Н. И. Костомаров – «Бунт Стеньки Разина»

 

(продолжение)

 

XVI

 

 

Выше сказано, что когда Стенька отправился под Симбирск, в Астрахани остался начальствовать атаманом Васька Ус, или Чертоус, и с ним двое старшин, Иван Терский и Федор Шелудяк. Васька Ус был главный атаман донских казаков, овладевших Астраханью, наместник батюшки Степана Тимофеевича, и представлял собою верховную власть, а последние были старшины над астраханцами, которые сверх этих старшин имели еще подначальных последним: есаулов, сотских, пятидесятских и десятских, как водилось на Дону, в казачестве. Терский пристал к мятежникам под начальством Васьки Кабана, присланного с шайкою из Астрахани.

Чрез несколько времени городовое начальство в Астрахани переменилось. Астраханцы, по сознанию Федьки Шелудяка, впоследствии поссорились с ним за ограбленные животы и хотели было его убить. Он убежал в Царицын. Иван Терский ушел на Дон. Старшинами были выбраны Иван Красулин, бывший стрелецким головою, и Обаимко Андреев.

Вскоре после отхода Стеньки, 3-го августа, произошло в Астрахани кровопролитие: покончили еще несколько уцелевших в первые дни резни и отмеченных народною ненавистью. В числе их был государев дворцовый промышленник Иван Турчанинов. Спасаясь от гибели, он спрятался в палатах митрополита. Мятежники искали его там и не нашли, и разъяренные на архипастыря за то, что скрывает осужденных злобою толпы, ворвались к нему с неистовством и кричали:

– Ты угождаешь боярам, а не нам; коли так, так и тебе не уцелеть, и людей твоих домовых всех перебьем.

Вдоволь набуянивши, они ушли, а приказные и домовые люди митрополита сошлись около своего владыки.

– Ныне ночью, – сказал он, – было мне видение; вижу: стоит палата вельми чудна и украшена: в той палате сидит предобрий боярин Иоанн Семенович и с ним сын его Борис Иванович и брат Михайло Семенович; и сидят они все трое вместе, и пьют питие, сладкое паче меда, а над главами их сияют златые венцы, украшенные камением многоценным. Велели они и мне сесть в той же палате, только не с ними вместе, а поодаль, а питья мне не дали; говорят промеж себя, он еще к нам не поспел.

Рассказав это, архипастырь вздохнул и произнес: «Еще не пришел час мой!» И долго он плакал, тряся головой. У него постоянно тряслась голова. Когда он был еще восьми лет и жил в Астрахани, месте своей родины, тогда Астрахань была в руках Марины и Заруцкого: казаки ударили восьмилетнего мальчика по голове, и оттого тряслась у него голова до настоящего времени.

Время проходило. Стенька был разбит и бежал. Его сообщники, одни за другими, бросали непривычное оружие и расплачивались за свое увлечение виселицами, кнутами и присягами. Царские милостивые грамоты повсюду приглашали мятежников к повиновению и обнадеживали их прощением.

2-го ноября к митрополиту явился татарин Еимамет Мурза Енаев с табунными головами и с татарскими сотниками, и вручил царскую грамоту. Ее тайно привез уздень черкесского князя Каспулата Муцаловича, постоянно верного слуги России. 3-го ноября после заутрени, еще за два с половиною часа до света, митрополит призвал к себе своего сына боярского Петра Золотарева, прочитал ему грамоту и со слезами сказал:

– Велик и милостив государь, долготерпелив и ждет обращения изменников. Возьми эту грамоту и спиши с ней три списка; если воры отымут у меня подлинную грамоту, то останутся списки; один список положу в соборной церкви в алтаре, другой – в домовой церкви, а третий – у себя оставлю.

Петр Золотарев списал один список и стал с него списывать еще два, а митрополит позвал своего ключаря Федора Негодяева, показал ему грамоту и сказал:

– Спиши список с этой грамоты и ступай с ним к Вознесенскому игумену Сильвестру, возьми его с собою и иди с ним к есаулу Андрею Лебедеву с товарищами его; уговаривайте его, чтоб он также свою братью воров уговаривал; а как настанет день, я прикажу заблаговестить и созову всех астраханских людей, чтоб уведали они милость государскую.

