Удвоенная песенная мощь, дважды восполняющая и историю и язык, рот, пространный, как небо, проявляются в стихотворении «Ленинград» [«Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»], которое Мандельштам посмел не только написать, но еще и напечатать (по какой непонятной ошибке цензура его пропустила?) в «Литературной газете» (от 23 ноября 1931 г.). Двустишья-анапесты со смежными мужскими рифмами звучат жестко однообразно, как погребальный звон, возвещающий гибель города, эпохи, тысяч личных судеб. Дыхание поэта сдавленное, задыхающееся, трагическое, но и победное.

Невольно напрашивается сравнение со стихотворением, посвященным Петербургу в 1918 году, в котором Мандельштам воспевал падение столицы. Но здесь речь идет уже не о вневременном Петрополисе, а о Петербурге- Ленинграде: заглавию «Ленинград» и прилагательному «ленинградский» противостоит двойное симметрическое взывание к городу в исконном его названии: «Петербург!» Нет больше «страшных высот», «мерцания звезды» и других космических метафор, наоборот, город-мученик врывается в нас, проникает в наше сокровенное бытие, вплоть до утробного, биологического. Город, с которым поэт сроднился до того, что чувствует его в своих прожилках, навевает болезненные воспоминания детства: припухлые железы, рыбий жир. Детские слезы как бы сливаются со слезами, которые вызвало в нем возвращение в город, оказавшийся мертвым. Черные и желтые краски, привычные у Мандельштама в описании еврейской семейной среды и Петербурга (семья и город в его подсознании до некоторой степени слиты), сгущаются вплоть до того, что становятся материей: деготь, желток.

 

Осип Мандельштам. Ленинград. (Я вернулся в свой город...) Читает Константин Райкин

 

Торопливость зловещей встречи («скорей же» повторено дважды) ведет к центральному заявлению четвертого двустишья: «...я еще не хочу умирать».

Это заявление перекликается с пушкинским «но не хочу, о други, умирать», однако тональность его иная. У Пушкина это интимная дума, смягченная дружбой и мечтой о возможной любви; подлежащее отсутствует и перенесено на утверждение жизни: я жить хочу. У Мандельштама призыв Петербурга в качестве свидетеля придает заявлению общественно-магический характер. В строке каждое слово существенно: как ярко выраженное подлежащее, так и наречие «еще», означающее, что в какое- то определенное, им самим выбранное время Мандельштам даст свое согласие на смерть. Тут нет отказа от смерти, но желание превратить насильственную смерть в добровольный подвиг. Гумилев, вглядываясь в неизбежно трагический исход человеческой жизни, заявлял

 

…несравненное право
Самому выбирать свою смерть.

 

Мандельштам следует этому призыву. Но речь идет уже не об образе смерти, а о ее сроках. Избежать насильственной смерти, Мандельштам это знает, «нельзя никак». Но выбрать самому время смерти и тем самым овладеть ею — зависит от него. Тема эта станет центральной в «Московских стихах». Позже, в Воронеже, пощаженный мягким приговором, оставшийся в живых после двойного покушения на самоубийство, Мандельштам с некоторым удивлением покорится факту: «Еще не умер я». Но здесь, в стихах к Ленинграду, звучит вызов и звучит тем трагичнее, что он обусловлен смертью: Мандельштам находится в каком-то «адском круге», где тонкая черта отделяет мертвых от живых. Что значит, что он по адресам «найдет мертвецов голоса», как не то, что, не соглашаясь с их исчезновением, он в свое время последует за ними, но добровольно, в порыве нравственного усилия?

Последние два двустишия живописуют террор в его фантасмагоричности. Черная лестница — это, пожалуй, не задние черные ходы, а те страшные петербургские лестницы, некогда описанные Достоевским... Кто вырвал звонок: тот, кто не дозвонился до мертвецов, или полицейские, пришедшие с очередным ордером на арест, и которым не открыли? «Дорогие гости» — те, кого уже не дождаться, или, в ироническом смысле, та же полиция, которую поджидают к утру? Зачем выбирать то или иное значение? Дверная цепочка в кошмарном мире ночного страха — превратилась в кандалы. Этот намеренный сдвиг позволяет Мандельштаму описать террор одновременно изнутри и снаружи, с точки зрения того, кто пошел разыскивать друзей, как и того, кто притаился у себя дома.

Заклинательные стихи к Ленинграду входят в небольшой цикл, состоящий из четырех стихотворений, объединенных темой возврата в родной город и бегства из него. [См. на нашем сайте статьи «С миром державным…», «Мы с тобой на кухне посидим…», «Помоги, Господь…».]

 

По книге Н. Струве «Осип Мандельштам»

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.