ЛЕКЦИЯ XX

 

(начало)

 

Крымская война и ее значение. – Характеристика императора Александра Николаевича. – Его воспитание и его политические взгляды и вкусы. – Влияние на него Крымской войны. – Первые шаги его царствования. – Настроение общества и отношение его к Александру в 1855–1856 гг. – Заключение мира и Манифест 19 марта 1856 г. – Речь дворянству в Москве.

 

Александр II

Александр II. Фото около 1870

Военные неудачи, испытанные Россией в Крымской кампании, обнаружившие в глазах всех несостоятельность политики Николая, явились, как известно, событием, предсказанным еще в 1847 г. Николаем Тургеневым. Чтобы предсказать это в 1847 г., надо было обладать немалою проницательностью и глубоким пониманием общего хода дела в России и Европе. До Крымской войны могущество русского правительства представлялось колоссальным, и даже правильность его системы представлялась почти непререкаемой не только в глазах самого императора Николая, но и всех его окружающих, включая в то число и наследника престола Александра Николаевича, будущего царя-освободителя. После быстрого подавления венгерского восстания превосходными силами Паскевича военное могущество России представлялось громадным и в Европе, и удивительно, как легко рушилось это могущество при первом же столкновении с регулярными силами цивилизованных государств, хотя силы эти вовсе, не были очень значительны. Впрочем, наша боевая неподготовленность стала обнаруживаться уже и тогда, когда мы имели врагом только одну Турцию. Мы не могли и ее победить сразу. Неподготовленность наша в серьезной войне сделалась еще более ясной, когда к Турции примкнули Англия, Франция, а затем и Сардиния.

Собственно говоря, несмотря на видимую внушительность коалиции, союзники высадили немного войска; тогдашние средства морской перевозки ограничивали для них возможность высадки очень большой армии, и союзниками было высажено всего около 70 тыс. войска. Но хотя у Николая Павловича вообще армии было около миллиона человек, мы не могли справиться с этими семьюдесятью тысячами – отчасти благодаря хаотическому состоянию военного хозяйства и отсталости нашего вооружения, отчасти благодаря отсутствию удобных путей сообщения, отчасти благодаря поразительному отсутствию подготовленных и привыкших к самостоятельному ведению дела военных вождей и генералов. Снабжение севастопольской армии производилось теми же способами и средствами, как снабжение армии в 1812 г.; количество потребовавшихся подвод, перевозочных средств, количество волов и лошадей было громадно и несоразмерно тому количеству запасов, которые доставлялись. Под тяжестью этой повинности южные наши губернии изнемогали и разорялись, а армия терпела во всем недостаток. Беспорядки усиливались страшным воровством и всякими злоупотреблениями, которые сильно увеличивали неизбежные государственные расходы.

Медицинские и санитарные части были поставлены также неудовлетворительно, и борьба с особенно развившимися на юге болезнями велась весьма плохо. Стратегические наши планы не выдерживали никакой критики. Тогда самым могущественным лицом в военных сферах был Паскевич и он испортил весьма много, так как, опасаясь вторжения со стороны Австрии, которая в благодарность за помощь, оказанную ей Николаем в 1849г., держала свои войска наготове, чтобы присоединиться к врагам России, Паскевич тормозил отправление вспомогательных военных сил в Крым. Князь В.И. Васильчиков (бывший начальник штаба в Севастополе) определенно говорил, что если бы Паскевич не замедлил посылкой помощи, то Севастополь можно было бы отстоять. Ниже всякой критики оказались действия и других сухопутных начальников: никакой инициативы, никакой самостоятельности проявить они не могли. Только сами войска оказались на высоте положения в отношении выносливости и мужества, которые проявились во всей силе, да немногие представители флота, воспитанные в школе адмирала Лазарева, проявили достаточно героизма и предприимчивости[1]. Но тем более оттенялась досадность наших неудач, ибо при наличности такого хорошего настроения войск при небольших сравнительно силах неприятеля мы не могли его одолеть на своей собственной территории, и слава русского оружия, которой мы привыкли гордиться со времен Екатерины, омрачилась необыкновенно быстро. Сам Николай Павлович, любивший в прежнее время оканчивать свои манифесты самонадеянными возгласами, как, например, в 1848 г.: «С нами Бог! Разумейте языци и покоряйтеся, яко с нами Бог!» – вынужден был понять теперь несостоятельность той системы, которую еще недавно он считал совершенно правильной, которой он посвятил все свои силы и благодаря которой склонен был считать себя великим историческим лицом. Николай Павлович почувствовал, что оставляет наследство своему сыну в расстроенном виде. Известно, что, благословляя Александра на смертном одре, он сказал: «Сдаю тебе команду не в добром порядке».