Ключарь отправился к Вознесенскому игумену Сильвестру, взял его с собою, и оба пошли к есаулу. Между тем, рассветало, и благовест в соборе оглашал народу что-то важное, необыкновенное. Но только немногие шли в церковь по этому зову: все тогда находились под страхом произвола атамана и старшин. Поняв, что благовест призывает не к обычному богослужению, одни вовсе не выходили из домов, другие же спешили не в церковь, а на атаманский двор принять от атамана приказ, как поступать в предстоящем случае; а двор атаманский в Астрахани тогда был местом народного собрания.

Есаул Лебедев вместо того, чтоб объявить своей братьи так, как наказывал митрополит, пришел также во двор и сказал казакам:

– Митрополит, по наущению бояр, со своими попами да с дворовыми людьми, да с детьми боярскими, складывает какие-то грамоты и хочет нас всех руками отдать боярам.

Васька Ус не пошел в церковь, а послал туда других.

По приказанию митрополита, ключарь облачился в священническую одежду и стал на амвоне. Митрополит стоял подле него и всенародно вручил ему грамоту.

Ключарь начал читать ее. Грамота была невелика: всего на одном столбце написана мелким письмом и отправлена из казанского дворца. В ней государь велел уговаривать мятежников, чтоб воры и клятвопреступники астраханские жители принесли вины свои Богу и великому государю, и добили ему челом, и чтоб также донские казаки принесли вины свои государю.

Прочитав грамоту, священник отдал ее в руки архипастыря, а митрополит стал было, сообразно грамоте, уговаривать мятежников, но они, с мрачным лицом выслушав грамоту, не дали митрополиту проповедовать и бросились на него с криком:

– Подай, подай сюда грамоту! – и вырвали ее у него из рук.

– Еретики! клятвопреступники! изменники! – загремел митрополит.

– Чернец ты этакой! – кричали мятежники: – знал бы ты свою келью! А тебе что за дело до нас?

– Знаешь ли ты раскат? – спрашивали другие.

– Посадить его в воду! – кричали третьи.

– Нет, в заточенье его! – говорили четвертые.

Они отправились с грамотою к атаману.

На другой день мятежники пришли на митрополичий двор и увели с собою ключаря. Ему связали назад руки, поставили в кругу и начали бить палкою, приговаривая:

– Говори, кто грамоту писал! Сознавайся, что вы, попы, с митрополитом да с домовыми детьми боярскими сами ее сложили.

– Нет, – говорил ключарь, – грамота прямая, государева грамота, из Москвы прислана.

– А есть у митрополита с этой грамоты списки?

Ключарь не вытерпел побоев и сознался, что митрополит оставил у себя три списка с этой грамоты.

– Побрать у него все списки, чтоб не смущал народа! – решили в круге, и на другой день послали к митрополиту есаула. Упорствовать было невозможно: есаул требовал списки нечестью, и митрополит отдал все.

Прошла зима. Восстание, произведенное Стенькою в украинных городах, улеглось. Астрахань продолжала управляться его сообщниками. Они не унывали. Федька Шелудяк помирился с астраханцами и из Царицына собирался отправляться по Волге вновь раздувать потухший огонь бунта. Исходил великий пост. В день великой пятницы, 21-го апреля, явился к митрополиту  астраханский стрелец Ганка Ларионов Шелудяк с татарами и сказал:

– Юртовские татары привезли из Москвы государеву грамоту и стоят за Волгою: не смеют они в город войти.

Митрополит очень обрадовался. Он знал, что рано или поздно законная власть возвратит себе Астрахань, но желал достичь этого путем мирным и счастливым для астраханцев. Он любил свою родину и хотел, чтоб земляки его не пострадали и избавились от убийств и разорений – неминуемых следствий насильственного взятия города. Он призвал к себе соборного священника Иоанна и сказал:

– Еще не истощилось милосердие великого государя. Иди, вместе с человеком, известившим нас о царской грамоте, к воровским астраханским старшинам Ивану Красулину и Обаиму Андрееву, и скажи им, что государь опять прислал милостивую грамоту; пусть они обратятся к истине и придут ко мне для совета.

Священник пошел, и чрез несколько времени воротившись снова к митрополиту, сказал:

– Старшины стоят на базаре; там много народа; я звал их, но они не пошли.

– Так я сам к ним пойду, – сказал митрополит, и, опираясь на свой пастырский посох, пошел пешком из кремля, через Пречистенские ворота, в Белый Город, где собирался базар. Тогда была большая торговля на рынке, как обыкновенно бывает перед большими праздниками.

