III. ПОДДАНСТВО МАЛОРОССИИ МОСКВЕ

 

(начало)

 

Отношения Малой России к Великой. – Посольства Хмельницкого в Москву, просьбы о подданстве и ответные присылки из Москвы. – Временное охлаждение. – Усиленные просьбы после Берестечка. – Участие Выговского. – Содействие Никона.

 

Богдан Хмельницкий

Богдан Хмельницкий. Рисунок середины XVII века

Мысли о Московском подданстве, как сказано, давно уже бродили в умах православного западнорусского народа, терпевшего от польщизны, латинства и еврейства угнетение в своих самых насущных интересах и правах церковных, политических и экономических. Но сложившееся в течение веков различие культуры и общественного склада западнорусского от восточнорусского или собственно сравнительная культурная отсталость Московской Руси много мешали более сильному проявлению означенных мыслей. Все имущие и руководящие слои населения, подвергшиеся влиянию польской и отчасти западноевропейской культуры и привыкшие к политическим вольностям, естественно, смотрели свысока на грубую по их понятиям Москву и с некоторым страхом взирали на ее несокрушимый самодержавный строй и железную общественную дисциплину. Только неполноправные классы и простой народ, находившийся в угнетении, не разделяли этого страха и при случае обнаруживали явное тяготение к своей восточной соседке. Это тяготение или симпатии к единоверной Москве не раз проявлялись во время военных столкновений ее с Польшей. Когда же начались казацкие восстания и обнаружились невозможность бороться одними собственными силами, а потом и ненадежность всяких других союзников, в особенности страшная разорительность татарской или басурманской помощи, тогда упования народа и самого казачества все сильнее и сильнее стали сосредоточиваться на царе Московском. Но прежде, нежели та и другая сторона пришли к полному обоюдному соглашению, вопрос этот прошел разные стадии.

Когда началось восстание Хмельницкого, на Украинско-Московском рубеже как и на всем Польско-Московском пограничье происходили обычные в те времена столкновения по разным поводам. Во-первых, из Украины шел тайный или контрабандный привоз вина и запретного табаку, причем иногда происходили кровавые драки с московскими сторожевыми людьми. Воровские люди нередко прокрадывались из Украины за наш рубеж, производили грабежи, и опять уходили; за ними посылалась погоня, иногда успешная, иногда нет. Особенно озлобились черкасы (т.е. малороссийские казаки) за свои любимые пасеки, когда многие из них по новым межевым граням заключенного А. Киселем договора отошли к Москве, и пасечники эти выстрелами из пищалей встречали московских объездчиков. Вообще с весны 1648 года беспокойное состояние Украины выразилось и в заметном усилении разбоев черкас на соседних московских землях, судя по отпискам наших пограничных воевод, трубчевских, севских, путивльских, белгородских, хотмыжских, чугуевских и пр. Черкасы усердно поддерживали свою славу хищников и грабителей, приобретенную ими в Московском государстве в Смутное время. Так в июне этого года Белогородский воевода, донося об их разбойничьих нападениях, жалуется на своих станичников, т. е. сторожевых детей боярских, стрельцов и казаков, которые «живут оплошно и небрежно». И заключает свою отписку словами: «А от черкас, государь, стало воровство большое и о том писал к тебе государь я, холоп твой, преж сего». В то же время и от тех же воевод идут в Москву частые отписки с известиями и слухами о начавшихся громких событиях, т.е. о войне Хмельницкого с поляками. Известия эти добывались разными способами; для того служили посылаемые за рубеж лазутчики, конечно, снабженные благовидными предлогами: торговые люди, обоюдно ездившие в соседнее государство и притом на обеих сторонах русские; многие выходцы и беглецы из Украины, уходившие от польских и еврейских притеснений, между прочим, православные монахи, которых монастыри подвергались разорению и всяким насилиям, или просто малороссийские старцы, приходившие в Москву за милостыней; а с московской стороны монахи, ходившие на богомолье в Киев. Все эти лица или подвергались опросу пограничных воевод и дьяков, или опрашивались на Москве в Посольском приказе, а чаще и там и здесь. Немало помогали в деле известий и негласных сношений с Юго-Западной Россией и греческие духовные особы, которые обыкновенно через Киев и Украину приезжали в Москву также за милостыней. Приезжая в Западную и Восточную Россию, греки вообще сочувственно относились к борьбе казаков с католической Польшей, поощряли и благословляли их на эту борьбу. В числе их видим высшие духовные лица, например, известного уже нам иерусалимского патриарха Паисия, коринфского митрополита Иоасафа, назаретского митрополита Гавриила и др. Те же греки нередко служили посредниками в переговорах Богдана Хмельницкого с Московским правительством о подданстве Украины.

