(Отрывок из очерка «Мой Булгаков» – части «Литературной коллекции», написанной Александром Солженицыным. См. на нашем сайте краткое содержание «Мастера и Маргариты» и полный текст романа по главам.)

 

«Мастер и Маргарита»

(Из предыдущих вариантов названия – «Копыто инженера». Роман был закончен в мае 1938. Но и перед смертью М. А. всё диктовал исправления.)

Разумеется, «Мастер» ошеломил меня, как и всякого потом последующего читателя, задал работы подумать. Всё описание советской Москвы 20-х годов – это был «обычный» неподражаемо блистательный, меткий, неопровержимый Булгаков – никаким советским румянцем этой картины не затереть ни в едином квадратном сантиметре ни во век. Над писательской средой Булгаков издевается фейерверочно – дом Грибоедова, Массолит, Перелыгино (Переделкино), колоритный Арчибальд Арчибальдович, «чёрные волосы покрылись огненным шёлком», – ярко и хорошо, но сбивается на хохму, очень уж прямолинейно от злости. Конечно, ССП и просится в сатиру.

Михаил Булгаков

Михаил Булгаков, автор романа «Мастер и Маргарита»

 

Клиника Стравинского – как эвфемизм для посадки. Серия разгромных доносительских газетных статей (а верно: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное было в них, несмотря на их грозный уверенный тон») и была достаточным основанием для ареста Мастера, Алоизий Могарыч подставлен как бытовая подушка, отвести остриё от прессы и ГПУ. – Яркая сцена в Торгсине («откуда бедному человеку взять валюту?»). И вот где нечистая сила выступает осуществителем справедливости. – А сцена отнятия золота в ГПУ хотя и развёрнута с буйной писательской фантазией, но вызывает несколько стеснительное, сомнительное чувство: материал ли это для такого юмора? то было слишком страшно, чтобы так забавно изображать. – Прослеживается, конечно, замысел и в том, что нечистая сила и ГПУ производят в разных местах сходные опустошения, выметают одного за другим.

С фамилиями он здесь буйствует, нарушает меру: Поклёвкина, Двубратский, Непременова (Штурман Жорж), Загривов, Иероним Поприхин, Квант, Чердакчи, Полумесяц, Богохульский, Иоганн из Кронштадта, Ида Геркулановна, Адельфина Будзяк, Боба Кандалупский, Ветчинкевич, – но и войти в положение автора: всех этих Берлиозов и Римских надо ж как-то промаскировать.

 

 

И в эту – уже по сути своей бесовскую советскую жизнь – безо всякого усилия художника, естественно вписывалась вся дьявольская компания как своя – и так же естественно оказывалась на несколько градусов благороднее, чем собственно советско-большевицкое, мерзостное, уже до отврата.

Уже по одному несомненному родству Булгакова с Гоголем можно было чего-то подобного ожидать. В «Похождениях Чичикова» назван шутник-сатана. В разных местах разных сочинений то и дело зацепляет Булгакова ария Мефистофеля из «Фауста», повторяет он её даже чрезмерно. Затем целая «Дьяволиада», где Кальсонер уже превращается в чёрного кота, – но это ещё не серьёзная дьяволиада, буффонада. Впервые серьёзно – здесь.

Что могло его так увлечь этой темой? Отклоняю какую-либо прирождённую склонность или мистическую связь. А думаю: ещё с Гражданской войны испытав на себе жестоко раскаты революционной колесницы, едва уцелев под большевиками после своей довольно случайной белогвардейщины, скрываясь, путая биографию, голодая в Москве, с отчаянием пробиваясь в литературу, испытывая всю давящую тяжесть и режима, и литературной мафии, – должен был он как-то мечтать о мече справедливости, который когда-нибудь на них бы всех упал. И уже не может он мыслить справедливости Божьей, – а вот дьявольскую! Отчаяние Булгакова от советских лет – никем не разделённое, ничем не разрешаемое, – а вот только нечистою силой. Мастер так и говорит прямо: «Конечно, когда люди совершенно ограблены, они ищут спасения у потусторонней силы».

А кроме этой авторской жажды разящей кары – никакой серьёзной мотивировки прибытия Воланда в Москву – нет; выставленный предлог посмотреть на москвичей, собранных во множестве, мало тянет: что природа человеческая не изменилась и в советское время, Воланду и так должно быть ясно, без экскурсии в Москву.

Сатана в этом романе – единственный сильный, честный, умный, благородный – в мире фальшивых или неполноценных. Да ведь не случаен и эпиграф из Фауста: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Да в советских условиях нечистая сила и может выглядеть как освобождающая, по сравнению с ГПУ – так прямо сила Добра?

