, таковы справедливость и правда человеческая. С неумолимой последовательностью проводит эфесский мыслитель диалектическую идею гармонии противоборствующих начал, трагический пафос убежденности в том, что «война» – и правда, и необходимость, и логос, и судьба, и гармония мира.

 

Школа Гераклита

Гераклит Эфесский практически не имел школы, последователей. Правда, мы часто читаем у древних авторов о «гераклитовцах», но под этим именем обычно скрываются люди, односторонне воспринявшие идею «текучести» всего сущего. Эти «вечно текущие», как иронически именовал школу Гераклита Платон, считали, что об изменяющейся и противоречивой реальности нельзя высказать ничего истинного. Отсюда выросла софистика; отсюда родилось «самое крайнее из упомянутых мнение, – то, которое принимали те, кто называл себя последователями Гераклита Эфесского и которого держался Кратил, который под конец пришел к тому мнению, что не следует ничего говорить, но только двигал пальцем и упрекал Гераклита за его слова, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Сам же он думал, что [этого нельзя сделать] и один раз» (Аристотель. Метафизика, IV, 5, 1010 а; ср.: ДК 65 А 4).

Зато явственные следы влияния Гераклита, полемика с ним, заинтересованные толкования его учений видны в целом ряде философских трудов: в поэме Парменида и диалогах Платона, в произведениях Аристотеля, у стоиков и скептиков, у христианских апологетов и отцов церкви. По Диогену Лаэрцию (IX, 15), толкованием его сочинения занимались Антисфен, Гераклид Понтийский, стоики Клеанф и Сфер, Павсаний, прозванный даже «гераклитовцем», Никомед, Дионисий, грамматик Диодот; ямбический же поэт Скифин взялся изложить его учение в стихах. Это и была истинная «школа Гераклита». И без преувеличения можно сказать, что из всех философов периода становления античной философии Гераклит Эфесский больше всех заслуживает звания основоположника объективной диалектики как учения о противоположностях, их борьбе и их единстве в мировом процессе. В этом его непреходящее значение.



[1] Marcovich М. Herakleitos. – Sonderausgabe der Paulischen Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. Stuttgart, 1967, S. 259.

[2] Порядок изменений первоначала, выраженный фрагментом В 31, аналогичен, однако текст фрагмента крайне труден для перевода и интерпретации. Климент Александрийский, в «Строматах» которого он сохранился, понимает его сходным образом.

[3] Marcovich М. Herakleitos, S. 263.

[4] Недавно было высказано предположение, что фрагмент 22 В 126 – «Холодное теплеет, теплое охлаждается, влажное высыхает, сухое увлажняется» – есть на деле цитата из сочинения Анаксимандра, стоявшая перед словами «...согласно необходимости» (Bröcker W. Heraklit zitiert Anaximander, – Um die Begriffswelt der Vorsokratiker. Darmstadt, 1968, S. 88–94).

[5] Эта точка зрения, вместе с аналогичным взглядом на субстрат души по Гераклиту обоснована в статье: Лебедев А. В. Psyches peirata (О денотате термина psyche в космологических фрагментах Гераклита 66–67 Mch). – В кн.: Структура текста. М., 1980, с. 118–147.

[6] Может быть, прояснит вопрос стихотворение Пауля Флеминга:

Я жив. Но жив не я. Нет, я в себе таю
Того, кто дал мне жизнь в обмен на смерть мою.
Он умер, я воскрес, присвоив жизнь живого.
Теперь ролями с ним меняемся мы снова.
Моей он смертью жив. Я отмираю в нем...

(Пер. Л. Гинзбурга).

[7] Лосев А. Ф.  История античной эстетики   (Ранняя классика).  М., 1963, с. 377.

 

По материалам книги А. С. Богомолова «Античная философия»

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.