Но между тем как заезжее греческое духовенство, а также западнорусские священники и монахи жаждали сего подданства и видели в нем единственный якорь спасения для западнорусского православия, высшее малороссийское духовенство иначе относилось к воссоединению с Восточной Россией, и совсем не обнаруживало стремления к скорейшему его осуществлению, согласно со своими польско-шляхетскими симпатиями. Услуги высшего Киевского духовенства за все это время ограничивались удовлетворением последовавшей в 1649 году просьбы из Москвы: прислать несколько ученых старцев, которые бы хорошо знали языки эллинский и славянский, чтобы помочь делу исправления церковных книг. Для сего дела отправлены были старцы Киевобратского монастыря Епифаний Славенецкий, Арсений Сатановский и Дамаскин Птицкий. За удовлетворение своей просьбы царь послал щедрую милостыню в их монастырь игумену Гизелю, а также и самому митрополиту Сильвестру Коссову.

В начале восстания Хмельницкого само польское правительство извещало Москву о событиях на Украине и союзе казаков с татарами; причем на основании недавно заключенного договора напоминало обоюдное обязательство двинуть войско на помощь соседу в случае нашествия крымцев. Москва не отвечала отказом, но и не спешила действовать. Вообще поляков сильно тревожила мысль о том, как отнесется царь к событиям, особенно в трудное для них время наступившего бескоролевья и после первых побед Хмельницкого. Опасаясь московского вмешательства в пользу казаков, поляки прибегли к такому хитрому приему. Вдруг от севского воеводы в Москве получается основанное на некоторых польских источниках донесение, будто бы паны-рада не хотят выбирать Яна Казимира, так как Посполитая Речь хочет быть под рукой царя Московского, и будто бы этого особенно желают в Белой Руси, Киеве, Чернигове и Новгороде-Северском. Такое донесение должно было задеть молодого царя за чувствительную струну и обезоружить его по крайней мере на время бескоролевья. Любопытно, что и сам Богдан Хмельницкий отчасти поддерживал сию заманчивую идею. Он воспользовался посланцем московских воевод к Адаму Киселю, задержал его и отправил с ним на царское имя почтительное письмо, от 8 июня 1648 года, с известием об одержанных км победах, Желтоводской и Корсунской, и с выражением своего горячего желания, чтобы в его земле был самодержавным государем Алексей Михайлович; для чего предлагал немедленно «наступать, на государство», изъявлял готовность служить Царю всем своим войском и советовал не откладывать сего наступления. Тут еще нет речи о подданстве Малороссии собственно Московскому царю, а только о желании иметь его государем в самой Речи Посполитой, главное же получить от него помощь не только людьми, но и денежным жалованьем. Свое предложение идти вместе воевать ляхов Богдан и потом не раз посылал московским пограничным воеводам, а по поводу (неверных) слухов о предстоявшем будто бы соединении московских войск с польскими, упрекает Москву в измене православию и грозит Божьим Судом.

Царь Алексей Михайлович

Царь московский Алексей Михайлович. Конец 1670-х

 

