VI. АРЕСТ И КРЕПОСТЬ

1849

Начало года. Достоевский находится под влиянием петрашевца Спешнева.

Достоевский сближается с одним из активных членов кружка Петрашевского П. Н. Филипповым[1], о котором вскоре писал в своем показании следственной комиссии: это «еще очень молодой человек, горячий и чрезвычайно неопытный... Но в нем много очень хороших качеств, за которые я его полюбил; именно честность, изящная вежливость, правдивость, неустрашимость и прямодушие».

Январь. Достоевский сообщает Майкову, что наиболее активные из петрашевцев («дуровцы») организовали кружок и решили завести тайную типографию.

 

«Раз, кажется в январе 1849 г.[2], приходит ко мне Ф. М. Достоевский, остается ночевать – я жил один на своей квартире – моя кровать у стены, напротив диван, где постлано было Достоевскому. И вот он начинает мне говорить, что ему поручено сделать мне предложение: Петрашевский, мол, дурак, актер и болтун, у него не выйдет ничего путного, а что люди подельнее из его посетителей задумали дело, которое Петрашевскому неизвестно, и его туда не примут, а именно: Спешнев, Пав. Филиппов... и еще пять или шесть, не помню, в том числе Достоевский. И они решили пригласить еще седьмого или восьмого, то есть меня. А решили они завести тайную типографию и печатать и т. д. Я доказывал легкомыслие, беспокойность такого дела, и что они идут на явную гибель... И помню я – Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти отечество, и пр. – так что я, наконец, стал смеяться и шутить. «Итак – нет?» – заключил он. «Нет, нет и нет». Утром после чая, уходя: «Не нужно говорить, что об этом – ни слова». – «Само собою». Впоследствии я узнал, что типографский ручной станок был заказан по рисунку Филиппова в разных частях города и за день, за два до ареста был снесен и собран в квартире одного из участников» (письмо А. Н. Майкова П. А. Висковатову. Сб. «Достоевский», I, Пг. 1922).

 

Январь – февраль. Выход книжки «Отечественных записок» с двумя первыми частями «Неточки Незвановой».

С начала марта до половины апреля 1849 г. Вечера по субботам у Дурова[3] и Пальма[4], в которых принимает деятельное участие Ф. М. Достоевский.

Марта 1. Агент III отделения Антонелли доносит, что «Петрашевский заходил к сочинителю Достоевскому».

Апреля 1. Достоевский на собрании у Петрашевского высказывается за свободу книгопечатания, освобождение крестьян, преобразование судопроизводства.

Апреля 15. Достоевский читает на собрании у Петрашевского полученное им от Плещеева из Москвы письмо Белинского к Гоголю.

 

«...Раз в неделю у Петрашевского бывали собрания, на которых вовсе не бывали постоянно все одни и те же люди... Это был интересный калейдоскоп разнообразнейших мнений о современных событиях, распоряжениях правительства, о произведениях новейшей литературы по различным отраслям знания; приносились городские новости, говорилось громко обо всем без всякого стеснения. Иногда кем-либо из специалистов делалось сообщение вроде лекции: Ястржембский читал о политической экономии, Данилевский – о системе Фурье. В одном из собраний читалось Достоевским письмо Белинского к Гоголю...» (Д. Ахшарумов, Записки петрашевца, М. – Л. 1930, стр. 27.)

 

Апрель. Достоевский присутствует на обеде у Спешнева при чтении одним из петрашевцев, поручиком Григорьевым, агитационной «Солдатской беседы», призывавшей к расправе с царем.

Апрель 22. Секретное предписание III отделения об аресте Ф. М. Достоевского и препровождении его в III отделение.

 

III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии

С.-Петербург, 22 апреля 1849 года, № 675

Секретно

Г. майору С.-Петербургского жандармского дивизиона Чудинову

По высочайшему повелению предписываю вашему высокоблагородию завтра, в четыре часа пополуночи, арестовать отставного инженер-поручика и литератора Федора Михайловича Достоевского, живущего на углу Малой Морской и Вознесенского проспекта, в доме Шиля, в третьем этаже, в квартире Бремера, опечатать все его бумаги и книги и оные вместе с Достоевским доставить в III отделение собственной его императорского величества канцелярии. При сем случае вы должны строго наблюдать, чтобы из бумаг Достоевского ничего не было скрыто.

Случиться может, что вы найдете у Достоевского большое количество бумаг и книг, так что будет невозможно сейчас их доставить в III отделение, в таком случае вы обязаны то и другое сложить в одной или в двух комнатах, смотря как укажет необходимость, и комнаты те запечатать, а самого Достоевского немедленно представить в III отделение.