Очень хороши детали наружности Воланда, когда показываются: один, зелёный, глаз безумен, другой, чёрный, пуст и мёртв, выход в колодец тьмы; скошенное лицо, кожу навек сжёг загар. В конце – чёрная перчатка с раструбом (когти?). – Коровьев, эти куриные перья усишек, пенсне без одного стекла, дребезжащий голос – и потом, особенно эффектное именно у него, преображение в тёмно-фиолетового рыцаря с неулыбающимся лицом. – Убийца Азазелло – клык изо рта, глаз с бельмом, кривой, огненно рыжий – это же всё надо было автору вообразить и в живости, и в разнообразии. – Кот выше похвал, а все четверо вместе составляют даже какую-то гармонию, хор.

 

 

Много блистательных сцен с проделками нечистой силы: первые действия в квартире 50; коровьевские штучки (гл. 9), очень изобретательно; расправа с Варенухой (гл. 10); сеанс магии в Варьете (12), блистательно; муки Римского (14); конец квартиры 50 (27), кот отстреливается; Коровьев и кот в Торгсине и в Грибоедовском доме (28). А бал у Сатаны поражает неисчерпаемой фантазией. (И, кстати, кто же наказан на этом балу убийц и отравителей? – Только стукач, барон Майгель, то есть стукачи хуже всех отравителей – как и душители литературы.) – Маргарита в гостях у воландовой свиты – средне; оригинально только, как расступается помещение квартиры, а шахматная партия и плутни кота – пересмешнены. Самая первая сцена у Патриарших прудов, очень сильная в первом чтении, уже в третьем показалась мне пережимом. – А уж погоня Ивана по Москве за свитой Воланда – перебор, шутливый комизм, только кот с гривенником хорош. – Ещё более переборная гл. 17 – пиджак без головы, хоровое пение под гипнозом (символ всего советского бытия?), но не оправдано сюжетно: зачем это нечистой силе? Булгаков расшалился. Да и глава 18, дядя из Киева, вначале смешно, а потом уже и нет, никуда не ведущие эпизоды забав бесов. – А вот преображение всех в последнем полёте – почти гимн Сатане.

И всё самоуправство дьявольщины вызывало бы только хохот и никакого душевного протеста – если бы временами, чеканной, каменной, содрогающей поступью фраз, в эту же книгу не вводились бы главы евангельской истории – и так уж не по-христиански увиденные! Почему рядом с этим лихим, победным, присвистывающим сатанинством – Христос вводится лишённым своего истинного, привычного нам облика, таким жалким, приниженным, и настолько без своей душевной и умственной невообразимой высоты, которою-то он так и светился среди людей? и настолько – без собственно сути христианства? В первом же том чтении ощутил я душевный пригнёт, а в последующие годы, при перечтениях, тяжёлое чувство усилилось. Если евангельский сюжет увиден не непременно глазами Воланда, то глазами совершенно атеистической интеллигенции. (И это пишет сын богослова, – правда: и ожесточённый, и удушаемый уже полутора десятком раннесоветских лет.) Естественное объяснение – история и практика создания этой книги. Как рассказала Елена Сергеевна, Булгаков писал её вовсе не для отдалённого будущего: он нёс надежду напечатать её в советских условиях – хотя как?.. Ильф и Петров, друзья по «Гудку», знали об этом романе и обещали как-то помочь Булгакову (но не помогли ни в чём). Если теперь перенестись обратно в ранне-тридцатые годы, кто хорошо их помнит, – и вместе с автором прочесть книгу в те годы, в той обстановке – да это почти христианский подвиг: посметь заявить, что Христос вообще являлся (ведь Его не было вообще)! И что Он – не миф и был искренен, добр и не нёс в себе никакого «опиума для народа»! Даже в этом униженном облике Иешуа разрушал атеистическую коммунистическую ложь?

Но: в оплату, навстречу цензуре, должен был состояться ряд внутренних уступок (как в «Беге»), и это могло показаться автору допустимым. По сути: оборачивание образа Христа; разрушение смысла евангельской истории; разрушение и сюжета её – это могло показаться сходной ценой? – Никаких апостолов, кроме путаника Левия Матвея, ни Тайной Вечери, ни жён-мироносиц, а главное – никакого Высшего космического смысла в происходящем. Как будто нарочно разрушается весь сюжет: Христу – не 33, а 27 лет, он из Гамалы, отец сириец, не помнит родителей; он не въезжал в Иерусалим на осле под ликование жителей (тогда ничем и не обосновано озлобление Синедриона), и с Иудой познакомился только вчера. И это «Га-Ноцри». «Злых людей нет на свете» – это совсем не евангельского смысла. И учения, собственно, нет никакого. Единственное чудесное действие: читает мысли Пилата и исцеляет его от боли. Даже и в вечности, хотя оставлена за ним «область света», Иешуа не имеет власти: сам не имеет власти простить Пилата и наградить его покоем, просит о том Воланда.