Непосредственные сношения Хмельницкого с царем Алексеем Михайловичем начались, благодаря воздействию помянутого иерусалимского патриарха Паисия, который в бытность свою в Киеве в конце 1648 г. очень подружился с знаменитым казацким гетманом. Патриарх с прискорбием смотрел на его союз с басурманской ордой, убеждал прибегнуть к православному царю Московскому и предлагал свое посредничество; гетман тогда, после Пилявиц, по возвращении из-под Львова и Замостья, находился наверху своей силы и славы и потому сначала не особенно склонялся на убеждения патриарха. Но скоро он увидел, что надежды, почему-то возлагаемые им на благосклонные отношения новоизбранного короля Яна Казимира к казачеству, нисколько не оправдываются; что, напротив, польское правительство с новым королем во главе принялось за деятельные приготовления к подавлению казацкого восстания, для чего и пользуется заключенным перемирием. Тогда только Богдан согласился на предложение Паисия и отправил с ним в Москву полковника Мужиловского с несколькими казаками, как бы в качестве почетного провожатого, а в самом деле как своего посла к царю с просьбой о покровительстве и подданстве, что должно было оставаться тайной для поляков. В Москве полковника расспросили в Посольском приказе о цели его приезда и о том, что делается у казаков с поляками. Мужиловский рассказал о последних событиях на Украине, а относительно своего приезда хотел непременно объявить только самому царю. 4 февраля 1649 года царь с обычными церемониями принял гетманского посла в присутствии Паисия. Полковник положил к ногам государя письмо, в котором кратко излагалась история последнего восстания и польских неправд, а в заключение приводилось челобитье о царской помощи главным образом для защиты православной христианской веры. Челобитье изложено было в неопределенных выражениях и разногласило со словами Паисия, который говорил, что гетман желает поступить под державу Московского государя. Мужиловского задержали, а к гетману послали особого гонца за разъяснениями. Богдан отвечал, что казаки желают иметь его царское величество над собой государем православным и вновь просил ратных людей на помощь. Тогда Мужиловскому, назначенные для переговоров, боярин Пушкин и думный дьяк Волошенинов, объявили, что с поляками у нас заключен вечный мир и потому послать ратных людей нельзя. Вместе с тем, они посоветовали казакам послать к панам-раде и уговаривать их выбрать своим королем русского государя, а если король уже выбран, то просить у них согласия на поступление запорожского войска в царское подданство. Очевидно, в Москве еще не пришли ни к какому положительному решению относительно вмешательства в дела Малороссии и выжидали, что скажут дальнейшие события, потому и давали подобные невозможные для исполнения советы. В заключение московское правительство изъявило готовность посредничать между поляками и казаками, и в половине марта отпустило гетманского посла, наградив его со свитой государевым жалованьем, т. е. деньгами, сукнами, соболями и пр. Вместе с тем отправлен был первый непосредственный царский посланец к Хмельницкому Григорий Унковский, сопровождаемый подьячим Домашневым, с государевой грамотой и с подарками для гетмана и некоторых членов казацкой старшины.

Когда Унковский подъезжал к Чигирину, ему выслана была почетная встреча с Тимофеем Хмельницким во главе. Гетман прислал с извинениями, что по болезни сам не участвовал в этой встрече. Принимая потом посланца, он приложился к печати на грамоте. В ней повторялись помянутые выше советы. Гетман отвечал, что король уже избран и коронован и что государю следует теперь наступать на Литву. В происходивших затем переговорах Хмельницкий обнаружил школьные исторические сведения, рассуждая о прежнем единении православной Руси еще при Владимире св.; он настойчиво приглашал к общей войне с поляками и к отобранию у них Смоленска и других потерянных городов; говорил о своем союзнике крымском хане, который по окончании войны с поляками надеется в свою очередь с помощью казаков освободиться от турецкого ига. Не преминул гетман похвалиться тем, что на предложение хана идти вместе воевать Московское государство, он не только отказал, но и пригрозил соединиться с московским войском против крымцев, если они пойдут на государевы украйны. Посланец со своей стороны указал на отказ государя полякам, просившим о помощи на основании мирного договора, и на то, что государь, узнав об истреблении посевов саранчой на Украине, позволил ее торговым людям свободно приезжать в свои города для покупки хлеба и соли, а теперь дозволил им привозить в порубежные города свои товары беспошлинно. Жаловался московский посланец на Черкас, которые нападают на порубежное население, производят грабежи и всякие насилия, чего при Поляках не было. Гетман приказал писарю Выговскому послать грамоты порубежным начальникам, чтобы таких людей наказывали без всякой пощады. В последних числах апреля гетман отпустил Унковского с подарками и ответной грамотой. Сей последний во время своего Чигиринского пребывания успел собрать от разных людей всякие сведения (не всегда, впрочем, точные) о политических делах Украины, Польши, Литвы и других соседей, для чего щедро раздавал соболей, отпущенных ему из царской казны. Из своих расспросов он убедился, что малорусский народ, действительно, желает поступить в царское подданство, но такое дело пока оставлял на волю гетмана, который, как сказано выше, именно в это время пользовался наибольшим народным расположением.

