(Отрывок из очерка «Мой Булгаков» – части «Литературной коллекции», написанной Александром Солженицыным.)

 

«Мастер и Маргарита»

(Из предыдущих вариантов названия – «Копыто инженера». Роман был закончен в мае 1938. Но и перед смертью М. А. всё диктовал исправления.)

Разумеется, «Мастер» ошеломил меня, как и всякого потом последующего читателя, задал работы подумать. Всё описание советской Москвы 20-х годов – это был «обычный» неподражаемо блистательный, меткий, неопровержимый Булгаков – никаким советским румянцем этой картины не затереть ни в едином квадратном сантиметре ни во век. Над писательской средой Булгаков издевается фейерверочно – дом Грибоедова, Массолит, Перелыгино (Переделкино), колоритный Арчибальд Арчибальдович, «чёрные волосы покрылись огненным шёлком», – ярко и хорошо, но сбивается на хохму, очень уж прямолинейно от злости. Конечно, ССП и просится в сатиру.

Михаил Булгаков

Михаил Булгаков, автор романа «Мастер и Маргарита»

 

Клиника Стравинского – как эвфемизм для посадки. Серия разгромных доносительских газетных статей (а верно: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное было в них, несмотря на их грозный уверенный тон») и была достаточным основанием для ареста Мастера, Алоизий Могарыч подставлен как бытовая подушка, отвести остриё от прессы и ГПУ. – Яркая сцена в Торгсине («откуда бедному человеку взять валюту?»). И вот где нечистая сила выступает осуществителем справедливости. – А сцена отнятия золота в ГПУ хотя и развёрнута с буйной писательской фантазией, но вызывает несколько стеснительное, сомнительное чувство: материал ли это для такого юмора? то было слишком страшно, чтобы так забавно изображать. – Прослеживается, конечно, замысел и в том, что нечистая сила и ГПУ производят в разных местах сходные опустошения, выметают одного за другим.

С фамилиями он здесь буйствует, нарушает меру: Поклёвкина, Двубратский, Непременова (Штурман Жорж), Загривов, Иероним Поприхин, Квант, Чердакчи, Полумесяц, Богохульский, Иоганн из Кронштадта, Ида Геркулановна, Адельфина Будзяк, Боба Кандалупский, Ветчинкевич, – но и войти в положение автора: всех этих Берлиозов и Римских надо ж как-то промаскировать.

И в эту – уже по сути своей бесовскую советскую жизнь – безо всякого усилия художника, естественно вписывалась вся дьявольская компания как своя – и так же естественно оказывалась на несколько градусов благороднее, чем собственно советско-большевицкое, мерзостное, уже до отврата.

Уже по одному несомненному родству Булгакова с Гоголем можно было чего-то подобного ожидать. В «Похождениях Чичикова» назван шутник-сатана. В разных местах разных сочинений то и дело зацепляет Булгакова ария Мефистофеля из «Фауста», повторяет он её даже чрезмерно. Затем целая «Дьяволиада», где Кальсонер уже превращается в чёрного кота, – но это ещё не серьёзная дьяволиада, буффонада. Впервые серьёзно – здесь.

Что могло его так увлечь этой темой? Отклоняю какую-либо прирождённую склонность или мистическую связь. А думаю: ещё с Гражданской войны испытав на себе жестоко раскаты революционной колесницы, едва уцелев под большевиками после своей довольно случайной белогвардейщины, скрываясь, путая биографию, голодая в Москве, с отчаянием пробиваясь в литературу, испытывая всю давящую тяжесть и режима, и литературной мафии, – должен был он как-то мечтать о мече справедливости, который когда-нибудь на них бы всех упал. И уже не может он мыслить справедливости Божьей, – а вот дьявольскую! Отчаяние Булгакова от советских лет – никем не разделённое, ничем не разрешаемое, – а вот только нечистою силой. Мастер так и говорит прямо: «Конечно, когда люди совершенно ограблены, они ищут спасения у потусторонней силы».

А кроме этой авторской жажды разящей кары – никакой серьёзной мотивировки прибытия Воланда в Москву – нет; выставленный предлог посмотреть на москвичей, собранных во множестве, мало тянет: что природа человеческая не изменилась и в советское время, Воланду и так должно быть ясно, без экскурсии в Москву.

Сатана в этом романе – единственный сильный, честный, умный, благородный – в мире фальшивых или неполноценных. Да ведь не случаен и эпиграф из Фауста: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Да в советских условиях нечистая сила и может выглядеть как освобождающая, по сравнению с ГПУ – так прямо сила Добра?