В это время, конечно, раскрылись глаза на несостоятельность этой системы и у всех мыслящих людей в России, так как происходившие внушительные события заставляли давать себе правильную оценку, которую невозможно было исказить или отвергнуть.

Что касается Николая Павловича, то можно сказать, что умер он как раз вовремя, потому что, если бы после севастопольской кампании ему пришлось еще царствовать, то ему пришлось бы отказаться прежде всего от своей тридцатилетней системы управления, а отказаться от нее для него было все равно что отказаться от самого себя. В этом отношении смерть являлась для него благом. Это сознавали даже близкие к нему люди...[2]

Наследник престола Александр Николаевич, однако, также совершенно не был подготовлен к той реформаторской деятельности, которая ему предстояла. В русской исторической литературе в этом отношении существует довольно много ложных легенд и неверных понятий.

Вообще, личность Александра II, царя-освободителя, благодаря историкам-панегиристам и наивным мемуаристам-современникам представляется обыкновенно как личность идейного реформатора, гуманно настроенного, желавшего, так сказать, в силу внутренних побуждений и склонностей провести те реформы, которые ему пришлось провести. Все это совершенно неверно, и освободить действительный ход событий от ложных представлений мне кажется в этом случае особенно важным, так как эти представления затемняют истинный ход того процесса, изучение которого является нашей главной задачей. Воспитателем Александра Николаевича был, правда, гуманный человек – Жуковский; он весьма желал внушить Александру свои гуманные взгляды на задачи правления, но ошибочно было бы представлять себе Жуковского каким-то либералом. Он был просто человек честный и в высшей степени добрый, и ему хотелось подготовить из Александра доброго государя, вроде Генриха IV, особенно в тех чертах, в каких Жуковский мог представлять себе тогда таких государей, как Генрих IV. Жуковский действовал в своей сфере чрезвычайно смело: он не усомнился прямо заявить родителям Александра, что если они хотят, чтобы из него вышел не полковой командир, а просвещенный монарх и чтобы в отечестве своем он видел не казарму, а нацию, то нужно отрешить его от той плац-парадной атмосферы, которая господствовала при дворе того времени. И надо сказать, что мать Александра сочувственно слушала такие мысли и что даже Николай Павлович позволял Жуковскому их высказывать и, по-видимому, терпеливо и снисходительно их выслушивал. Однако же в конце концов преодолели идеи самого Николая Павловича, а он определенно высказывал, что из будущего императора надо сделать прежде всего военного человека. Он считал, что это необходимо, что без этого Александр «будет потерян в нынешнем веке...» Правда, Николай Павлович считал, что и для военного человека не годится та военная обстановка, в которой когда-то воспитывали его самого; он желал, чтобы его сын был действительно военным человеком, хорошо понимающим настоящее военное, а не плац-парадное дело, и с соответственным характером, но в этом отношении он был бессилен воспитать Александра даже так, и в конце концов восторжествовали именно плац-парадные идеалы. Александр с самого детства получил к этим плац-парадным идеалам большую склонность; ему чрезвычайно льстило, что он еще мальчиком десяти лет мог хорошо гарцевать, мог хорошо произносить командные слова и щегольски проехать церемониальным маршем перед дедом своим, прусским королем, в Берлине. Впоследствии эти склонности и чувства глубоко вкоренились в нем, и он сделался не приверженцем идей своего воспитателя Жуковского, хотя, может быть, он и получил от него общую склонность к добру, а совершенным сыном своего отца, и когда в начале 40-х годов он, уже зрелым человеком, был приобщен к государственному управлению, то он оказался одним из убежденных почитателей системы Николая Павловича, несмотря на то что до него, как до наследника, легче доходили сведения об отрицательных результатах этой системы, нежели до самого Николая. Он никогда не пытался стать по отношению к этой системе на критическую точку зрения. Напротив, по мере того как Николай Павлович предоставлял ему более власти в разных государственных делах, он все более и более заявлял себя сторонником отцовской системы.

