VI. Эпоха Вормсского сейма

 

Впечатление, произведенное делом Лютера в Германии. – Новые памфлеты Гуттена. – Отношение Лютера к Гуттену. – Отношение Карла к делу Лютера. – Продолжение Лютеровой полемики с папой. – Стойкость Лютера. – Вормсский сейм. – Вормсский эдикт. – Лютер в Вартбурге. – Распространение идей Лютера.

 

Портрет Мартина Лютера

Портрет Мартина Лютера. Художник Лука Кранах Старший, 1525

Девяносто пять тезисов сразу сделали имя Лютера необыкновенно популярным в Германии. До 1517 г. он был известен только в более тесном кругу своих виттенбергских почитателей, к которым принадлежал и сам курфюрст, его государь, и известность эта основывалась исключительно на его успешной деятельности проповедника. Лютер обладал счастливым даром убеждения, и искренность его обращений к слушателям, горячность, с какою он излагал им религиозное учение, убедительность его аргументов привлекали на его проповеди всегда большую толпу, теснившуюся у его кафедры и слушавшую его с напряженным вниманием. Девяносто пять тезисов появились как раз в то время, когда еще не успело улечься общественное возбуждение, произведенное гуманистическою борьбою с кельнскими богословами и их сторонниками, когда общество находилось еще под свежим впечатлением «Писем темных людей». В образованных кругах стали с большим интересом следить за полемикой между Лютером и его противниками. У Лютера явились и сторонники, взявшие на себя его защиту. Таков был, напр., виттенбергский же профессор, человек схоластического образования, Карльштадт, диспутировавший с Экком в Лейпциге; таков был гуманист Филипп Меланхтон (собственно Шварцерд), родственник и ученик Рейхлина, впоследствии помощник Лютера. Лейпцигский диспут сразу поднял Лютера на большую высоту в общественном мнении, а папская булла 1520 г. и страстные воззвания самого Лютера, выпущенные в том же году, делали его живым воплощением национальной и религиозной оппозиции Риму. Эти годы замечательны еще тем, что тогда происходило сближение между будущим реформатором, с одной стороны, и гуманистами и политиками с другой, сближение временное, не имевшее под собою прочной почвы, но весьма характерное для настроения, переживавшегося Германией перед самым началом революционного движения 1522–1525 г. В этом отношении особенно любопытно поведение Ульриха фон Гуттена, видевшего сначала в виттенбергских спорах монашескую грызню и возлагавшего надежду на то, что монахи во взаимной вражде уничтожат друг друга. Смелость, с какою Лютер выступил против папства, привлекла на его сторону Ульриха фон Гуттена. Мы уже упоминали об его памфлетах 1520–1521 гг., о его «Жалобе и увещании против непомерной и нехристианской власти римского папы». «Прежде, говорит он в этом памфлете, – я писал по‑латыни, которая не всякому знакома; теперь я взываю к отечеству, к немецкой нации на её языке – отмстить за эти дела» (zu bringen diesen Dingen Rach), Подобно Лютеру, который обращался к императору и христианскому дворянству немецкой нации, и Гуттен взывает к государям и правящим классам: «Надеюсь, говорит он, это сделают многие рыцари, многие графы и дворяне и многие граждане, также слишком много тяготящиеся этими делами в своих городах, чтобы мой призыв остался без ответа. Вперед, с нами Бог! Кто захочет остаться позади в таком деле? Я отважился – таков мой лозунг!» В другом памфлете («Оправдание») он писал, что всегда обращался к императору и государям с увещанием вступиться в дело, провести реформу, необходимость которой очевидна, ибо, доказывает он, должно опасаться, что если власти не вступятся, а бесчинства куртизанов и бездушных духовных лиц дойдут до крайности, то грубая толпа и бессмысленная чернь (gemeiner Hauf und das unsinnige Volk) восстанет и без смысла сокрушит все. Впоследствии Гуттен сам приглашал эту толпу и этот народ к действию, но пока он стоял на той же точке зрения, что и Лютер. Он тоже в послании к немецкому дворянству говорил, что когда реформы требуют светские государи, то церковь отвечает, будто светская власть не должна мешаться в церковные дела, – и выражал желание, чтобы Карл V занялся реформой. Только неудачный исход Вормсского сейма заставил Гуттена отказаться от надежды на проведение реформы сверху. В ту же зиму 1520–1521 г. Гуттен написал латинский диалог «Булла и буллоубийца», в котором драматически изображает борьбу буллы со свободою, влагая в уста последней такие слова: «На помощь, сограждане! Защитите угнетенную свободу! Неужели никто не решится вступиться за меня? Неужели здесь нет никого истинно свободного, никого стремящегося к добру, никого любящего право и справедливость, ненавидящего обман и преступление?» И Гуттен прибавляет, что «чей бы то ни был этот клич, он должен вступиться, раз он слышит призыв. Посмотрю, продолжает он, что там делается. Вижу, дело идет о свободе. Надо бежать. Что тут такое? Кто кличет? Свобода! Свободу угнетают, Гуттен! Это я, я зову!» В двух других диалогах («Предостерегатели») Гуттен выводит – в одном – Лютера, в другом – своего друга Зиккингена, разговаривающими с людьми, которые хоть и порицают злоупотребление римской церкви, но еще более порицают восстание против неё. Собеседник указывает Зиккингену, что все подымавшиеся против церкви кончали дурно. «А чех Жижка? спрашивает рыцарь. Он оставил после себя славу, что освободил свое отечество от ига, выгнал из всей Богемии недостойных тварей, ленивых попов и бесполезных монахов, имущества их частью возвратил наследникам жертвователей, частью обратил на пользу общественную и т. д.». На панегирик Жижке собеседник замечает, что Зиккинген, по-видимому, не прочь сам подражать Жижке, – и получает в ответ, что, «конечно, не прочь, если добром не удастся сладить». Памфлет этот писался, когда ход дел на Вормсском сейме не внушал нетерпеливому Гуттену особого доверия. Во время этого сейма, открывшегося 28 января 1521 г., Гуттен особенно волновался, издав, напр., еще две инвективы против бывших на сейме папских легатов. Лютера начинало смущать поведение его защитника, и он писал своему другу Спалатину, духовнику и старшему секретарю Фридриха Мудрого (бывшего одним из историков реформации): «Ты видишь, к чему стремится Гуттен, но я не хочу, чтобы евангелие отстаивали насилием и убийством; в этом смысле я и писал ему. Словом побежден мир, словом сохранялась церковь, словом же она и восстановится». Лютеру было также очень неприятно, когда под конец сейма в Вормсе явилось воззвание четырехсот рыцарей, соединившихся за Лютера. Он говорил, что тут действует хитрость его врагов, желающих его погубить, приписывая ему мятежные связи.