Раз завязавшиеся переговоры гетмана с Москвой продолжались. Вместе с Унковским он отправил второго своего посла к государю, именно черниговского полковника Федора Вешняка, который повез грамоту гетмана с новой просьбой о помощи ратными людьми и принятии его в подданство с войском Запорожским. Гетман в подарок царю послал коня и лук. Вешняк был принят царем 5 июня, а 13-го он имел уже отпускную аудиенцию. Ему выдали почти такое же царское жалованье, как его предшественнику Мужиловскому и вручили грамоту, в которой царь похвалил усердие к нему гетмана, но о посылке ратных людей отвечал то же, что и прежде, т.е.: заключенное с королем Владиславом «вечное докончание нарушить немочно»; но без нарушения сего докончания, т. е. с согласия королевского величества, государь готов гетмана и все войско Запорожское «принять под свою высокую руку». Было в том же 1649 году и еще столь же неуспешное от гетмана к царю посольство, с которым ездил полковник Иван Искра; а из Москвы в конце этого года ездили в Чигирин гр. Неронов и подьячий Богданов с царской грамотой и соболями в подарок. Московское правительство, обеспокоенное известием о намерении крымцев напасть на его украйны, вновь хлопотало, чтобы гетман их не допускал до того. Гетман обещал, а с своей стороны просил впредь удерживать донских казаков от нападения на союзный ему Крым.

В это время переговоры Хмельницкого с Москвой приняли не особенно дружественный характер. Новые победы над поляками и Зборовский договор даже произвели некоторое охлаждение. Гетман повысил тон в своих сношениях с пограничными воеводами: они жаловались ему, что порубежные казацкие атаманы в письмах своих не соблюдают полного царского титула, что казаки насильно межи и грани портят, пашут, сеют и пасеки ставят на государевых землях; а гетман в ответ бранил воеводских посланцев и грозил воевать самое Москву за то, что она не помогла ему против поляков. «Вы де за дубье да за пасеки говорите, а я де и города Московские и Москву сломаю!» Так грозил Богдан, по уведомлению воеводских отписков. Мало того, говорил и такие непригожие слова: «кто де на Москве сидит и тот де от меня не отсидится». Очевидно, подобные угрозы произносились не в трезвом виде, и только словесно, а в письмах к воеводам соблюдалась возможная вежливость. Не оправдались пока и сообщаемые воеводами вести о намерении татар напасть на московские украйны, причем Хмельницкий указывал и, кажется, справедливо, на свою заслугу, что именно он удерживал басурман от сих нападений, о чем не раз просило его Московское правительство. Неудовольствие его на Москву, как указано выше, особенно обнаружилось в следующем 1650 и отчасти 1651 году, когда он не исполнил настоятельных домогательств о выдаче Тимошки Анкудинова и дал ему возможность ускользнуть из Малороссии.

Меж тем сношения Варшавы с Москвой продолжали носить дружественный характер. Для поляков, конечно, было чрезвычайно важно устранить вмешательство Москвы на украинские дела, а потому они явно перед ней заискивали и всячески старались помешать ее соглашению с мятежным казацким гетманом. Со своей стороны московское правительство с самого начала восстания держалось нейтралитета и предлагало только свое посредничество для восстановления мира с мятежниками. Молодому царю, по-видимому, очень понравился искусно пущенный поляками слух о возможности избрания его в короли; о чем были речи еще при заключении Поляновского договора. В Москве немало и серьезно носились с этим коварным слухом. Так, при отправлении в Варшаву гонцом дьяка Кунакова в декабре 1648 года, ему дан был наказ, в котором, между прочим, прямо предписывалось напомнить панам-раде о помянутых речах и подать им надежду на согласие государя. Когда же выбран был Ян Казимир, то новый король и паны-рада продолжали меняться с Москвой гонцами и посольствами и писать царю льстивые послания, где благодарили его за мирное расположение. Любопытно, что помянутый дьяк Кунаков после долгого пребывания в Варшаве, возвратясь в Москву, не только подал обстоятельные донесения о польских и малороссийских делах, но и привез с собой шесть печатных книг или, как он выражается, «тетрадей», которые относились к современным событиям и могли интересовать наше правительство. Подобные же книги вообще московские гонцы и послы обыкновенно приобретали в Польше; а в Москве потом тщательно в них разыскивали и переводили то, что касалось их обоюдных отношений, и особенно всякие неблагоприятные о нас отзывы или известия. Находясь в стесненном положении по случаю восстания Хмельницкого и его союза с татарами, поляки, естественно, по наружности оказывали московскому правительству дружелюбие. Но в Москву доходили известия и о другой стороне медали. Продолжавшееся мирное настроение и невмешательство молодого царя уже начинало объясняться поляками как признак нашей слабости и робости. Так, по донесению дьяка Кулакова, в октябре 1649 г., возвратившиеся из Москвы литовские послы в Смоленске вели такие речи, после которых шляхта, собранная здесь в осаду ввиду грозившей от москвитян опасности, теперь стала разъезжаться в свои маетности и предаваться обычным банкетам; причем похвалялась: «мы де боялись Москвы, а Москва де нас больше того боится».