Надо даже сказать, что, когда с 1848 г, начался период резкой реакции, то реакционное настроение, охватившее Николая Павловича, охватило не менее сильно и Александра. Значительная часть реакционных мер того времени была проведена при участии и даже иногда по инициативе Александра Николаевича. Так, например, даже знаменитый бутурлинский комитет был организован не без его непосредственного участия[3].

Когда Николай Павлович издал знаменитый манифест 14 марта 1848 г., исполненный странных угроз по отношению к врагу, который вовсе не наступал тогда на Россию, то Александр собрал командиров гвардейских полков и вместе с ними устроил восторженную овацию по поводу этого манифеста[4].

Надо прибавить, что по отношению к крестьянскому делу цесаревич Александр Николаевич был даже правее Николая и во всех комитетах по крестьянскому делу, в которых ему пришлось участвовать, он неизменно поддерживал помещичьи права и интересы[5].

Поэтому когда он вступил на престол, то люди, близко стоявшие ко двору, думали, что теперь-то наступит настоящая дворянская эра. Противники крепостного права выражали сожаление, что теперь пропадает всякая надежда на движение в крестьянском вопросе (что видно из переписки Николая Милютина с Кавелиным); наоборот, крепостники готовы были торжествовать: им было известно, что Александр являлся определенным врагом инвентарей, проведенных в Юго-Западном крае; они знали, что именно благодаря ему удалось охранить в 1853 г. литовские губернии от распространения на них бибиковских инвентарных правил, несмотря на то что Бибиков тогда был министром внутренних дел и что правила эти были утверждены императором Николаем для Литвы еще 22 декабря 1852 г. На этой именно почве произошла тогда ссора между Александром и Бибиковым, и когда Александр вступил на престол, то первым министром, который потерпел крушение, был именно Бибиков. Бибиков был приверженцем Николаевской системы и большим самодуром, но в глазах всех он потерял место не как таковой, а как лицо, стоявшее в крестьянском вопросе на стороне крестьян в противность точке зрения самого Александра[6].

Таким образом, вы видите, что личные вкусы и личные убеждения и предрассудки императора Александра как будто не предвещали ничего особенно хорошего в отношении назревших преобразований и в отношении в особенности самого главного из них – отмены крепостного права. Мне кажется важным оттенить это обстоятельство потому, что оно особенно ярко рисует силу, непререкаемость и неотразимость того хода вещей, который в это время происходил; очень важно выяснить, что реформы произошли в данном случае не в силу стремления к ним государя, а почти наперекор его убеждениям, причем он должен был уступить развивающемуся социально-политическому процессу, так как он увидел, что если он будет бороться с этим процессом, как боролся его отец, то это может повести к развалу всего государства. Поэтому-то я считаю необходимым подчеркнуть, что все эти реформы начались вовсе не в силу гуманных идей, которые вложил в юного Александра Николаевича Жуковский. Александр сделался сторонником реформ не в силу своей симпатии к людям, произносившим в 40-х годах свои аннибаловы клятвы против крепостного права, а в силу прочно осознанного им в эпоху Крымской войны убеждения в необходимости коренных преобразований – ради сохранения и усиления мощи Русского государства, которая иначе, как уже сделалось ясным из событий Крымской войны, совершенно подточилась бы ходом вещей. Это, конечно, отнюдь не умаляет его заслуги и делает ее даже более важной и более ценной, поскольку он сумел стойко, мужественно и честно провести это дело, невзирая на все его трудности и не опираясь на внутренние свои склонности и симпатии, а стоя исключительно на точке зрения признанной им государственной нужды.