Ежели при опечатании бумаг и книг Достоевского он будет указывать, что некоторые из оных принадлежат другому какому-либо лицу, то не обращать на таковое указание внимания и оные также опечатать.

При возлагаемом на вас поручении вы обязаны употребить наистрожайшую бдительность и осторожность под личною вашею ответственностью.

Г. начальник штаба корпуса жандармов генерал-лейтенант Дубельт сделает распоряжение, чтобы при вас находились: офицер с.-петербургской полиции и необходимое число жандармов.

Генерал-адъютант граф Орлов».

 

Апреля 23. В четвертом часу утра Достоевский возвращается домой.

В пятом часу обыск, арест и отъезд в сопровождении жандармов и полиции в III отделение.

 

«Двадцать второго, или, лучше сказать, двадцать третьего апреля (1849 года), я воротился домой часу в четвертом от Григорьева, лег спать и тотчас же заснул. Не более как через час я, сквозь сон, заметил, что в мою комнату вошли какие-то подозрительные и необыкновенные люди. Брякнула сабля, нечаянно за что-то задевшая. Что за странность? С усилием открываю глаза и слышу мягкий, симпатичный голос: «Вставайте!»

Смотрю: квартальный или частный пристав, с красивыми бакенбардами Но говорил не он; говорил господин, одетый в голубое с подполковничьими эполетами.

– Что случилось? – спросил я, привставая с кровати.

– По повелению...

Смотрю: действительно «по повелению». В дверях стоял солдат, тоже голубой. У него-то и звякнула сабля...

«Эге, да это вот что!» – подумал я. – Позвольте же мне... – начал было я.

– Ничего, ничего! Одевайтесь. Мы подождем-с, – прибавил подполковник еще более симпатичным голосом.

Пока я одевался, они потребовали все книги и начали рыться; немного нашли, но всё перерыли. Бумаги и письма аккуратно связали веревочкой. Пристав обнаружил при этом много предусмотрительности; он полез в печку и пошарил моим чубуком в старой золе. Жандармский унтер-офицер по его приглашению стал на стул и полез на печь, но оборвался с карниза и громко упал на стул, а потом со стулом па пол. Тогда прозорливые господа убедились, что на печи ничего не было.

На столе лежал пятиалтынный, старый и согнутый. Пристав внимательно разглядывал его и, наконец, кивну подполковнику.

– Уж не фальшивый ли? – спросил я.

– Гм... Это, однако же, надо исследовать... – бормотал пристав и кончил тем, что присоединил и его к делу.

Мы вышли. Нас провожала испуганная хозяйка и человек ее Иван, хоть и очень испуганный, но глядевший с какою-то тупою торжественностью, приличною событию, впрочем торжественностью не праздничною. У подъезда стояла карета; в нее сел солдат, я, пристав и подполковник. Мы отправились на Фонтанку, к Цепному мосту у Летнего сада...» (Запись Ф. М. Достоевского в альбом дочери А. П. Милюкова 24 мая 1860 г.)

 

11 час. вечера. Вызов каждого арестованного в кабинет Л. В. Дубельта и отправка в Петропавловскую крепость.

Заключение Ф. М. в Алексеевский равелин.

Апреля 28. Разрешение III отделения А. А. Краевскому выпустить майскую книжку «Отечественных записок» с третьей частью повести Достоевского «Неточка Незванова», но без его подписи.

Мая 6. Достоевскому заданы следственной комиссией «предварительные вопросы»: 1) каков характер Петрашевского как человека вообще и как «политического человека» в особенности; 2) что происходило на вечерах у Петрашевского; 3) не было ли какой-нибудь тайной цели в обществе Петрашевского.

После 6 мая. «Объяснение», или показание, Достоевского следственной комиссии по заданным ему вопросам.

 

«...В чем обвиняют меня?.. В том, что я говорил о политике, о Западе, о ценсуре и проч. Но кто же не говорил и не думал в наше время об этих вопросах? Зачем же я учился, зачем наукой во мне возбуждена любознательность, если я не имею права сказать моего личного мнения или не согласиться с таким мнением, которое само по себе авторитетно? На Западе происходит зрелище страшное, разыгрывается драма беспримерная. Трещит и сокрушается вековой порядок вещей. Самые основные начала общества грозят каждую минуту рухнуть и увлечь в своем падении всю нацию. Тридцать шесть миллионов людей каждый день ставят словно на карту всю свою будущность, имение, существование свое и детей своих! И эта картина не такова, чтобы возбудить внимание, любопытство, любознательность, потрясти душу?.. Это тот самый край, который дал нам науку, образование, цивилизацию европейскую; такое зрелище – урок! Это, наконец, история, а история – наука будущего... Неужели обвинят меня в том, что я смотрю несколько серьезно на кризис, от которого ноет и ломится надвое несчастная Франция, что я считаю, может быть, этот кризис исторически необходимым в жизни этого народа, как состояние переходное (кто разрешит теперь это?) и которое приведет, наконец, лучшее время...