Ульрих фон Гуттен

Ульрих фон Гуттен

 

Прошло меньше двух месяцев после сожжения буллы, когда собрался в Вормсе сейм, на котором в первый раз присутствовал новый император. Лев X был, как это тогда же открылось, против избрания Карла V, и еще весной 1520 года поверенный императора Мануэль писал ему: «Ваше величество должны поехать в Германию и там оказать некоторую благосклонность некоему Мартину Лютеру, который находится при саксонском дворе и предметом своей проповеди внушает опасения римской курии». Но позднее, как было уже упомянуто, между Карлом V, и папой состоялась сделка: Лев Х должен был помогать императору против Франции, Карл же обязывался содействовать уничтожению ереси в Германии. Между тем борьба Лютера с папою продолжалась, и Лев X подтвердил проклятие смелого монаха новою буллою, которую последний издал с своими комментариями, могущими служить образчиком его полемики[2]. «Лев, епископ, гласила булла (епископ, как волк, бывает пастухом, ибо епископ должен поучать по закону спасения, а не изрыгать проклятий), раб рабов Божиих (вечером, когда мы пьяны, а утром мы прозываемся «господин всех господ»). Римские епископы, наши предшественники, имели обычай в этот праздник (чистый четверг) употреблять оружие правосудия (которое, по‑твоему – отлучение и анафема, а по апостолу Павлу – терпение, кротость и милосердие). По праву и обязанностям апостольским и для поддержания чистоты христианской веры (т. е. светских владений папы) и единства её, состоящего в единении членов с главою Христом и его наместником (мало одного Христа – другой нужен еще), чтобы сохранить святое общение верных, мы следуем древнему обычаю и мы отлучаем и проклинаем во имя Всемогущего Бога Отца (о котором сказано: Бог не посылал Своего Сына в мир, дабы судить мир) и Сына, и Святого Духа и по власти апостолов Петра и Павла и нашей собственной (и я тут тоже, говорит волк пожирающий, будто могущество Бога без него слишком слабо). Мы проклинаем всех еретиков (ибо они хотели обладать Св. писанием и требовали, чтобы папа был воздержан и проповедовал слово Божие)... и Мартина Лютера, недавно осужденного нами за подобную ересь, и всех его приверженцев и всех, кто бы они ни были, которые окажут ему какое-либо расположение (Благодарю тебя, любезный первосвященник, за то, что ты меня осуждаешь со всеми этими христианами; для меня это честь, что имя мое провозглашено в Риме в праздник так торжественно и теперь обходит весь мир с именем всех этих смиренных исповедников Христа)».