Надо сказать, что приступ к реформам не мог быть начат немедленно. Александр вступил на престол 19 февраля 1855 г. в самый разгар войны, и первым делом, которое ему пришлось ликвидировать, была Крымская война. Все силы и помыслы правительства, и общества были направлены на окончание тяжелой войны и заключение мира, к чему дали, наконец, возможность кое-какие успехи русских войск на Кавказе и в особенности стойкость их в Севастополе. Это дало возможность, в связи с утомлением самих союзников, начать мирные переговоры, не слишком позорные для России. После взятия Карса эти переговоры были начаты, и вскоре был заключен мир, не столь для нас тягостный, как можно было опасаться, по испытанным нами поражениям.

После заключения мира, в марте 1856 г., явилась возможность обратиться к исправлению внутренних дел. Во время войны в этом отношении Александр мог сделать лишь некоторые шаги, не требовавшие особых усилий, но обрисовывавшие в глазах всех его новое прогрессивное настроение. Такое значение имели отмена бутурлинского комитета, разрешение свободной выдачи заграничных паспортов и уничтожение стеснений, введенных в университетах после 1848 г.

Общество в этот момент отнеслось к этим первым проблескам либеральной политики совершенно так же, как общество начала царствования Александра I к его первым шагам. Настроение было совершенно оптимистическое, необыкновенно розовое и благодушное. Общество, в течение целого тридцатилетия испытывавшее страшный гнет и будучи еще ранее обессилено уничтожением своей лучшей части в лице декабристов, конечно, было очень принижено и не привыкло свободно выражать свои мысли. Господствующим чувством было чувство освобождения от гнета николаевского режима и то ожидание более либеральной политики, которое поддерживалось первыми мерами Александра.

Поэтому значение этих первых шагов правительства было такое, что личность Александра получила сразу ореол искреннего сторонника и друга либеральных преобразований. Всякая заминка и остановка в этого рода деятельности правительства отнюдь не ставилась в вину молодому монарху и тотчас же относилась к интригам и недоброжелательству окружавших его сановников. В то же время в самом обществе на первых порах очень мало проявлялось склонности к самодеятельности и инициативе. Привыкши всего ждать сверху, общество и теперь всего ждало от прогрессивного правительства, отнюдь не стремясь обеспечить за собой какие-нибудь права на участие в государственных делах. Замечательно, что те программы, которые от общества исходили в то время, были совершенно единодушны, – принадлежали ли они умеренным либералам, каким был умерший в октябре 1855 г. Грановский, или будущим радикалам, как Чернышевский, или безусловно свободным и искусившимся в политике во время европейских бурь 1848 г. людям, как Герцен, который жил на полной свободе в Лондоне, вне всякого давления русских условий. Все эти программы стремились, как скромно формулировал это в 1856 г. Чернышевский, к одному и тому же: все желали распространения просвещения, увеличения числа учащих и учащихся, улучшения цензурных условий (о полной отмене цензуры не смели и мечтать), постройки железных дорог – важнейшего средства к развитию промышленности, наконец, «разумного распределения экономических сил», под которым подразумевалось уничтожение крепостного права, но о чем еще не разрешалось высказываться открыто[7].

В рукописных записках того времени это выражалось и более прямо: говорили, что одною из первых нужд является отмена крепостного права, но и здесь это выражалось чрезвычайно скромно; именно: указывалась желательность постепенного уничтожения крепостного права без потрясения страны, как выражался Грановский в записке, напечатанной в 1856 г. Герценом в «Голосах из России»[8].

Сам Герцен выражался гораздо более ярко и гораздо более прямо, тем вдохновенным языком, которым он привык писать и выражаться, не подчиняясь никаким цензурным стеснениям в Лондоне. Но и его программа была очень скромна – он выразил ее в своем известном письме к Александру II, напечатанном в первой книжке «Полярной звезды» в 1855 г. Здесь Герцен говорил, что насущными нуждами России являются: освобождение крестьян от помещиков, освобождение податных сословий от побоев и освобождение печати от цензуры. Дальше Герцен не шел – он желал только облегчения гнета и пока не требовал даже конституционных гарантий.