Очень хороши детали наружности Воланда, когда показываются: один, зелёный, глаз безумен, другой, чёрный, пуст и мёртв, выход в колодец тьмы; скошенное лицо, кожу навек сжёг загар. В конце – чёрная перчатка с раструбом (когти?). – Коровьев, эти куриные перья усишек, пенсне без одного стекла, дребезжащий голос – и потом, особенно эффектное именно у него, преображение в тёмно-фиолетового рыцаря с неулыбающимся лицом. – Убийца Азазелло – клык изо рта, глаз с бельмом, кривой, огненно рыжий – это же всё надо было автору вообразить и в живости, и в разнообразии. – Кот выше похвал, а все четверо вместе составляют даже какую-то гармонию, хор.

Много блистательных сцен с проделками нечистой силы: первые действия в квартире 50; коровьевские штучки (гл. 9), очень изобретательно; расправа с Варенухой (гл. 10); сеанс магии в Варьете (12), блистательно; муки Римского (14); конец квартиры 50 (27), кот отстреливается; Коровьев и кот в Торгсине и в Грибоедовском доме (28). А бал у Сатаны поражает неисчерпаемой фантазией. (И, кстати, кто же наказан на этом балу убийц и отравителей? – Только стукач, барон Майгель, то есть стукачи хуже всех отравителей – как и душители литературы.) – Маргарита в гостях у воландовой свиты – средне; оригинально только, как расступается помещение квартиры, а шахматная партия и плутни кота – пересмешнены. Самая первая сцена у Патриарших прудов, очень сильная в первом чтении, уже в третьем показалась мне пережимом. – А уж погоня Ивана по Москве за свитой Воланда – перебор, шутливый комизм, только кот с гривенником хорош. – Ещё более переборная гл. 17 – пиджак без головы, хоровое пение под гипнозом (символ всего советского бытия?), но не оправдано сюжетно: зачем это нечистой силе? Булгаков расшалился. Да и глава 18, дядя из Киева, вначале смешно, а потом уже и нет, никуда не ведущие эпизоды забав бесов. – А вот преображение всех в последнем полёте – почти гимн Сатане.

И всё самоуправство дьявольщины вызывало бы только хохот и никакого душевного протеста – если бы временами, чеканной, каменной, содрогающей поступью фраз, в эту же книгу не вводились бы главы евангельской истории – и так уж не по-христиански увиденные! Почему рядом с этим лихим, победным, присвистывающим сатанинством – Христос вводится лишённым своего истинного, привычного нам облика, таким жалким, приниженным, и настолько без своей душевной и умственной невообразимой высоты, которою-то он так и светился среди людей? и настолько – без собственно сути христианства? В первом же том чтении ощутил я душевный пригнёт, а в последующие годы, при перечтениях, тяжёлое чувство усилилось. Если евангельский сюжет увиден не непременно глазами Воланда, то глазами совершенно атеистической интеллигенции. (И это пишет сын богослова, – правда: и ожесточённый, и удушаемый уже полутора десятком раннесоветских лет.) Естественное объяснение – история и практика создания этой книги. Как рассказала Елена Сергеевна, Булгаков писал её вовсе не для отдалённого будущего: он нёс надежду напечатать её в советских условиях – хотя как?.. Ильф и Петров, друзья по «Гудку», знали об этом романе и обещали как-то помочь Булгакову (но не помогли ни в чём). Если теперь перенестись обратно в ранне-тридцатые годы, кто хорошо их помнит, – и вместе с автором прочесть книгу в те годы, в той обстановке – да это почти христианский подвиг: посметь заявить, что Христос вообще являлся (ведь Его не было вообще)! И что Он – не миф и был искренен, добр и не нёс в себе никакого «опиума для народа»! Даже в этом униженном облике Иешуа разрушал атеистическую коммунистическую ложь?

Но: в оплату, навстречу цензуре, должен был состояться ряд внутренних уступок (как в «Беге»), и это могло показаться автору допустимым. По сути: оборачивание образа Христа; разрушение смысла евангельской истории; разрушение и сюжета её – это могло показаться сходной ценой? – Никаких апостолов, кроме путаника Левия Матвея, ни Тайной Вечери, ни жён-мироносиц, а главное – никакого Высшего космического смысла в происходящем. Как будто нарочно разрушается весь сюжет: Христу – не 33, а 27 лет, он из Гамалы, отец сириец, не помнит родителей; он не въезжал в Иерусалим на осле под ликование жителей (тогда ничем и не обосновано озлобление Синедриона), и с Иудой познакомился только вчера. И это «Га-Ноцри». «Злых людей нет на свете» – это совсем не евангельского смысла. И учения, собственно, нет никакого. Единственное чудесное действие: читает мысли Пилата и исцеляет его от боли. Даже и в вечности, хотя оставлена за ним «область света», Иешуа не имеет власти: сам не имеет власти простить Пилата и наградить его покоем, просит о том Воланда.