Собиравшееся посполитое рушенье, поражение казаков под Берестечком и Белоцерковский договор произвели новый переворот в отношениях гетмана к соседям. Союз с татарами оказался не только дорог, но и не надежен; номинальное подданство Турецкому султану не принесло действительной помощи и не ограждало Украины от польских притязаний. Поэтому вновь завязывались сношения с Москвой, просьбы и переговоры о подданстве. Они велись отчасти особыми посланцами, отчасти посредством все тех же приезжавших в Россию за милостыней греческих духовных лиц, каковы помянутые выше митрополиты, назаретский Гавриил и коринфский Иоасаф, и разные старцы. (А иерусалимского патриарха Паисия турки утопили). Теперь в этих сношениях деятельное участие стал принимать самый доверенный человек гетмана, войсковой писарь Иван Выговский, который и отправлял в Москву грамоты не только от гетмана, но и лично от себя. Гетман и Выговский писали смиренные и заискивающие «листы» не только к самому царю, но и к его приближенным, каковы бояре Борис Ив. Морозов, постельничий Федор Мих. Ртищев, духовник царский благовещенский протопоп Стефан и думный дьяк Мих. Волошенинов. Московское правительство с своей стороны тщательно собирало все сведения о событиях в Польше и на Украине, особенно после Берестечка, ради которого нарочно посылало подьячих гонцами к гетману. Хитрый Выговский при сем даже пытался играть роль усердного московского доброхота, который не только хлопотал о принятии Украины под высокую царскую руку, но будто бы тайком от гетмана сообщал гонцам о всех делах и сношениях; передавал им копии с писем, полученных гетманом от соседних владетелей, и пугал намерением польского короля и крымского хана соединенными силами напасть на Московское государство, от какового нападения удерживает их только гетман Хмельницкий. Выговскому за усердие посылали из Москвы щедрые подарки и оказывали большое доверие.

В сентябре 1651 года видим в Москве гетманским посланцем одного из полковников, Сем. Савича, а в марте следующего 1652 г. Ив. Искру; последний, между прочим, просил позволения казакам от польского утеснения переселяться в царские порубежные города. На это ему отвечали в Посольском приказе, что для сего есть в Московском государстве «пространные, изобильные земли» по рекам Дону и Медведице; а если селить в порубежных городах, то будет оттого ссора с польскими и литовскими людьми. В конце того же 1652 года и в начале 1653-го посланники от войска Запорожского, войсковой судья Самуил Богданович с товарищи, уже ведут в Москве переговоры о желании Малой Руси быть под высокой рукой царя. Для переговоров с ними государь назначил боярина и оружейничего Гр. Гавр. Пушкина и дьяков, думного Мих. Волошенинова и посольского Алмаза Иванова. Боярин и дьяки подробно расспрашивали посланников о положении дел; а в заключение спросили, как они разумеют слова: «быть под высокою рукою царскою». Таким образом, практичная Москва не хотела ограничиться этой неопределенной фразой, а прямо поставила вопрос об условиях. Гетманские посланники затруднились определенным ответом и отозвались, что «о том они не ведают, и от гетмана с ними о том ничего не сказано, а ведает то гетман». Посольство хотя также уехало ни с чем; однако, обоюдные переговоры, очевидно, оживились и участились.