Таково было настроение русского общества в самом начале царствования Александра II в 1855–1856 гг.

Как мы видели, император Александр II, несмотря на то что с 1848 г. он был охвачен весьма реакционным настроением, несмотря на то что он был и раньше, по-видимому, убежденным поклонником системы своего отца, – в момент Крымской кампании сознал, что коренные преобразования необходимы и что в числе этих преобразований самым крупным и первым по времени должна быть, несомненно, отмена крепостного права. Но пока длилась война, никакая серьезная работа в этом направлении не была возможна; все внимание и правительства, и общества сосредоточивалось тогда на судьбе Севастополя. На вопросе об исходе войны сосредоточивались, пока война продолжалась, все помыслы и все силы страны. Но это отнюдь не помешало правительству издать ряд таких распоряжений, которые имели отрицательно-либеральный характер и сводились к отмене реакционных указов и постановлений последних годов царствования Николая Павловича, ибо эти распоряжения не требовали никакой разработки. Ряд таких распоряжений Александр Николаевич сделал в первые же месяцы своего царствования, и таким образом общество могло, как мы уже отметили, вынести сразу же некоторое представление о либеральных и прогрессивных тенденциях нового императора, и те круги общества, которые склонны были представлять себе его реформатором, еще более утвердились в своем представлении и в своих оптимистических чаяниях..

Впрочем, у самого Александра обдуманной программы реформ в этот момент еще не было. Собственно, первым программным заявлением его можно считать те довольно неопределенного характера заключительные слова, которые были помещены в манифесте о мире. Они обратили на себя тогда общее внимание. Так как Парижский мирный трактат был заключен после несчастной войны и при обнаружившемся внутреннем расстройстве России, то можно было ожидать крупных уступок с нашей стороны враждебным нам европейским державам. В конце концов уступки эти не были так велики, как этого можно было опасаться. Нашей дипломатии удалось отстоять сравнительно почетные условия мира, пользуясь теми несогласиями и недоразумениями, которые возникли между Наполеоном III и Англией. Наполеон III, который затеял войну для того, чтобы ослабить могущество России, считал необходимым поставить этой кампании определенную практическую цель, и такою целью он ставил освобождение Польши или возвращение ее к полунезависимому конституционному устройству. Он опирался в этом на Венский конгресс и конституцию 1815 г. причем основательно думал, что если Польша будет восстановлена волею европейских держав, предписанною России, то это явится важным политическим прецедентом очевидного вмешательства европейских держав во внутренние дела и отношения Российской империи, чем, конечно, знаменовалось бы ее политическое ослабление.

Но английское правительство не было расположено к энергическому вмешательству в польский вопрос, и когда Наполеон это увидел, то он сильно умерил свой прежний воинственный пыл и довольно легко склонился к переговорам с Россией, начав даже закидывать соответствующие удочки там, где находились влиятельные русские дипломаты, – желая вызвать таким образом инициативу в открытии переговоров о мире с русской стороны. Князь А. М. Горчаков, тогда еще бывший посланником в Вене, очень удачно формулировал наше настроение весьма остроумной фразой, что Россия, будучи по необходимости нема, не будет, однако же, глухой, т. е. что хотя формально начинать мирные переговоры нам, как стороне, потерпевшей неудачу, неловко, но что мы отнюдь не будем от них уклоняться. Таким образом, переговоры нечувствительно начались, и, может быть, при тогдашнем настроении Наполеона, они бы повели к еще более благоприятным для нас результатам, если бы не вмешалась Австрия, которая и в этот момент, продолжая игнорировать услуги, оказанные ей Николаем в 1849 г., довольно крупно испортила наши международные шансы и значительно понизила успехи нашей дипломатии; но все-таки в конце концов Парижский конгресс, собравшийся в результате этих переговоров в начале 1856 г., кончился для нас относительно благополучно. Во всяком случае, из двух требований русской дипломатии – во-первых, чтобы не было назначено контрибуции, что считалось особенно унизительным для великой державы, даже независимо от тяжких финансовых, последствий для нас такой меры, и, во-вторых, чтобы не было умаления нашей территории, – первое было достигнуто, а устье Дуная, вопреки второму требованию, все-таки пришлось уступить Румынии[9].