Увидя владыку, народ, естественно, столпился около него. Он говорил:

– Православные христиане! Мне учинилось ведомо, что есть к вам милость великого государя, его государева призывная грамота; татары привезли ее и стоят за Волгою, а я не смею принять от них государеву грамоту, потому что вы меня первою государевою грамотою поклепали, будто я сам с властями да с попами ее сложил и писал у себя дома. Поезжайте сами, возьмите и привезите мне. А великий государь многомилостив: вины вам отдаст.

Тут подошли старшины и закричали на народ:

– Не смейте без атамана!

– Мы не смеем без атамана... – с робостью повторили те, которые внутренне готовы были исполнить поручение митрополита.

Митрополит отправился назад, и при дверях собора встретили его атаман Васька Ус и есаул Топорок. Вероятно, услышав, в чем дело, они шли к нему. Между ними завязалась перебранка.

Дерзок был на речи и Васька Ус, но Топорок еще задористее. Он так раздражил митрополита, что тот замахнулся на него посохом и крикнул:

– Вор ты, враг окаянный, еретик беззаконный!

Казаки подняли шум и крик, наконец, обругав митрополита, ушли от него.

На другой день, в великую субботу, утром, явился к митрополиту есаул.

– Подай грамоту! – сказал он.

– У меня нет грамоты; она за Волгой у татар, – отвечал митрополит.

Другой раз пришли к нему и сказали:

– Если ты не отдашь грамот, так мы всех людей твоих побьем и самому тебе от нас достанется.

Государевы грамоты, – отвечал архипастырь, – у татар за Волгой. Пошлите за ними сами, кого знаете, и возьмите.

Казаки составили круг и решили послать за грамотами. Ездил за ними Иван Овчинников и привез в двенадцать часов в соборную церковь. За ним приехал туда и Васька Ус со старшинами.

– Видите, – сказал митрополит, – я не составлял сам. При вас распечатаю.

Он распечатал грамоты при атаманах. Они глядели пристально. Потом митрополит приказал читать вслух.

Но атаман и старшины перебили его и сказали:

– Нам здесь нечего делать. На то есть у нас круг. Мы пойдем в круг.

И вышли из собора.

Митрополит взял с собою священников, детей боярских и дворовых людей и отправился за ними в круг, держа в руках две грамоты.

Он велел читать их соборному протопопу Иоанну. Сначала прочитана была грамота к астраханцам и отдана Ивану Красулину, как городовому старшине; потом прочитана другая, к митрополиту. Обе были слово в слово сходны.

По прочтении грамот голоса закричали:

– Вольно им писать – боярам самим! Коли б эта грамота была прямая государева, она была бы за красною печатью. А вося он, митрополит сам сложил ее с властями да с попами.

– Эх, тужит по нем раскат! – говорили другие.

– Да еще осталось до того раската! – подхватили третьи. – Не те дни теперь захватили, а то б он узнал у нас, как атаманы молодцы смуту чинят! вся беда и смута от него: он переписывается и с Тереком, и с Доном; по его письмам и Терек, и Дон от нас отложились!

Как ни зловещи были эти угрозы, но митрополит не испугался и, обратившись к астраханцам, говорил:

– Астраханские жители! велено по грамоте великого государя перехватать донских воров и посадить в тюрьму до указа великого государя, а вам принести свою вину великому государю. Он, государь, многомилостив, вины вам отдаст, а вы положитесь на меня; я стою за тем, что государь вас, окаянных, ничем не велит тронуть.

Казаки с бешенством подошли к нему и кричали:

– Как? воров донских? Кого нам хватать? Кого нам сажать в тюрьму? Мы все ведь воры. Возьмите-ка, – кричали они потом, – возьмите-ка самого митрополита, да посадите в каменную будку.

– Полно, полно! – останавливали другие толпу, – теперь пристигла святая неделя – не годится! Ох, мы б тебе дали память!

– Отдай мне грамоту! – сказал митрополиту Иван Красулин.

– Хоть бы пришлось мне здесь и помереть, не отдам! – сказал митрополит. – У тебя есть такая же государева грамота.

Уважение к святой неделе в народе помешало начальникам наложить в то время руки на митрополита.

Прошла Пасха. Как видно, нетерпеливо ожидали ее конца враги митрополита, чтоб приняться за него. В Фомино воскресенье, после обедни, составился круг. Атаман послал за ключарем. Он в тот день только что отслужил обедню.

