«Театральный роман» (1936 – 1937).

(Отрывок из очерка «Мой Булгаков» – части «Литературной коллекции», написанной Александром Солженицыным.)

 

Общие черты его [Булгакова] прозы (во многом относится и к «Мастеру»):

– острота и готовность к насмешке так и бьёт из-под пера;

– не описывает (почти или мало) наружностей, иногда только одно слово («пожилой»), а все характеры сказываются в речи; никаких длинных авторских описаний, но живейший диалог, много диалога, и он брызжет смехом;

– лепка характеров на ходу и динамичное действие, вообще всегда – динамизм из главных черт Булгакова;

– оттого очень легко читается.

(Свои недостатки он знает, это – в шутливых выкриках слушателей романа: «Язык!.. Метафора – не собака!» И правда: язык у него не выпуклый, не углублённый, а средне-городской. И метафор нет. Но вот показывает, что и без того можно: оттого-то легко и читается.)

Пожалуй, нервностью, порывистостью, то перекидкой с читателем, то полётом мысли – и тут проявляется гоголевская школа.

 

Михаил Булгаков. Проклятие Мастера. Видеофильм

 

 

Юмор. – До середины, главы до 10-й, в нём лучшее. Булгаков – мастер юмористических ситуаций (оттого так успешен был в устных импровизациях). Допускаю, что что-то в манере позаимствовал от бойких дореволюционных юмористов. Часто – смешные, улыбчивые замечания, долго не отпускает нас от них. Каждое не много весит, но вместе создают атмосферу непрерывного искрения. Удача прежде всего в том, что юмористически принижен герой. Вся писательская компания, вероятно того и заслуживающая. Великолепен Измаил Бондаревский (А. Н. Толстой) с его «га, черти!», плевотными рассказами про Париж, путаницей в дверях с Баклажановым. Галерея портретов Независимого театра – нельзя не хохотать. Хорош Немирович: и что в Индии, и его «Калькутта не понравилась, самочувствие хорошее»; о Ганге: «этой реке чего-то не хватает»; решил задачу Ксеньи – не должна выходить из средних дверей, впрочем тут же: пусть выходит как хочет. Издевательство над мхатовским методом – уже, наверно, сильно преувеличенное в репетициях, ведомых Станиславским, – а убеждает, веришь. (Вообще, уже зная действительную жизнь Булгакова, видишь, как много здесь автобиографического, но успешно преображено – мастерство весёлого преображения.)

Очень бегло-осторожно высмеивает и советчину: окончил два факультета, но скрывает, говорит – что церковно-приходскую школу; «в вашем рассказе чувствуется подмигивание»; «не так велики уж художественные достоинства твоего романа, чтобы из-за него идти на Голгофу». – Неизвестный друг с багровым лицом из Центральных бань. В машинописи я читал ещё замечательное: что за таинственное дело у Ильчина? «Я остановился на мысли, что он хочет поменяться со мной комнатой» (из рук вон дрянной, на 7-м этаже).

Интересно, что Булгаков здесь не снижается до надрывно-смешных фамилий, как Салтыков-Щедрин, да и ранний Чехов, да и Гоголь. Но чрезмерно много имён-отчеств, плохо привязаны, не вспоминаются, путаются.

Однако: в середине, в главе 11-й, наступает утяжеление, зачередили утомительные повторы, затянутости, показ театра уже не смешон, а дальше и зол. По отношению к Станиславскому так несколько раз и срывается: злые глаза, злой; может быть, и так, но потеряна вся искристость подачи. Сцена на Сивцевом Вражке кажется уже фарсовой, грубо. Манера письма совсем зашаталась – а, наверно, оттого, что роман-то не дописан, вообще не доделан.

Михаил Булгаков. Фото

Михаил Афанасьевич Булгаков. Фото 1930-х гг.

 

Без, как будто, надобности, без участия в общей композиции опять прорывается и опера «Фауст», и Мефистофель (затем и слишком выразительный кот) – нет, не случайно Булгакова на эту дьяволиаду всегда тянуло.

Единственное поэтическое место – как начала создаваться в чувствах пьеса (будущие «Дни Турбиных») – выпадает из общего зубоскального стиля. Да вообще сердечная привязанность к сцене у Булгакова незаурядная. Он, очевидно, и был прежде всего драматург, а потом уже прозаик.

 

Жесты:

– растопырил руки, как будто хотел поймать курицу

– смеясь одними щеками

– стёр удивление с лица.

 

Небрежности:

– ликвидировав висевший на моей совести вопрос

– меня до глубины души интересовали

– нужно было предложить чаю, а у меня не было масла; вообще в голове была каша.

 

В языке у него встречаются и приятные выражения старой России, ещё не стёртые в советское время (принимаю на себя ручательство; достолюбезный и др.).

 

Хорошо:

– лакированная кулебяка;

– вскипел водоворот усаживаний;

– порхнул аплодисмент.

 

И как пророчески: что ненавидит, когда: «вас к телефону! вам телеграмма!» – Так и было со звонком Сталина (а Булгаков – спал) и с телеграммой в поезд, отменившей «Батум» (и убившей Булгакова): «Бухгалтеру телеграмма!» – «Наверно, Булгакову?»…

 

Примечание: «Театральный роман» Булгакова написан по канве незаконченной повести «Тайному другу» (1929). Авторское название – «Записки покойника» – на рукописи подчеркнуто двойной чертой, так называли роман в доме Булгаковых, так он именуется и в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой. При подготовке журнальной публикации был избран более «проходной» вариант, «Театральный роман». Под таким названием и был впервые опубликован в «Новом мире» (1965. № 8).

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.