1653 год особенно отмечен частым обменом посланников между Москвой и Чигирином. В апреле видим в Москве гетманскими посланниками Бырляя и Мужиловского, которые, между прочим, тщетно просили о пропуске их в Швецию к королеве Христине. А в числе московских посланцев к гетману в этом году встречаем стрелецкого голову дворянина Артамона Матвеева и стольника Ладыжинского. Матвееву писарь Выговский, якобы тайно от гетмана, вручил писанные к Хмельницкому листы от турецкого султана, крымского хана, силистрийского паши и литовского гетмана Радивилла, а Ладыжинскому – письмо гетмана Потоцкого. Листы эти списаны и переведены в Москве; в августе обратно отправлены с новым посланцем, подьячим Ив. Фоминым, и вручены Выговскому вместе с соболями, которые пожалованы ему царем за его радение. Тому же Фомину Выговский, опять якобы тайно, передал и новополученные подобные же листы. Сам гетман, как оказалось, на ту пору «гулял по пасекам»; воротясь с этих прогулок, он принял посланца с большим почетом в своей слободе Суботове 17 августа. К этому времени уже выработались следующие обычаи при приеме царских посланников гетманом. Поданную ему царскую грамоту прежде чем распечатать, он поцеловал в печать; прочитав ее, опять поцеловал, «поклонился в землю средь светлицы на государской милости» И отдал грамоту писарю Выговскому. После того Фомин от имени государя спросил о здоровье гетмана, полковников и все войско Запорожское. Гетман и находившаяся при нем старшина низко поклонились, благодарили и повторили, что рады служить великому государю и во всем ему добра хотеть. Тут подьячий вручил гетману сорок соболей в 80 руб., да две пары добрых по 10 руб. пара, а Выговскому пару соболей также в 10 рублей (кроме сорока соболей в 70 рубл. и двух пар по 10 руб., которые вручил ему тайно от гетмана). Затем гетман перешел в другую светлицу, где заперся вместе с Фоминым и Выговским и втроем они совещались. Гетман указывал на свое трудное положение: вновь на него наступают. Он вновь просит великого государя принять под свою высокую руку «в вечное холопство» и помочь ратными людьми. Богдан напомнил, что стольник Ладыжинский, с которым они тоже совещались втроем, уже передавал им согласие на то великого государя. Фомин спросил, что известно им о великих и полномочных послах, князе Борисе Александровиче Репнине-Оболенском с товарищи, которых его царское величество отправил к королю по делам Украины. Хмельницкий и Выговский отвечали, что великие послы находятся под Львовом и вступили в переговоры с королем и панами-радой; но те их задерживают в ожидании, чем решится война с казаками. Гетман, между прочим, рассказал подьячему о недавнем походе сына своего Тимофея под Сочаву на выручку его тещи. Окончив совещание, Богдан позвал Фомина к себе на обед; тут он торжественно провозгласил царскую здравицу. На следующий день гетман вручил Фомину грамоту, написанную Выговским и запечатанную войсковой печатью, все с той же просьбой к царю. А на третий день, т. е. 19-го августа, Фомин был отпущен. Сам гетман приехал к нему на двор со своей свитой. На сей раз он был порядком выпивши; говорил, что идет в поход на поляков; что у него своего казацкого войска будто бы со 100.000, опричь татар, и со слезами повторял свое челобитье государю о принятии в вечное холопство и скорой помощи, хвастливо обещая уговорить к поступлению в такое же холопство своих друзей, крымского хана и мурз. А не задолго перед тем он чрез пограничных воевод давал знать в Москву, что если царь не внемлет его просьбам, то ему и войску Запорожскому ничего более не остается, как отдаться в подданство турецкому султану.