– Кто складывал эти грамоты и кто писал их? Признавайся! – говорили казаки.

– Складывать их было невозможно, – сказал отец Федор, – вы сами знаете, что они не составные, когда сами же взяли у татар, которые сюда их привезли.

Он прибавил несколько укорительных выражений. Казаки заволновались, и атаман приказал казаку Чеусу повести священника за город и изрубить.

Приговор был исполнен.

Круг не расходился. Потребовали еще двух митрополитовых детей боярских: Семена Трофимова и Феодора Владыкина. Их взяли очень неуважительно, притащили в круг и начали допрашивать:

– Кто у вас с митрополитом складывает грамоты? кто с московскими боярами списывается?

Дети боярские стали было отрицать обвинения, но казаки закричали:

– На вас есть извет. Извещал нам в круге казак Оська Серебренников. Подайте сюда Оську!

Оську Серебренникова поставили в круг. Оська Серебренников закричал громким голосом:

– Вы с вашим митрополитом, у него в келье, составляете ложные воровские письма, а митрополичьи люди ведают про всякие письма, что митрополиту пишут, и откуда получают!

– Пытать их, жечь на огне! – кричали в круге.

– Нет, изрубим их! – говорили другие.

– В воду посадить! – шумели третьи.

– Да что из того будет, что их рубить и казнить? – отозвались четвертые. – Их казним, а у митрополита будут иные писцы; пора б нам приняться за самого митрополита. Убьем-ка его, так у нас, в городе, смуты не будет.

Детей боярских посадили под караул в воротных башнях, но чрез четыре дня отпустили.

Слыша между тем плохие для себя вести, казаки составили приговор, где обязывались упорствовать в своем деле. Иван Красулин с товарищами понес приговор митрополиту и требовал, чтоб он подписал его.

Митрополит отвечал:

– Я такого воровского приговора не подпишу, а одно скажу вам: отстаньте вы от своего богопротивного воровства, обратитесь к истине и принесите повинную великому государю!

Он начал поучать его, приводя доказательства из священного писания; но казаки отвечали невежливою бранью и ушли. Ненависть к митрополиту усилилась.

Федор Шелудяк был тогда с войском в Царицыне и узнал подробнее, что Дон решительно отложился от их партии; Терек тоже. Отовсюду приходили вести о падении их дела. Между тем, из Астрахани написали к нему о митрополите. Он послал в Астрахань казака, извещал казачий круг, что и сам слышал, как митрополит им вредит, и приглашал казачество разделаться с ним.

11 мая астраханцы получили это известие и собрали круг. Старшинами были тогда: Иван Красулин, Дмитрий Яранец, да Феофил Колокольников. Они послали трех человек: Степана Севрина, астраханского посадского, и двух есаулов, Кабанова и Бешлеева, звать митрополита.

Было время перед обедней. Совершалась проскомидия. Митрополит был в храме.

Вошедши в церковь, два есаула сказали митрополиту грубо:

– Иди в круг: тебя зовут.

К этому они прибавили несколько невежливых выражений.

Митрополит отвечал:

– Добро; пойду, только облачусь в святительскую одежду.

Он вошел в алтарь и стал облачаться, а посланные вышли из церкви и стали на паперти. Показалось им что-то долго.

– Что это? – сказал один из них, – митрополит уж не заперся ли с попами в алтаре?

– Пойдем-ка в круг, – сказал другой, – скажем, что нейдет, так и нёчестью вытащат из церкви!

Но митрополит вдруг вышел в полном облачении, в митре, с крестом в руках. За ним шли: его крестовый священник Ефрем, священник его учуга Иосиф, по прозванию Оселка, соборные священники и протодьякон. Раздался благовест в большой колокол, сзывавший всех приходских священников. Некоторые из них пошли, но уже не были допущены в круг, не успев пристать к митрополиту; другие попрятались: они предвидели, что добром не кончится.

Митрополит отправился в казачий круг. Его с священниками поставили посреди, перед атаманом Ваською Усом, который стоял с знаками своего достоинства.

Митрополит обратился к нему и сказал:

– Зачем вы звали меня, воры и клятвопреступники?

Васька вместо ответа обратился к прибывшему от Шелудяка казаку Коченовскому:

– Что ты стал? Выступайся, с чем приехал от войска! Говори то перво!

