(Отрывок очерка «Из пьес А. Н. Островского» – части «Литературной коллекции», написанной Александром Солженицыным.)

Драма «Гроза» (1859)

Из пьесы перед нами выступают властные, крутые характеры, подавляющие семейную и всякую другую жизнь вокруг себя. Стало быть – начерпался такого взгляд Островского, стало быть – было в духе времени и в тогдашних нравах, густенько встречалось. Такие характеры вылеплены и в «Грозе»: неистовый ругатель Дикой, «дышать не может без этого», очень уж не любит расплачиваться с долгами: «Ведь уж знаю, что надо отдать, а всё добром не могу. Только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет». И медоречивая на людях, неостановимо въедливая ханжа Кабаниха, «нищих оделяет, а домашних заела совсем». Изнурительный поток этих упрёков и ворчания льётся и на сына её, и невестку с первой же сцены. (Тут представлен нам тот отнюдь не редкий случай, особенно при патриархальных порядках, когда чрезмерно властная мать – обезволивает сына, до тряпичности характера.)

 

А. Н. Островский. Гроза. Спектакль

 

Но ещё раньше, в первой же сцене, открывается нам свежесть необъятного простора Волги с высокого берега. И трудолюбивого, беззлобного, милого самоучки Кулигина, смолоду «поначитавшегося Ломоносова, Державина» (позже и цитирует их). Он – и любитель небесных и погодных явлений, а ныне изобретает «перпету-мобиль», тогда «все бы деньги для общества употребил»; «А городишко у нас: у всех ворота заперты и собаки спущены. Заколотить домашних так, чтобы ни о чём пикнуть не смели». Проплывает по бульвару и столь типичная тогда, ублаженная в духе странница: «Бла-алепие, в обетованной земле живёте». И в той же первой сцене, порывом цельного, свежего характера, с ощутимой жизненной силой проступает нам ещё новая для нас и для самого Островского в миновавшей череде его пьес – невестка Катерина. Через малословное, достойно сдержанное смирение под укорами Кабанихи – вот открылся ей вольный разговор с золовкой Варварой – и душа Катерины с силой распахивается нам над этим волжским простором: «Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Какая я была резвая, я у вас завяла совсем». И – просторно, естественно льётся у неё рассказ: как она с детства «до смерти любила в церковь ходить, точно в рай войду»; «а то ночью встану – у нас везде лампадки горели – в уголке и молюсь до утра». А теперь – вошло в неё смятение: «страх такой, точно стою над пропастью и меня кто-то туда толкает… Всё мерещится шёпот какой-то, кто-то ласково говорит со мной, точно голубит меня», ой, «быть греху какому-нибудь, точно меня обнимает горячо-горячо и ведёт куда-то… Каталась бы теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке… Перед бедой какой-нибудь это…» Весь монолог Катерины – как полёт, и по воздуху над Волгой, и по Волге, и по жизни – и мы несёмся вместе, захваченные этим призывом. И всего минутами позже – прохожая полусумасшедшая старая барыня: «Все в огне будете гореть неугасимом! вон куда красота-то ведёт!» – и указует в Волгу, как в омут. И тут же, в короткие минуты, накатывает над Волгой гроза. Так с первой картины мы за героиней вступили в сильнейшее волнение – но и в предвестье неумолимой беды.

И дальше эта Беда – неотклонной поступью слышится в пьесе, явление за явлением. Она и ведёт всё действие, захватывая нас. Поступь её: Кабаниха посылает сына по делу в отъезд, и на прощание он должен земно поклониться матери, а невестка мужу и потом долго стонать-вопить на крыльце. Сын падает на колени: «Я не хочу своей волей жить, где уж мне!» – и под диктовку матери «приказывай жене, как жить без тебя!» – расслабленно диктует заветы жене. Катерина – искренним взрывом: «На кого меня оставляешь! Быть беде без тебя! Быть беде. Возьми ты с меня какую-нибудь клятву страшную… Куда мне бедной деться? За кого мне ухватиться? Погибаю я!» А муж – уехал, облегчённый, от матери: «С этакой-то неволи от какой хочешь красавицы-жены убежишь!» (И в Москве пропьянствует свою поездку.) – А зоркая и приёмистая Варвара уже разгадала, какая буря расколыхана в груди Катерины, что той нравится молодой (и образованный), но тоже покорный дяде племянник Дикого Борис. Варвара схлопатывает ночёвку с невесткой в саду – и вот он ключ от задней калитки! Катерина с испугом отталкивает ключ: «Он руки-то жжёт точно уголь… Да что ты затеяла-то, греховодница! Долго ли в беду попасть!.. А и горька неволя, ох, как горька!» Смотрит на ключ: «И как он ко мне в руки попал? На соблазн, на пагубу мою… Да какой грех, если взгляну на него раз, поговорю?.. Такого случая и во всю жизнь не выдет. Хоть умереть, да увидеть его… Ах, кабы ночь поскорее!..»