Выше мы сказали, что гетман и войсковой писарь обращались с просьбами о ходатайстве за Украину к разным лицам, приближенным к царю. Но такие просьбы как-то мало имели действия или эти лица не оказывали усердия в своем ходатайстве. Когда же среди приближенных самое высокое и влиятельное положение занял патриарх Никон, Хмельницкий и Выговский не замедлили устремить свои домогательства именно на патриарха. Так мы знаем, что они писали ему с Бырляем и Мужиловским, умоляя его стать за них ходатаем перед его царским величеством за войско Запорожское и за православную Русскую церковь, угнетенную латынами. Никон, очевидно, был взят за чувствительные струны. С Артамоном Матвеевым он отвечал, что не перестает ходатайствовать. И гетман, и Выговский, искусившиеся в сочинении умильных посланий, продолжали «низко и смиренно до лица земли бить челом Божиею милостию великому святителю, святейшему Никону, патриарху царствующего града Москвы и всея великия России, господину и пастырю, его великому святительству», умоляя его быть «неусыпным ходатаем» у «пресветлого царского величества», «да подаст руку помощи на врагов» «прескорейшею ратию своею великою государскою» и «да прибудет (войско Запорожское) под крепкою его великого государства рукою и покровом», и т. п. Именно с такого рода мольбами явился в Москву гетманский посланник Герасим Яцкович с товарищами в августе того же года, т. е. в то самое время, когда в Чигирине пребывал Иван Фомин. Царь принял их милостиво. Никон на сей раз ограничился приемом у себя и благословением посланцев гетмана, и хотя никакой собственной грамоты им не вручал, по всем признакам не без его влияния царь, наконец, решился покончить с полько-казацким вопросом и принять Малую Русь под свою высокую руку.

Согласно со своими традициями все делать не торопясь и осторожно, долго Москва не решалась удовлетворить просьбам гетмана и войсковой старшины; она все наблюдала и присматривалась к событиям и ждала, как выяснятся обстоятельства. Наконец, наступил момент, пропустить который и терять время на дальнейшее ожидание было бы большой и непоправимой ошибкой. Если Хмельницкий и войско Запорожское оказались почти в безвыходном положении, то и Москве грозила явная опасность не только упустить благоприятное время для воссоединения Малой России с Великой и затем с помощию первой воротить Смоленск и другие русские города, оторванные Сигизмундом III и Владиславом IV, но и быть готовой на новые потери. Ибо, подчинив себе вновь казаков, поляки не стали бы удерживать крымцев от нашествия на Московское государство, но, по всей вероятности, обрушились бы на него вместе с ними и с казаками; к чему уже давно подговаривал их Ислам Гирей. Все это было, конечно, обсуждено и взвешено в совете молодого государя вместе с ближними людьми и патриархом.

В начале сентября на отпуске гетманским посланцам было объявлено, что государь отправляет в Чигирин ближнего стольника Матвея Стрешнева и дьяка Мартемьяна Бредихина со своим «государским жалованьем» (с соболями для гетмана и старшины на 2352 рублей). В грамоте, которую, эти послы должны были вручить Богдану, было написано: «И о чем они тебе говорить учнут, и тебе бы в том им верить и к нам великому государю отпустить их не задержав». Они везли с собой согласие на просьбу Хмельницкого о принятии его под высокую государеву руку (если посольство кн. Репнина в Польшу окажется безуспешно). Но им пришлось довольно долго ожидать в Чигирине гетмана, который находился тогда в походе против поляков, Тщетно посланники требовали, чтобы их проводили к нему в войско. Гетман все еще сохранял тайну своих переговоров с Москвой и особенно не хотел их обнаружить перед своим союзником Ислам-Гиреем. Только по заключении Жванецкого договора и по возвращении гетмана в Чигирин, уже в конце декабря, Стрешнев и Мартемьянов вручили ему царскую грамоту и подарки; после чего были отпущены[1].