Коченовский говорил митрополиту:

– Я прислан от войска с речами: ты, митрополит, переписываешься с Тереком и с Доном, и, по твоим письмам, Терек и Дон отложились от нас.

– Я с ними не переписывался, – отвечал митрополит, – а хотя бы и переписывался, так это ведь не с Литвою и не с Крымом; я и вам говорил, и теперь говорю, чтоб вы от воровства отстали и вины свои принесли великому государю.

Несколько голосов завопили:

– Что, он таит свое воровство, не переписывался будто? Какой правый человек! Что он пришел сюда, в круг с крестом? Мы ведь и сами христиане, а ты пришел будто к неверным.

– Снимайте с него одежду, братцы! – закричали злейшие его враги.

Но тут один казак, по имени Мирон, выступив из кругового ряда, заслонил собою митрополита и сказал:

– Что это вы, братцы? опомнитесь! на такой великий сан хотите руки возложить! Нам к такому великому сану и прикоснуться нельзя!

Стоявший близ него казак Алексей Грузинов не дал ему продолжать: заревев неистово, кинулся он на Мирона, схватил за волосы и потащил за круг; за ним бросились другие казаки, начали колотить Мирона и убили его, а потом опять сомкнулись в круг, около митрополита.

Замечание убитого Мирона пробудило в казаках уважение к святительскому облачению. Они рассудили, что мучить и терзать митрополита можно, но прикоснуться к его саккосу – точно грех.

– Вы! – кричали они на священников, – снимайте с митрополита сан. Снимай ты! – крикнули они на отца Ефрема и толкали его.

Ефрем не решался тронуть митрополита, тем более, что разоблачать была, и по церковному чину, не его обязанность.

– Берись ты! – кричали казаки на отца Иосифа.

Иосиф приблизился: митрополит сам снял с головы митру, а с груди панагию и отдал ему; но Иосиф не знал, что ему делать; руки его дрожали...

– Возьми крест! – сказал митрополит отцу Ефрему. – Приходит час мой! Прискорбна была душа моя даже до смерти днесь! Протодьякон Федор! снимай сан мой, разоблачай!

Протодьякон сперва не решался, предвидя, для чего хотят его разоблачать. Митрополит сказал:

– Что ты стал? что не разоблачаешь? Уже пришел час мой!

Протодьякон снял омофор и отдал священнику.

– Продолжай! – сказал митрополит, и протодьякон снял с него саккос. Митрополит остался в черной бархатной ряске (подряснике) с открытой головою: его камилавка оставалась в соборе. Отец Иосиф накрыл ему голову своею камилавкою.

– Теперь ступайте себе прочь; до вас нам нет дела! – сказали казаки священникам.

Повели митрополита на зеленый двор (где хранится порох). Шло с ним человек двадцать, а между ними палач князя Семена Львова, Ларка, которому прежде назначалось казнить мятежников, а на самом деле пришлось казнить господ. Сняли с митрополита ряску, сняли потом другую и оставили его в одной черной суконной свитке, которую он носил вместо рубахи; потом палач связал митрополиту руки и ноги, продел между рук и ног бревно и положил на огонь. Беглый солдат Семен Сука наступил ему на брюхо ногою и говорил:

– Скажи теперь, митрополит, с кем ты переписывался?

Митрополит, вместо ответа, лежа на огне и стараясь заглушить страдания, громко читал молитву, прерывая ее проклятиями своим палачам.

Его повернули вверх спиною. Солдат начал мять ему ноги. Потом допрашивали его об имуществе.

– Говори, чьи у тебя животы?

– У меня ничьих животов нет, – отвечал страдалец.

– А сколько у тебя казны?

– Всего полтораста рублей.

Обожженного, изувеченного старика сняли с огня, одели в ряску, повели на казнь. От страшной боли он едва мог двигаться и пошел, хромая, потому что солдат измял ему ногу. Алешка Грузинов поддерживал его.

– На раскат, на раскат! – кричали казаки!

Митрополита вели через то место, где только что перед этим был круг. Тело Мирона лежало неприбранное. Архипастырь наклонился к нему, осенил крестным знамением. Поравнялись с собором. Митрополит помолился, прося у Бога твердости испить последнюю чашу. Наконец, Грузинов и его товарищи взвели его на высоту раската и посадили на краю, свесив ноги к востоку, прямо против собора. Алешка стал его толкать.