А вот Пилат – разработан правдоподобно, интересно. Эта головная боль (до мысли о яде?) тоже хороша: как легко палач может стать мучеником. Верное ощущение: чего-то не договаривал, не дослушивал. Пока ласточка летела – сформулировал для себя помилование. Но искусственно вложена мысль: «пришло бессмертие; чьё?» Разговор с Каифой хорош. – Вся интрига по убийству Иуды – вполне в духе плутовских или авантюрных романов предыдущих веков, это – читано, это не в уровень с темой.

Вероятно, большой труд представляло автору разыскать, представить все возможные детали. Может быть, где и сорвался. Но многое кажется – убедительным, география города, подробности одежды, быта. Очень реальна картина страданий распятых, эта облепленность оводами. (Страшную грозу при смерти Христа – сохранил.)

Итак, в мире Булгакова – Бога нет вообще, даже за сценой, даже за пределами видимого мира. На окраине его – беспомощный Иисус. (Впрочем, русское понимание: «В рабском виде Царь Небесный».) А миром владеет, царит над ним – Сатана. Булгаков в этом романе даже не приближен к христианству, заземлён по-советски. (А где у всего Булгакова есть прямая религиозность? только в «Белой гвардии», молитва Елены.)

«Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла?» – очевидно, и мысль автора. И до смерти, и при смерти – Булгаков прямо к православию не повернулся. (Сравним, что и Клюев в эти же годы упражнялся в богоборчестве.) В этом «не заслужил света, он заслужил покой» – мироощущение и жажда самого автора. И в повторном возглашении, что трусость – худший из человеческих пороков, – самобичевание, разит сам себя? (Много раз приходилось и ему сгибаться, хотя не в характере его это было!)

Но может быть – и сложней того. За пределами практического объяснения цензурой: почему у Булгакова не раз вплетались и сказывались мотивы дьявольщины? Тут есть некое длительное пристрастие автора, напоминающее нам – Гоголя. (Как и вообще, по блеску юмора, столь редкого в русской литературе, он тоже повторяет нам Гоголя.) Точнее сформулировать так, что по какой-то острой им надобности сатанинские силы настойчиво боролись за душу и того и другого писателя. И сотрясения этой борьбы сказались на обоих. Но и в обоих случаях – Сатана не победил.

Я восхищаюсь этой книгой – а не сжился с ней. Для меня лично – и тут сходство с Гоголем: никто из русской литературы не дал мне меньше, чем Гоголь, – просто я ничего от него не перенял. Он мне – чужее всех. – А Булгаков в целом – напротив: хотя и у него я ничего не перенял, и свойства наших перьев совсем разные, и главный его роман я не полностью принял, – он остаётся мне тепло-родственным, воистину – старшим братом, сам не могу объяснить, откуда такая родственность. (Да очень я прочувствовал его истерзанность под советской пятой, знаю по себе.) И только молюсь за душу его, чтоб он вышел полным победителем из той изнурительной борьбы.

 И ещё о «Мастере». Мастера-то – в романе почти и нет, кроме романтического рассказа Ивану о своей возлюбленной. Нет творческой фигуры, высокого духа – хотя, конечно, в замысле и заложена сломленность. (Писатель в психдоме – пророчество к 60 – 70-м годам.) В том, как он прощается с Москвой, «как бы грозя городу», «горькая обида» – тоже сам писатель Булгаков. Сцена нежности между Мастером и Маргаритой в конце – довольно тривиальна, разговор влюблённых мало трогает. При всём том эротическая струна совсем не звучит. (Как почти и нигде у Булгакова?) Да, Мастера нету. (Хотя один раз упомянута наружность: темноволос, клок на лоб, острый нос, встревоженные карие глаза.)

А Маргарита? Жадно впитывает все заветы дьявольской компании, их общество, взгляды и шутки. Она – и природой своей, и духом – их, откровенная ведьма, так легко освоилась с сатанизмом, сама прижимается к Воланду. А потом в подвале: «Как я счастлива, что вступила с ним в сделку! Я ведьма и очень этим довольна! Здоровье Воланда!» О Воланде: «Понимаю… Я должна ему отдаться?» Культ ведьмизма: её не только моют кровью, но даже «взмыв скрипок окатил её тело, как кровью». – Маргарита в полёте – хотя фантазии много, но забава средняя: не ново, по элементам как будто давно знакомо, заимствовано. (Мастер и Маргарита ещё всё время чертыхаются.)