Объявляя во всеобщее сведение об условиях заключенного мира, Александр в конце манифеста сказал, что эти уступки не важны в сравнении с тягостями войны и с выгодами мира и заключил манифест следующими знаменательными словами: «При помощи Небесного Промысла, всегда благодеющего России, да утверждается и совершенствуется ее внутреннее благоустройство; правда и милость да царствует в судах ее; да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодами трудов невинных...»[10].

Программа внутренних преобразований, подразумевавшаяся в этих словах, вполне соответствовала настроению русского общества и его стремлениям и надеждам, проснувшимся с переменой царствования.

Последние слова приведенной фразы довольно ясно намекали на грядущее уравнение в положении различных сословий и могли, разумеется, толковаться как намек на уничтожение или ограничение крепостного права. Эти слова вызвали, естественно, среди тогдашних крепостников большую тревогу. Поэтому граф Закревский, московский генерал-губернатор, один из врагов замышлявшихся преобразований, просил Александра, в бытность его в Москве, чтобы он успокоил дворянство относительно тех тревожных слухов, которые в то время распространялись. Александр согласился, но произнес при этом такую речь, которой никак не ожидали ни Закревский, ни другие окружавшие императора лица. Александр сказал, что он не думает отменить крепостное право тотчас, так сказать, одним почерком пера, но что при настоящем положении оставаться, очевидно, нельзя и что лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать, пока оно начнет отменяться само собою снизу, и закончил указанием, что дворянство должно подумать о том, как бы исполнить эти слова[11].

Эта речь была так неожиданна для всех, что даже министр внутренних дел Ланской, когда ему передали о ней, сперва этому не поверил и уверился только тогда, когда ему сказал об этом сам Александр, прибавив, что он не только действительно произнес эту речь, но что о сказанном и не жалеет.



[1] Все изложенные обстоятельства довольно хорошо выяснены в сочинениях военных историков: генерала М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 гг.». СПб., 1877 (особенно тома II–IV) и генерала А М. Зайончковского «Восточная война 1853–1856 гг. в современной политической обстановке», т. I, в котором выяснено состояние русской армии к началу этой войны.

[2] По-видимому, даже императрица Александра Федоровна. Срав. у Барсукова сведения, полученные от близких к царской фамилии сфер: «Жизнь и труды М. П. Погодина». Т. XIII. С. 392. Сведения эти я приводил в книге своей «Общественное движение при Александре II (1855–1881)». М„ 1909. С. 14.

[3] Срав. у Я. К. Шильдера «Император Николай I в 1848 и 1849 годах» приложение ко II тому его книги «Имп. Николай I, его жизнь и царствование», стр. 632 и след. Срав. также переписку Александра Николаевича с его бывшим воспитателем В. А. Жуковским, напечатанную в «Русск. архиве» за 1885 г., кн. I–VIII.

[4] У Шильдера, там же.

[5] Подробнее см. в моих книгах: «Крестьянская реформа». СПб., 1905 г. и «Обществ, движение при имп. Александре II». М., 1909, а также в книге «Освобождение крестьян. Деятели реформы» изд. «Научного слова». М., 1911, стр. 12 и след.

[6] Срав. «Материалы для биографии кн. В. А. Черкасского», изд. кн. О. Н. Трубецкой. Т. I, стр. 57. М., 1901; Барсуков, наз. соч., т. XIV, стр. 122 и след.

[7] Современник за 1856 г., № 6 («Заметки о журналах»).

[8] Голоса из России, ч. I (Лондон, 1856); «Мысли вслух об истекшем тридцатилетии России», стр. 130, 2-е изд., 1858.

[9] Эти переговоры подробно изложены в книге Татищева «Император Александр II, его жизнь и царствование». СПб., 1903, т. I, стр. 174–206.

[10] Высочайший манифест 19 марта 1856 г.

[11] Текст этой речи см. в записках Я. А. Соловьева в «Русск. старине» за 1881 г., т. XXVII, стр. 228–229.

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.