А вот Пилат – разработан правдоподобно, интересно. Эта головная боль (до мысли о яде?) тоже хороша: как легко палач может стать мучеником. Верное ощущение: чего-то не договаривал, не дослушивал. Пока ласточка летела – сформулировал для себя помилование. Но искусственно вложена мысль: «пришло бессмертие; чьё?» Разговор с Каифой хорош. – Вся интрига по убийству Иуды – вполне в духе плутовских или авантюрных романов предыдущих веков, это – читано, это не в уровень с темой.

Вероятно, большой труд представляло автору разыскать, представить все возможные детали. Может быть, где и сорвался. Но многое кажется – убедительным, география города, подробности одежды, быта. Очень реальна картина страданий распятых, эта облепленность оводами. (Страшную грозу при смерти Христа – сохранил.)

 

 

Итак, в мире Булгакова – Бога нет вообще, даже за сценой, даже за пределами видимого мира. На окраине его – беспомощный Иисус. (Впрочем, русское понимание: «В рабском виде Царь Небесный».) А миром владеет, царит над ним – Сатана. Булгаков в этом романе даже не приближен к христианству, заземлён по-советски. (А где у всего Булгакова есть прямая религиозность? только в «Белой гвардии», молитва Елены.)

«Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла?» – очевидно, и мысль автора. И до смерти, и при смерти – Булгаков прямо к православию не повернулся. (Сравним, что и Клюев в эти же годы упражнялся в богоборчестве.) В этом «не заслужил света, он заслужил покой» – мироощущение и жажда самого автора. И в повторном возглашении, что трусость – худший из человеческих пороков, – самобичевание, разит сам себя? (Много раз приходилось и ему сгибаться, хотя не в характере его это было!)

Но может быть – и сложней того. За пределами практического объяснения цензурой: почему у Булгакова не раз вплетались и сказывались мотивы дьявольщины? Тут есть некое длительное пристрастие автора, напоминающее нам – Гоголя. (Как и вообще, по блеску юмора, столь редкого в русской литературе, он тоже повторяет нам Гоголя.) Точнее сформулировать так, что по какой-то острой им надобности сатанинские силы настойчиво боролись за душу и того и другого писателя. И сотрясения этой борьбы сказались на обоих. Но и в обоих случаях – Сатана не победил.

Я восхищаюсь этой книгой – а не сжился с ней. Для меня лично – и тут сходство с Гоголем: никто из русской литературы не дал мне меньше, чем Гоголь, – просто я ничего от него не перенял. Он мне – чужее всех. – А Булгаков в целом – напротив: хотя и у него я ничего не перенял, и свойства наших перьев совсем разные, и главный его роман я не полностью принял, – он остаётся мне тепло-родственным, воистину – старшим братом, сам не могу объяснить, откуда такая родственность. (Да очень я прочувствовал его истерзанность под советской пятой, знаю по себе.) И только молюсь за душу его, чтоб он вышел полным победителем из той изнурительной борьбы.

 И ещё о «Мастере». Мастера-то – в романе почти и нет, кроме романтического рассказа Ивану о своей возлюбленной. Нет творческой фигуры, высокого духа – хотя, конечно, в замысле и заложена сломленность. (Писатель в психдоме – пророчество к 60 – 70-м годам.) В том, как он прощается с Москвой, «как бы грозя городу», «горькая обида» – тоже сам писатель Булгаков. Сцена нежности между Мастером и Маргаритой в конце – довольно тривиальна, разговор влюблённых мало трогает. При всём том эротическая струна совсем не звучит. (Как почти и нигде у Булгакова?) Да, Мастера нету. (Хотя один раз упомянута наружность: темноволос, клок на лоб, острый нос, встревоженные карие глаза.)

А Маргарита? Жадно впитывает все заветы дьявольской компании, их общество, взгляды и шутки. Она – и природой своей, и духом – их, откровенная ведьма, так легко освоилась с сатанизмом, сама прижимается к Воланду. А потом в подвале: «Как я счастлива, что вступила с ним в сделку! Я ведьма и очень этим довольна! Здоровье Воланда!» О Воланде: «Понимаю… Я должна ему отдаться?» Культ ведьмизма: её не только моют кровью, но даже «взмыв скрипок окатил её тело, как кровью». – Маргарита в полёте – хотя фантазии много, но забава средняя: не ново, по элементам как будто давно знакомо, заимствовано. (Мастер и Маргарита ещё всё время чертыхаются.)