Император Карл V в молодости

Император Карл V в молодости. Художник Бернарт ван Орлей, 1519-1520

Когда Лютер был призван молодым императором и чинами империи на Вормсский сейм[3], многие сторонники будущего реформатора советовали ему ограничиться оппозициею против светской власти папы, не касаясь религии, и думали, что Лютер отречется от своих мнений. Но Лютер отвечал следующим образом Спалатину, ведшему с ним от имени Карла и Фридриха Мудрого переговоры о том, чтобы он отрекся от своего «Вавилонского пленения церкви»: «Ожидайте от меня всего, но только не побега и не отречения. Я не убегу и не отрекусь от своего сочинения и от своего учения, которое буду признавать до последнего дня, хотя и уверен, что собаки не успокоятся, пока не покончат со мною». Когда Лютер уехал в Вормс, то ему устраивали на дороге торжественные встречи: собирался народ, и Лютер проповедовал. Друзья, опасаясь, как бы с ним не приключилась в Вормсе какая-либо беда, советовали ему не ехать туда, но он отвечал: «если бы на дороге к Вормсу стояли костры, и их огонь доходил до неба, и если бы в Вормсе было столько чертей, сколько черепиц на крышах домов, то я и тогда бы поехал». Карлу, действительно, предлагали не исполнять данного Лютеру охранною его грамотою обещания не причинять ему зла, но Карл не согласился на это.