...Я говорил об ценсуре, об ее непомерной строгости в наше время и сетовал об этом, ибо чувствовал, что произошло какое-то недоразумение, из которого вытекает натянутый, тяжелый для литературы порядок вещей. Мне грустно было, что звание писателя унижено в наше время каким-то темным подозрением и что на писателя уже заранее, прежде чем он написал что-нибудь, ценсура смотрит как будто на какого-то естественного врага правительству и принимается разбирать рукопись уже с очевидным предубеждением. Мне грустно слышать, что запрещается иное произведение не потому, чтобы в нем нашли что-нибудь либерального, вольнодумного, противного нравственности, а, например, потому, что повесть или роман слишком печально кончается, что выставлена слишком мрачная картина, хотя бы эта картина не обвиняла и не заподозревала никого в обществе и хотя бы самая трагедия произошла совершенно случайным и внешним образом.

...Литературе трудно существовать при таком напряженном положении. Целые роды искусства должны исчезнуть: сатира, трагедия уже не могут существовать. Уже не могут существовать при строгости нынешней ценсуры такие писатели, как Грибоедов, Фонвизин и даже Пушкин. Сатира осмеивает порок, и чаще всего порок под личиною добродетели. Как может быть теперь хоть какое-нибудь осмеяние? Ценсор во всем видит намек, заподозревает, нет ли тут какой личности, нет ли желчи, не намекает ли писатель на чье-либо лицо и на какой-нибудь порядок вещей...

...Я сетовал, я молил, чтобы это печальное недоразумение прошло поскорее. Потому что я люблю литературу и не могу не интересоваться ею; потому что я знаю, что литература есть одно из выражений жизни народа, есть зеркало общества... Без литературы не может существовать общество, а я видел, что она угасала...

Петрашевский верит Фурье. Фурьеризм – система мирная; она очаровывает душу своею изящностью, обольщает сердце тою любовью к человечеству, которая воодушевляла Фурье, когда он составлял свою систему, и удивляет ум своею стройностью. Привлекает к себе она не желчными нападками, а воодушевляя любовью к человечеству. В системе этой нет ненавистей. Реформы политической фурьеризм не полагает; его реформа – экономическая. Она не посягает ни на правительство, ни на собственность...

Но, без сомнения, эта система вредна, во-первых, уже по одному тому, что она система; во-вторых, как ни изящна она, она все же утопия самая несбыточная.

...Вот мой ответ, – я передал истину.

Федор Достоевский».

 

Сентября 14. Письмо из крепости М. М. Достоевскому о получении книг (Шекспир, Библия и «Отечественные записки»).

Сентября 30. Начало суда над петрашевцами.

Ноября 16. Окончание суда над петрашевцами.

 

ПРИГОВОР

«Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том что он, получив в марте месяце сего года из Москвы от дворянина Плещеева (подсудимого) копию с преступного письма литератора Белинского, – читал это письмо в собраниях: сначала у подсудимого Дурова, потом у подсудимого Петрашевского и, наконец, передал его для списания копий подсудимому Момбелли Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием «Солдатская беседа». А потому военный суд приговорил его, отставного инженер-поручика Достоевского, за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева, – лишить... чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».

 

Ноября 19. Заключение генерал-аудиториата: «Отставного поручика Достоевского лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в крепостях на восемь лет». Резолюция Николая I: «На четыре года, а потом рядовым».

Декабря 21. «Список с высочайше утвержденного проекта приведения в исполнение приговора над осужденными злоумышленниками»[5].

 

«На Семеновском плац-парадном месте, против середины вала, поставить три столба, на возвышении в аршин. Ям не рыть.

Возле них расположить по батальону лейб-гвардейского егерского и московского полков и дивизион лейб-гвардейского конно-гренадерского полка.

22 сего декабря, в 9 часов утра, привезти к тому месту преступников в каретах. Впереди и сзади поезда находиться по одному взводу от с.-петербургского жандармского дивизиона. Ехать рысью из крепости, чрез Неву, на Гагаринскую пристань, по набережной до Арсенала, по Литейной и Владимирской на Семеновское плац-парадное место.