В череде просмотренных пьес впервые распахивается нам – как и простор от волжской воли – ощутимый, непридуманный, страстный и вольный женский характер. «Такая уж я зародилась, горячая!» – однако на подстрекательства Варвары долго упирается: «Я его и знать не хочу! Я буду мужа любить». Но «об чём ни задумаю, а он так и стоит перед глазами… Меня нынче ночью опять враг смущал». – «Тебя здесь заедят…» – «Уйду – да и была такова. В окно выброшусь, в Волгу кинусь». – «Деток-то у меня нет: всё бы я сидела с ними… Кабы я маленькая умерла, лучше бы было. Глядела бы с неба на землю да радовалась всему».

Но роковой уголь-ключ пылает в руке Катерины. А Борис, потерянный (он и не ярко нам выставлен), бродит по улицам, вот мимо дома Кабанихи. «Хоть бы одним глазком взглянуть на неё! Увидишься раз в неделю, и то в церкви. Здесь что вышла замуж, что схоронили – всё равно». Однако соблазнительница Варвара (у этой девки уж свой любовник в ходу) тут как тут: «Знаешь овраг за Кабановым садом? Приходи туда ужо попозже, там увидишь зачем». – И Катерина в ночной тьме спускается в овраг в борении чувств: «Не замолить мне этого греха никогда! Зачем ты пришёл, погубитель мой… Теперь мне умереть вдруг захотелось… Никто виноват – сама на то пошла… Кабы ты не пришёл, так я, кажется, сама бы к тебе пришла…»

А само собой, на втором плане, проплывают другие картины купеческого городка, и уличное гулянье, и измывание Дикого над Кулигиным. Вернулся и муж из поездки. Борису – как и ничто. А Катерину бьёт лихорадка, рыдает: «Смерть моя!» Родные уже заметили её смятение и слёзы. А вот – и опять наплывает грозовая туча, «клубком вьётся, ровно в ней там живое ворочается». Не от слабости духа, а от глубинности веры Катерина мужу: «Меня убьёт. Молитесь тогда за меня». А тут – опять та полубезумная барыня на проходе: «Красота-то ведь погибель наша! За всё отвечать придётся… От Бога-то не уйдёшь». И Катерина, в надрыве (для исполнительницы роли тут много трактовок): «Матушка! Тихон! Грешна я перед Богом и перед вами! А знаешь ли, что я, беспутная, без тебя делала? В первую же ночь ушла из дому…»

Уже и тут сразу – всё могло бы развязаться. Но не лишен оказывается и 5-й акт. Тихон Кулигину: «Вот маменька говорит: её надо живую в землю закопать, чтобы казнилась. А я её люблю, мне её жаль пальцем тронуть. Она, как тень какая, безответная ходит». (А Бориса Дикой высылает дальше Сибири, в Кяхту. Мол, плачет, мечется и он.) – Сумерки на бульваре. Катерина из дому «ушла куда-то, сбились с ног, искамши». Да вот и она! – бродит в сумерках, «растягивая и повторяя слова, как в забытьи». Чудится ей: «Поют, точно кого хоронят». Монолог. (Объяснительный, можно б и короче.) «Уж душу свою я погубила». Но ищет Бориса. «Мне только проститься б с ним, а там хоть умирать». А вот – набраживает и он. Подбегает к нему и падает на шею: «Увидела-таки я тебя! Не тужи обо мне. Сначала только разве скучно будет тебе, бедному, а там и позабудешь». Уже и лошади готовы к его отъезду: «Что обо мне-то толковать. Я вольная птица… Не застали б нас здесь!» – «Постой, постой! Что-то нужно было тебе сказать. В голове-то всё путается, не помню ничего». А вот: по пути «ни одного нищего не пропускай, всякому подай, да прикажи, чтоб молились за мою грешную душу». И последняя мысль Бориса, впрочем в рыдании: «Только одного и надо у Бога просить, чтоб она умерла поскорей, чтобы ей не мучиться долго!»

Да уж недолго. Ищут её с фонарём – а она под откосом в воду бросилась.

Отколыхался диапазон, какого доселе мы у Островского не видели.

 

В несколько последующих лет обратится драматург и к драмам из русской истории. Затем вернётся к комедиям.

 

Примечание. «Гроза» не встретила противодействия ни в общей, ни в драматической цензуре, была поставлена через месяц после окончания драматургом в Малом театре, через полтора – в Александринском (16 ноября и 2 декабря 1859 года соответственно). Все первые представления сопровождались аншлагами, шла с огромным успехом и в провинции. После революции драма прочно вошла в репертуар театров по всей стране. Во многих идет и сегодня. Существует полнометражный фильм (1933, Ленфильм) и фильмы-спектакли: Малый театр (1977), Современник (2006), Мичуринский драматический театр (2013).

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.