Время Вормсского сейма было самым блестящим моментом в жизни Лютера. Он не был еще основателем новой церкви, а отстаивал просто право человеческой личности, свободу совести, и его истинное величие на этом сейме заключалось в том, что он торжественно, пред лицом всего света, заявлял, что в жизни человека есть сторона, на которую не может посягать никакая земная власть. В Вормс на сейм съехалось много народа. По улицам не было почти прохода. Лютер пошел в ратушу, где происходили заседания, и солдаты должны были силою расталкивать толпящийся народ. Сначала (17 апреля) Лютер смутился было перед блестящим собранием и говорил нерешительно. Ему представили его сочинения, спрашивая, признает ли он их за свои. Оправившись от смущения, он отвечал, что от своих сочинений догматического содержания он не может отказаться, так как не находит в них ничего дурного, и самая булла папы находит в них много хорошего; что отречься от сочинений, в которых он восставал против злоупотреблений духовенства, значило бы с его стороны предать Германию грабежу, и что наконец, он не может отказаться также и от своих полемических сочинений, ибо это значило бы предоставить торжество своим врагам. Затем Лютер начал говорить против непогрешимости папы и соборов, но его прервали такими словами: «Ты не ответил на сделанный тебе вопрос. Ты здесь не для того, чтобы подвергать сомнению то, что было решено соборами. У тебя требуют прямого и ясного ответа, хочешь ли ты или нет отказаться?» И на это Лютер сказал: «Так как ваше светлейшее величество и ваши высокие власти требуете от меня простого, точного и ясного ответа, то я его вам дам без сучка и задоринки (dabo illud neque dentatum, neque cornutum). Вот он: я не могу подчинить своей веры ни папе, ни соборам, ибо ясно как день, что они часто впадали в заблуждения и даже в противоречия с самими собою. Значит, если меня не убедят свидетельствами из писания или очевидными доводами разума, если меня не убедят теми самыми местами, которые я привел, и если таким образом мою совесть не свяжут Словом Божиим, я не могу и не хочу отказываться ни от чего, ибо не подобает христианину говорить против своей совести». И затем, обращаясь к собранию, он произнес: «Hier stehe ich. Ich kann nicht anders. Gott helfe mir. Amen». Этот твердый ответ произвел впечатление на собрание, но только не на холодного Карла V, сказавшего, что его «этот монах не увлек бы в ересь». Во время речи Лютера слышались громкие одобрения. Ландграф Филипп Гессенский пришел к нему потом на квартиру и сказал: «Если ты считаешь, что дело твоё – Божие, стой твердо на своем». Имперские чины и общественное мнение были на стороне Лютера, и в виду этого Карл должен был его отпустить, дав ему приказ уехать домой. На возвратном пути устраивались Лютеру многочисленные овации, а сам он написал записку к другу своему, известному живописцу Луке Кранаху, в которой высказал свой взгляд на то, что случилось на Вормсском сейме: «Слуга твой, любезный кум, Лука! Я думал, что его величество соберет в Вормсе человек пятьдесят докторов богословия, чтобы убедить, как следует, монаха. Совсем нет. Твои эти книги? – Да. – Отказываешься ты от них? – Нет. – Так убирайся. Вот и вся история». Около того же времени он написал к Карлу V письмо, в котором проводил границу между повиновением Богу и повиновением государю. Мало-помалу из Вормса разъехались и князья, особенно расположенные к Лютеру, и никто не ожидал каких бы то ни было новых постановлений по его делу, как вдруг император предложил оставшимся еще князьям написанный папским нунцием Алеандром[4] эдикт, помеченный задним числом, дававший Лютеру двадцатидневный срок для отречения, а в случае его отказа налагавший на него опалу вместе с его последователями, друзьями и покровителями, сочинения же его обрекались на сожжение. 26 мая эдикт этот был подписан Карлом[5]. Еще ранее того покровитель Лютера Фридрих Мудрый, понимая, что жизнь реформатора находилась в опасности, задумал укрыть его на время. Когда Лютер возвращался домой, его схватили люди курфюрста и отвезли его в Вартбург. Разнесся слух, что Лютера похитили враги его, а он между тем проживал в вартбургском замке под именем рыцаря Георга. Здесь начал он свой перевод Библии на немецкий язык. Это дело не было совершенною новостью в Германии, так как переводы Библии, хотя и уступавшие лютерову по своим достоинствам, существовали уже раньше и были весьма распространены в народе. Предприятие Лютера, оконченное только через двенадцать лет, имело тем не менее большое значение для развития немецкого «литературного языка, не говоря о значении его для религиозной реформации, так как Библия стала теперь доступною для всех в прекрасном переводе. Здесь же начал он переводить на немецкий язык и еврейские псалмы, чем сильно двинул вперед развитие богослужебной лирики. Между тем религиозное движение, возбужденное проповедью и сочинениями Лютера, не только не улеглось, но даже стало принимать все более широкие размеры. Сторонники Лютера издавали полемические сочинения против его врагов; рыцари собирались для защиты дела оппозиции Риму; в городах происходили демонстрации в честь Лютера; сами князья уже начинали понимать, какие выгоды для усиления своей власти могут извлечь из борьбы с курией; даже некоторые духовные лица читали сочинения Лютера «ohne Verdruss», как выразился о себе базельский епископ, а другой говорил даже: «мы все лютеране», указывая этим на сходство собственных воззрений с учением Лютера. Но собственно для большинства немцев весь вопрос заключался в определении отношений нации к Риму, для Лютера же – в догматах веры, в силу чего Лютер и многие его приверженцы понимали дело реформации неодинаково. Основною чертою характера Лютера был своего рода консерватизм: он отделился от церкви медленно и постепенно: его приверженцы были решительнее, и они сразу порывали с католической церковью. Лютер пробыл в Вартбурге до весны 1522 г., а в его отсутствие в Виттенберге и других местах началось насильственное ниспровержение католицизма, заставившее его выступить уже умерителем начатой без него реформации.



Для истории общественного возбуждения в Германии около 1521 года см. August Baur. Deutschland in den Jahren 1517–1525 betrachtet im Lichte gleichzeitiger anonymer und pseudonymer deutscher Volks- und Flugschriften. – Jord. Deutschland in der Revolutionsperiode (1521–26). Сторонники Лютера: Jäger. Andreas Bodenstein von Karlstadt, – Schmidt. Melanchlon's Leben. – Hartfelder. Philipp Melanchton, als Praeceptor Germaniae. В 1897 r. no случаю четырехсотлетнего юбилея Меланхтона вышли соч. о нем Wilson'а, Deane (оба англ.). Kauffmann'a, Haupt'а, Sell'а и др. Более новый труд (1902 г.) о Меланхтоне написан Ellinherfswb. Cp. Kawerau. Die Versuche Melanchthon's zur katholischen Kirche zuruckzufuhren.

[2] Эти комментарии заключены нами в скобки.

[3] F. Boiler. Luthers Perufung nach Worms (1912).

[4] Hausrath. Aleander und Luther auf dem Reichstage zu Worms. – Pasquier. L'humanisme et la réforme: Jerome Aleandre.

[5] Kaltoff. Die Entstehung Wormser Edicts (1912).

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.