При каждом экипаже с обеих сторон быть по одному конному жандарму, а впереди поезда – плац-адъютанту верхом.

Преступников подвезти к самым войскам. По выходе из экипажей встретить их священнику в погребальном облачении, с крестом и св. евангелием и, окруженному конвоем, провести по фронту и потом пред середину войск.

По остановлении пред войсками вызываются обер- и унтер-офицеры на средину, командуется на караул, барабанщики бьют три дроби, и читается приговор по уставу.

По прочтении командуется на плечо, обер- и унтер-офицеры на свои места, и, при барабанном бое, совершается обряд. У дворян снимается мундирная одежда и переламываются над головой шпаги, собственно у тех, которые назначены в каторжную работу.

Потом на всех преступников надеваются белые длинные рубахи (с поручика Пальма мундира не снимать, шпаги над ним не ломать и длинной рубахи на него не надевать). Священник дает благословение и удаляется.

К столбам подводятся преступники: Петрашевский, Момбелли и Григорьев, с завязанными глазами. По привязании преступников сих к столбам подходят к каждому из них на 15 шагов 15 рядовых, при унтер-офицерах, с заряженными ружьями. Прочие преступники остаются при конвойных.

После сего приводится в исполнение высочайшая конфирмация.

По исполнении надевается на преступников теплая одежда. Петрашевский заковывается в кандалы и, с места объявления приговора, отправляется с жандармом и фельдъегерем по назначению. Прочие преступники возвращаются в крепость и рассылаются по особому распоряжению...»

 

Декабря 22. 7 час. утра. Отправка заключенных в закрытых каретах на Семеновский плац. Чтение приговора о смертной казни расстрелянием, привязывание первой группы осужденных к столбу (Достоевский во второй группе) и произнесение команды к расстрелу. Приостановка казни и чтение рескрипта о помиловании.

Казнь Достоевского

«Обряд казни на Семёновском плацу». Рисунок Б. Покровского, 1849

 

Письмо к М. М. Достоевскому после прочтения приговора на Семеновском плацу и возвращения в крепость.

 

«Брат, любезный друг мой! все решено! Я приговорен к четырехлетним работам в крепости (кажется, Оренбургской) и потом в рядовые. Сегодня, 22 декабря, нас отвезли на Семеновский плац. Там всем нам прочли смертный приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головами шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Вызывали по трое, следовательно я был во второй очереди, и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними. Наконец, ударили отбой, привязанных к столбу привели назад и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры».

 

Декабря 22. Предписание военного министра генерал-губернатору Западной Сибири, за № 998, с сообщением высочайшего повеления о донесении его величеству сведений о поведении ссылаемых политических преступников Дурова, Достоевского и Ястржембского.

Декабря 23 или 24. У Достоевского отобрано несколько листков рукописи – черновые планы романа и драмы и рассказ «Детская сказка» (впоследствии «Маленький герой»).

Декабря 24. Свидание М. М. Достоевского и А. П. Милюкова с Федором Михайловичем и Дуровым в комендантском доме.

Ночью. Отбытие из Петропавловской крепости партии арестованных, закованных в кандалы (Достоевский, Дуров, Ястржембский), с фельдъегерем и жандармом в Тобольск.

 

Маршрут следования ссыльных проходил через Петербургскую, Новгородскую, Ярославскую, Владимирскую, Нижегородскую, Казанскую, Вятскую, Пермскую и Тобольскую губернии: переезд длился пятнадцать дней; в Приуралье мороз достигал 40 градусов. «Я промерзал до сердца», – вспоминал в 1854 году Достоевский.



[1] Филиппов, Павел Николаевич (1825 – 1855) – студент физико-математического факультета Петербургского университета. Инициатор и организатор тайной литографии дуровского кружка.

[2] У Майкова ошибочно: 1848.

[3] Дуров, Сергей Федорович (1816 – 1869) – поэт-петрашевец, переводчик Беранже, Гюго, Мицкевича, устроитель литературного и политического кружка; отбывал каторгу вместе с Достоевским.

[4] Пальм, Александр Иванович (1823 – 1885) – участник кружка Петрашевского, писатель. Автор романа о петрашевцах «Алексей Свободин», в котором выведен Достоевский.

[5] Проект составлен военным министром Чернышевым и петербургским военным генерал-губернатором Шульгиным.

 

 

К списку хронологических таблиц по теме «Ф. М. Достоевский»

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.