Иван Бездомный – тоже какая-то недоигранная, недооформленная фигура, как будто столь важная действующая, – а…

Не уходит из поля зрения сам рассказчик, который то и дело поддаёт фразы от себя, совсем и не нужные оговорки (в этом тоже заметно гоголевское влияние): «факт всё-таки остаётся фактом», «не выдержали нервы, как говорится», «всё смешалось в доме Облонских, как справедливо выразился знаменитый писатель Лев Толстой», «а впрочем, чёрт его знает, может быть, и читал, не важно это» и более короткие, но совсем не нужные напоминания о рассказчике: «интересно отметить», «чего не знаем, того не знаем», бодряцкие залихватские обращения к читателю, в которых нет остроумия, а – избыточность. Это создаёт торопливость и неряшливость изложения.

 

Язык

При первом чтении мне показалось, что евангельские главы отличаются сколоченным, плотным, даже и звучным языком. При повторных впечатление ослабло, не знаю. – В московских главах шутливая стремительность. – Реплики бывают отдельные живые, а в целом – не индивидуальная речь.

– Кинжальная борода; юбилейный голос; трубка (телефонная) опустела; взмыв скрипок; я жил с этой… ну… этой, ну…

Однако: адская боль; адская жара; дьявольский огонь сверкнул в глазах Пилата; головная Стёпина каша; с великой ловкостью; головную кашу трудно передать; то, что было сказано о том, что… – это всё небрежно.

Конечно, язык легкочитаем, много диалогов, да при таком динамичном действии.

 

Юмор

главная прелесть Булгакова всегда. И много его тут. Кое-что сразу вошло в поговорки:

 

осетрина второй свежести (только зря разъясняется); крепко ударить по пилатчине; никого не трогаю, починяю примус; что это у вас, чего ни хватишься, ничего нет; надо признать, что среди интеллигентов тоже попадаются на редкость умные; вот до чего эти трамваи доводят; это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег; от постоянного вранья скошенные к носу глаза; смерил взглядом, будто собирался сшить ему костюм (как это по-чеховски!); нет документа, нет и человека; как бы молью изъеденные, сивые брови; отмахиваясь от жены босой ногой (разговор по телефону с ГПУ).

 

С «Мастером» была у нас ещё та длительная тревога, что некий студент из Тарту, допущенный Еленой Сергеевной до чтения «Мастера» без выноса, – каким-то образом умудрился унести и увезти экземпляр, не знаю – с корыстной целью или безкорыстной, но много месяцев шли с ним переговоры: вернуть роман вдове, а не давать ему самостоятельного хода. Всё-таки вернул[1]. О, сколько тревог у подсоветского держателя запретных душимых рукописей! Была ли раньше? – но в моё время уже не было в Е.С. той дерзости, с которой Маргарита могла бы вести бал Сатаны.

 



[1] Студент из Тарту был членом группы, изучавшей творчество Булгакова под руководством жены Ю. М. Лотмана З. Г. Минц. Лотман вспоминал: «С рекомендацией Зары Григорьевны и моей он (будущий похититель. — Наталья Солженицына) был гостеприимно принят Еленой Сергеевной Булгаковой и допущен к чтению по машинописной копии еще не опубликованного тогда романа “Мастер и Маргарита”. Через некоторое время он стал появляться на кафедре с машинописью этого романа (это был не первый экземпляр, но с карандашной авторской правкой). Он заверил, что получил эту рукопись легальным путем от Елены Сергеевны.

Дальше разыгралась совершенно булгаковская история. Елена Сергеевна взволнованно сообщила нам, что экземпляр “Мастера и Маргариты” выкраден, и что она крайне тревожится, поскольку ведет переговоры с Симоновым о публикации (переговоры довольно безнадежные и затянувшиеся, но не прекращавшиеся), и что если рукопись ускользнет за границу и там будет опубликована, то это навсегда (тогда казалось, что навсегда) закроет возможность издания ее в СССР» (Лотман Ю.М. [Из «Не-мемуаров»] // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2012. Вып. 1. С. 324).

В июле 1963 года Солженицын был в Тарту и в попытке вызволить машинопись «Мастера…» пришел в дом к Лотману, так состоялось их знакомство. У Ю.М. Лотмана этот эпизод описан так: «В дверях стоял высокий человек с энергией в лице и фигуре, которая выражала полную готовность вступить в драку. <…> К счастью, в первых же словах я мог успокоить Солженицына известием, что рукопись уже отправлена Елене Сергеевне и если еще не пришла, то должна прийти сегодня-завтра» (Там же. С. 324, 325).