[1] О пограничных столкновениях, перебежчиках, контрабанде, обоюдных грабежах, вести о событии в Польше и восстании Хмельницкого, и сношения Хмельницкого с Москвою. Акты Юж. и Зап. России. III. №№ 108 – 331 (с перерывами). В Дополнениях к этому тому №№ 3 – 89. В Дополн. к IX тому №№ 3 – 11 и 23. Акты Моск. Госуд. II. № 467. Среди вестей встречается много слухов и предложений, на деле оказавшихся неверными. Любопытна между прочим отписка путивльского воеводы Плещеева от 5 июня 1649 г. Он извещает царя о большом наплыве казаков и мещан, уходящих из Украины и Литвы "блюдеся Поляков". Многие литовские люди живут под видом торговли хлебной и соляной. "И ныне, государь, в Путивле и Путивльском уезде литовских людей больше твоих государевых людей, и в смутное, государь, время от них какого дурна не учинилось". Воевода спрашивает указа, как поступать с этими выходцами. По поводу посольства полковника Мужиловского к царю и царского ему и его казакам жалованья, любопытно известие, что в Москве казаки показали свое буйство: они перепились и чуть не убили своего полковника, который спасся к Грекам, стоявшим с ними на одном подворье. (№ 250). Хмельницкий прислал в подарок царю коня и лук с полковником Вишняком. Аргамачья конюшня произвела их оценку (что было нужно для отдаривания): "жеребец темносер, лыс, белогуб, семи лет, грива направо, цена сорок пять рублей". "Луку цена три рубля с полтиною". (№№ 252 – 254). Это было в июне 1649 г, А в августе 1653 г. гетман, отпуская царского посланца подьячего Фомина, дарит ему то же самое: "лошадь да лук ядринский", кроме 25 ефимков (№ 343). Такой же обычай дарить коня и лук видим у Крымского хана (Машкевич. 416). Выписка из четырех изданных в Польше книг, оскорбительных для Московского правительства и народа (№ 313). Статья Востокова в Киевской Старине (1887. Август) "Первые сношения Б. Хмельницкого с Москвою". Основана главным образом на столбцах Сибирского приказа, хранящихся в Моск. Архиве Мин. Ин. Дел. Тут, собственно, о посольстве Мужиловского в Москву и Унковского к Хмельницкому. Превосходная и обширная диссертация В. О. Эйнгорна "Сношение Малороссийского духовенства с Московским правительством". М. 1899. Гл. I. О назаретском митрополите Гаврииле см. Палестинский Сборник. Вып. 52. Спб. 1900. Предисловие С. О. Долгова к "Повести о святых местах града Иерусалима, приписываемой Гавриилу назаретскому архиепископу". Акты Южной и Запад. России. VIII. Дополнения. №№ 3 – 39. Тут много неверных или спутанных известий о войне Хмельницкого с поляками. Образцы их см. в №№ 7 и 9. Любопытно, почему Крымцы были очень возбуждены против подданства Украины Москве: тогда "им от Московского царя житья не будет" (№ 13). Статейный список Григория Неронова и подьячего Богданова о посольстве их к Хмельницкому в октябре и декабре 1649 (№ 32). Из него узнаем, как жена гетмана обиделась на то, что сыновьям его дано по паре соболей, а ей ничего; тогда и ей дали пару в 10 руб. У Хмельницкого в это время видим двух писарей: Ивана Выговского и Ивана Кречовского. Богданов говорит о физических и умственных достоинствах царя и его "хотенья к рыцарскому строю". Хмельницкий сообщает, будто Крымский хан хочет освободится от турецкой зависимости с помощью казаков, и что Запорожское войско тогда пойдет в турецкую землю "зипун добыть". Переписка Хмельницкого с Никоном 1653 года в №№ 38 и 39. Тут же Выговский сообщает письмо литовского гетмана Радивила к тестю своему Василию Лупулу, чтобы тот убеждал Хмельницкого покориться Польше и дать сына в заложники. С. Г. Г. и Д. III. №№ 148 (посольство Ив. Искры от Хмельницкого в Москву), 156 (похвальная грамота Хмельницкому и всему войску Запорожскому с извещением о посылке ближнего стольника Стрешнева и дьяка Бредихина с государевым жалованьем). Акты Юж. и Зап. Рос. X. № 3. Тут 23 документа. В том числе статейный список с любопытными подробностями о посольстве Стрешнева и Бредихина, и их переговорах с Хмельницким и Выговским. Не желая долго ждать Хмельницкого, посланники тщетно хлопотали, чтобы их отвезли к нему; даже предлагали переодеться казаками, чтобы не возбуждать внимания. Но Чигиринский наказной полковник Томиленко не соглашался, под предлогом опасности от татарских загонов. В конце ноября их повезли было навстречу возвращавшемуся гетману на Корсунь и Умань. Но они разъехались с ним и, после долгих блужданий по разным городам, опять приехали в Чигирин. Тут их принял Выговский, сообщил им разные подробности о событиях и по обыкновению уверял в своей преданности и усердии к его царскому величеству.

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.