Иван Бездомный – тоже какая-то недоигранная, недооформленная фигура, как будто столь важная действующая, – а…

Не уходит из поля зрения сам рассказчик, который то и дело поддаёт фразы от себя, совсем и не нужные оговорки (в этом тоже заметно гоголевское влияние): «факт всё-таки остаётся фактом», «не выдержали нервы, как говорится», «всё смешалось в доме Облонских, как справедливо выразился знаменитый писатель Лев Толстой», «а впрочем, чёрт его знает, может быть, и читал, не важно это» и более короткие, но совсем не нужные напоминания о рассказчике: «интересно отметить», «чего не знаем, того не знаем», бодряцкие залихватские обращения к читателю, в которых нет остроумия, а – избыточность. Это создаёт торопливость и неряшливость изложения.

 

Язык

При первом чтении мне показалось, что евангельские главы отличаются сколоченным, плотным, даже и звучным языком. При повторных впечатление ослабло, не знаю. – В московских главах шутливая стремительность. – Реплики бывают отдельные живые, а в целом – не индивидуальная речь.

– Кинжальная борода; юбилейный голос; трубка (телефонная) опустела; взмыв скрипок; я жил с этой… ну… этой, ну…

Однако: адская боль; адская жара; дьявольский огонь сверкнул в глазах Пилата; головная Стёпина каша; с великой ловкостью; головную кашу трудно передать; то, что было сказано о том, что… – это всё небрежно.

Конечно, язык легкочитаем, много диалогов, да при таком динамичном действии.

 

Юмор

главная прелесть Булгакова всегда. И много его тут. Кое-что сразу вошло в поговорки:

 

осетрина второй свежести (только зря разъясняется); крепко ударить по пилатчине; никого не трогаю, починяю примус; что это у вас, чего ни хватишься, ничего нет; надо признать, что среди интеллигентов тоже попадаются на редкость умные; вот до чего эти трамваи доводят; это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег; от постоянного вранья скошенные к носу глаза; смерил взглядом, будто собирался сшить ему костюм (как это по-чеховски!); нет документа, нет и человека; как бы молью изъеденные, сивые брови; отмахиваясь от жены босой ногой (разговор по телефону с ГПУ).

 

С «Мастером» была у нас ещё та длительная тревога, что некий студент из Тарту, допущенный Еленой Сергеевной до чтения «Мастера» без выноса, – каким-то образом умудрился унести и увезти экземпляр, не знаю – с корыстной целью или безкорыстной, но много месяцев шли с ним переговоры: вернуть роман вдове, а не давать ему самостоятельного хода. Всё-таки вернул[1]. О, сколько тревог у подсоветского держателя запретных душимых рукописей! Была ли раньше? – но в моё время уже не было в Е.С. той дерзости, с которой Маргарита могла бы вести бал Сатаны.

 



[1] Студент из Тарту был членом группы, изучавшей творчество Булгакова под руководством жены Ю.М. Лотмана З.Г. Минц. Лотман вспоминал: «С рекомендацией Зары Григорьевны и моей он (будущий похититель. — Наталья Солженицына) был гостеприимно принят Еленой Сергеевной Булгаковой и допущен к чтению по машинописной копии еще не опубликованного тогда романа “Мастер и Маргарита”. Через некоторое время он стал появляться на кафедре с машинописью этого романа (это был не первый экземпляр, но с карандашной авторской правкой). Он заверил, что получил эту рукопись легальным путем от Елены Сергеевны.

Дальше разыгралась совершенно булгаковская история. Елена Сергеевна взволнованно сообщила нам, что экземпляр “Мастера и Маргариты” выкраден, и что она крайне тревожится, поскольку ведет переговоры с Симоновым о публикации (переговоры довольно безнадежные и затянувшиеся, но не прекращавшиеся), и что если рукопись ускользнет за границу и там будет опубликована, то это навсегда (тогда казалось, что навсегда) закроет возможность издания ее в СССР» (Лотман Ю.М. [Из «Не-мемуаров»] // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2012. Вып. 1. С. 324).

В июле 1963 года Солженицын был в Тарту и в попытке вызволить машинопись «Мастера…» пришел в дом к Лотману, так состоялось их знакомство. У Ю.М. Лотмана этот эпизод описан так: «В дверях стоял высокий человек с энергией в лице и фигуре, которая выражала полную готовность вступить в драку. <…> К счастью, в первых же словах я мог успокоить Солженицына известием, что рукопись уже отправлена Елене Сергеевне и если еще не пришла, то должна прийти сегодня-завтра» (Там же. С. 324, 325).

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.