Тогда митрополит, в том судорожном отчаянии, какое овладевает человеком при виде неизбежной смерти, ухватился за своего палача и чуть было не сволок его с собою. Подскочили другие, вытащили его снова на террасу и положили на бок. Он вцепился руками и ногами за край раската, убийцы ногами уперлись во всю длину его тела и столкнули его.

«И упал он, великий святитель (говорит современное известие), на восток перед раскатными дверьми, к собору правою щекою, и тое щеку сшиб до крови, да из носа вышло руды с половину горсти».

Минут двадцать убийцы стояли на раскате, повеся головы, и ничего не находились сказать один другому: им стало как будто страшно своего дела. А внизу так же молчаливо стоял Васька Ус с своими товарищами.

Священники в соборе услыхали, что делается. Соборный священник отец Кирилл, совершал литургию и первый выбежал из церкви; за ним бежал священник церкви Рождества Пресвятыя Богородицы, отец Козьма. Святитель еще трепетался, испуская последнее дыхание. Отец Кирилл припал ему к груди, а Козьма к ногам: они рыдали и просили последнего прощения. Но митрополит был безответен.

Атаман, увидев такую сцену, закричал:

– Прочь! гоните их!

Есаул Воронок кинулся с толпою казаков и начал гнать священников от тела. Они убежали в собор, получив несколько ударов. Тело лежало на месте около часа. Между тем, казаки услышали в соборе шум, и пятнадцать человек ворвались в церковь.

– Что вы тут стучите? – кричали они.

– Никто тут не стучит, – говорили священники.

– Вон отсюда! – закричали казаки и выгнали их из храма.

Наконец, Васька приказал прибрать тело, а сам с казаками отправился судить князя Семена Львова. Товарищ Прозоровского, неизвестно по какому поводу, до сих пор оставался жив и находился в неволе. Теперь его привели в круг, потом отвели на пытку, и наконец, палач Ларка отрубил ему голову.

Тело митрополита Иосифа было внесено священниками на ковре в собор. Священники смотрели на него с ужасом: спина и брюхо были покрыты черными пятнами и пузырями от огня; борода и волосы опалены; голова разбита. Его облачили в архиерейские одежды и положили, посредине храма, в уготованном (вероятно, им самим для себя) гробе. На другой день раздался протяжный благовест, как обычно звонили на преставление святителей; все священники сошлись из приходских церквей; о народе не говорит современное известие: вероятно, от страха никто не осмелился отдать последний долг архиерею. Совершили погребение и понесли тело в гробницу под приделом св. Афанасия и Кирилла. Но как только поставили архипастыря в последнем приюте, в церковь вошла толпа казаков, побрякивая саблями, и закричала:

– Попы! идите в наш круг! все идите сейчас!

Приходские священники повиновались. Там подьячий держал написанную бумагу.

Стоя в круге, Васька сказал казацкому подьячему:

– Читай.

Подьячий читал:

«Лета такого-то, мы, атаманы, и все казаки донские, астраханские, терекские и гребенские, и пушкари, и затинщики, и астраханские посадские люди, и гостиные торговые люди, написали меж собою приговор, что жить нам здесь в Астрахани в любви и совете, и никого в Астрахани не побивать, и стоять друг за друга единодушно и идти вверх, и побивать, и выводить изменников-бояр...»

– Довольно! – перервал его Васька, – прикладывайте руки, попы, и за себя, и за своих духовных детей!

Священники показали было вид несогласия, но Васька закричал:

– Прикладывайте, а не то мы вас всех до смерти перебьем!

Они подписывали, хотя многие из них и не дослышали, в чем дело. Еще недоставало соборных священников. Васька послал за ними; они сошлись, и протопоп Иоанн, прочитав приговор, подписал за всю свою братью. Потом приневолили к подписке и дьяконов. В заключение всего, казаки торжественно отнесли этот приговор в Троицкий монастырь. Васька Ус отдал его келарю Аврааму. Келарь сохранял его в ризнице, опасаясь, чтоб братия не похитила его. Несколько дней после того Васька заставлял подписывать этот приговор монахов, которые не попали в круг в день составления приговора.

Девять дней тело митрополита лежало в открытой гробнице; на десятый устлали гробницу камнями и закрыли досками. Никто не мог явно вздохнуть о нем, страшась грозного Васьки. Но недолго он был грозен; чрез несколько времени он умер от ужасной болезни: говорили, что его съели черви.

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.