На пороге лета 31-го года поэзия Мандельштама окрыляется, открывается всему разнообразию и богатству мира. Прогулки по перестраивающейся Москве, частые упоминания о современности, смакование роскошных богатств итальянской поэзии от Данте до Ариоста, размышления о русской поэзии, об искусстве от Рембрандта до импрессионизма, философские раздумья, песни о любви – таково разнообразие московских стихов, словно Мандельштам торопится принять участие в жизненном пиру перед тем, как опустится занавес. Но это не есть бегство, попытка уйти от судьбы, забыть ее. Террор, несколько раз обозначенный образом чумы, присутствует в стихах: требования совести и необходимость расплаты служат как бы фоном. Мандельштам продолжает готовиться к смерти, но не переставая свидетельствовать о своем времени. Если угодно, это – «пир во время чумы», только понять его нужно не как безбожную и ненужную браваду, а как напряжение всего существа для того, чтобы утвердить ценою собственной жизни священные ценности бытия.

В двух пространных повествовательных стихотворениях [«Еще далеко мне до патриарха…» и «Сегодня можно снять декалькомани…»] Мандельштам полушутливо-полутрагически пытается определить конкретно свое место в мире. Вторя Баратынскому, достигший, как и он, сорокалетнего возраста, Мандельштам уверяет:

 

Еще далеко мне до патриарха,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайной перебранки...

 

От образа, взятого у Баратынского («еще, как патриарх, не древен я»), Мандельштам сразу переходит в шутливо-иронический тон: «язык трамвайной перебранки» – это не только одичание улицы, а журнальная брань, которой в те годы так обильно потчуют Мандельштама. Троекратный повтор в начале каждого стиха наречия «еще», за которым следует местоимение первого лица («мне», «на мне», «меня»), предвещает, что на самом деле развязка близка:

 

...я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.

 

По отношению к внешнему, материальному миру Мандельштам находится в состоянии почти полной свободы. «С миром державным я был лишь ребячески связан», – писал он о прошлом. Теперь, пять лет спустя, не с державным миром, а с обыденной жизнью связь стала ребяческой, пустяковой:

 

Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда.
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане
Да целлулоид фильмы воровской...

 

Ни постоянного жилья, ни постоянной работы, почти полная нищета: «У всех лотков облизываю губы», – уже почти и не жизнь:

 

И не живу, но все-таки живу.

 

Но есть «многодонная жизнь вне закона». Во второй части стихотворения Мандельштам перечисляет все ребяческие утехи, предоставленные ему Москвой и позволяющие ему переноситься – в воображении – в другие страны. У уличного фотографа он снимется «под конусом лиловой Шах-горы», закусит в «китайском» подвальчике, асфальт ему напоминает Астрахань, соломенный настил корзинку Асти... Подлинный духовный пир ждет его в музеях, где он дивится Рембрандту, Тициану, Тинторетто...

Но тяжек возврат из мира созерцания и воображения в повседневность: духовная энергия ищет излиться, разделить свой восторг – вотще:

 

И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: – будь ласков, –
Сказать ему, – нам по пути с тобой...

 

Ответ заключен в троеточии...

 

По книге Никиты Струве «Осип Мандельштам».

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.