«В овраге» (1900)

Выдающаяся повесть – и по глубине замысла, и по исполнению, и по остроте наблюдательности, по тьме разнообразных накопленных жизненных впечатлений. В одно чтение и не охватишь, тут надо вчитываться, возвращаться. Повесть – без неудач, даже без мелких промахов, и многое выражается лаконичнейшими кусками. И как будто составлена без напряжённой композиции, такова же, как другие повести? – а нет! собрана и настроением, и сюжетом, и мыслью – замечательно.

 

Повесть А. П. Чехова «В овраге». Аудиокнига

 

Сюжет развивается ненавязчиво, медленно, с грозными намёками и предупреждениями – и естественно входит в общую обстановку зла и неправды. И раскрытие фальшивомонетчества, уже угаданного читателем, но ещё никому не ясного там, – мимоходом, естественно, через рассказ Костыля. Потом – как Аксинья раздаёт фальшивки косарям (вся она тут!), потом – как у Цыбукина мутится, не может отличить фальшивых от настоящих – и это вырастает в замечательный символ – и всей той жизни, где фальшивое смешалось с настоящим. – И всестаранье, всеуспеванье, потом и развязность Аксиньи так же неумолимо переходит в бешеный взрыв, когда она бросает ключи, топчет чужое бельё (исключительное наблюдение с этим съёмом мокрого белья – и совсем не такой глупый глухой начинает снова его развешивать, поняв, что «наша взяла», – непостигаемо, как можно такой эпизод, действие, угадать или придумать!). И потом – раздирающе, как она обварила ребёнка Липы, – и ещё поразительнее, что ни у кого и мысли не возникает судить её за убийство, а всё – как неотвратимый ход судьбы. Всестороннее торжество убийцы, выгоняет Липу из дому – и захирение, падение Цыбукина (наживал, обманывал – а всё к чему?) – и, самое поразительное в финале: подёнщица Липа снова поёт, и ещё подаёт Цыбукину кусок пирога с кашей...

Вся повесть – не столько о злодеях, сколько о праведниках.

«В ихнем деле без этого нельзя... без греха то есть». Сюда отрава воды кожевенной фабрикой (крестьянский скот болеет оттого сибирской язвой) и попустительство уездного врача за взятку. И – волостной старшина и писарь, за 14 лет не отпустившие из правления ни одного человека без того, чтоб его не обмануть и не обидеть, – «казалось, что они уже до такой степени пропитались неправдой, что даже кожа на лице у них была какая-то особенная, мошенническая». И жена писаря, как хищная птица, хватает с тарелок и прячет по карманам себе и детям, – а ведь старшина и писарь это и есть та бесконтрольная власть, которой, не дав волостного земства, и подчинили крестьянство от самой освобожденческой реформы, да и на полвека. – Да ведь туда же и батюшка на поминках, с солёным рыжиком на вилке: «Не горюйте о младенце, таковых есть царствие небесное». – И во время свадьбы прорывается со двора криком бабы: «Насосались нашей крови, ироды!» – И вскоре затем, так же верно, о народном чувстве: пустился Цыбукин плясать русскую – «и на минуту простили ему всё, и его богатство и обиды». – И само-то название «В овраге» тоже поднимается в символ тогдашней низовой российской жизни.

И в этом Овраге Чехов безо всякой натяжки, без усилий волшебно показывает нам, да без умиления, без выписанной святости, – целую вереницу праведников: Липу, Пелагею, Варвару, Костыля и неназванного старика в ночном поле – где ещё таких встретишь.

Добродетельная Варвара: «Скучно у нас. Уж очень народ обижаем. На всё обман. Обман и обман. Постное масло в лавке горькое, тухлое, у людей дёготь лучше». (Не в упрёк Чехову: были и совсем другие, честные лавки, и немало, но за всем не поспеть одному перу, а традиция, аж от Гоголя, – тянет сюда и сюда.)

Убогий душою Анисим, вскоре и каторжник, но вовремя – вдруг захотел плакать, в этой церкви он с детства, и сейчас пронзило его, что Бог – есть. А через несколько дней, прощаясь с мачехой Варварой, уже вернулся в свою повседневную трезвость: «Кто к чему приставлен, мамаша. Бога-то всё равно нет, чего уж там разбирать. Целый день ходишь – и ни одного человека с совестью».

Так и – зачем же самому?.. Мало об Анисиме написано, но как ярко выражен. Его письма – «написаны как прошения», чётким писарским почерком Самородова, в конце испорченным пером: Анисим Цыбукин, и опять превосходным: «Агент». (И потом с каторги – превосходным почерком стихи, а под ними некрасивым, едва разборчивым: «Я всё болею тут, мне тяжко, помогите ради Христа» – и Христос же не случайно сюда вернулся. Но в окаменевшей семье уже не думают об отсеченном.) «Пошёл по учёной части» – прежде с гордостью о нём отец. И очевидные сыскные качества Анисима (видимые из крохотных замечаний), и его сыскной порыв со свадьбы – ринулся ловить, кто украл поддёвку, и его через силу затолкнули в спальню к невесте и заперли там, какое видение! – Через несколько дней прочь, с женой почти и не простясь.

Обманы Цыбукина – тяжёлые, в престольный праздник сбывали мужикам протухлую солонину, от пьяных брался заклад; даже портнихам платит ненужными стеариновыми свечками и сардинами. И его постоянное раздражение на мужиков, на нищих, и вместо милостыни крик надменный: «Бог дасьть!» – Но, по-своему, способен уважать доброту других: нововзятой жене Варваре не мешает ходить к нищим, странникам, богомолкам, и: «Варварушка, ежели тебе понадобится что в лавке, то ты бери, не сомневайся». – И ещё потом, надоумленный, что внук же есть: «Ты, Липынька, что захочешь – кушай, мы не жалеем, была бы здорова», и перекрестил ребёнка. – А перед свадебным угощением «около столов, постукивая каблучками и точа нож о нож, ходил старик». Как это всё замечательно видно, самыми малыми средствами, и как рельефно, не плоско подаётся нам характер.

От появления в доме Варвары «будто вставили новые стёкла» (как просто и хорошо), в том, как она милостыню подавала, «было весёлое и лёгкое». Но в этой обстановке она оказывается не только безвлиятельна изменить роковой ход событий в семье, а и от самого доброго её движения к внуку – пошла к внуку смерть: на неправде жизнь стоит – так неправда и в её исходе.

Да и – никто другой, из череды праведников, тоже никак не пытается мешать злу. (Вполне по-русски, а всё ж есть в народе и другое.)

Хотя очень это образно, об Аксинье: «зелёная, с жёлтой грудью» (такое платье) «с улыбкой, она глядела, как весной из молодой ржи глядит на прохожего гадюка, вытянувшись и подняв голову» – а может быть эта дорисовка избыточно прямая? тем более, что и ещё раз потом повторено сравнение со змеёй. Как и лишнее видится в конце о её близости с Хрыминым (а фамильица!), после того как два брата из трёх её утаскивали, якобы насильно, – там больше сказано. Может быть и довольно было бы, в добавленье к её поведению вот этих «наивных глаз и наивной улыбки»; без персонального змейства – было бы и сильней обобщение обо всём ходе зла. (Да ещё есть и: «дорога бежала змеёй», случайно, а цепляет. – Такие все подробности легко видеть у других, а вот у себя не пропусти...)

Душевная чистота Чехова в том, что через это овражное зло ступает у него столько праведных людей – чистота нужна и чтоб увидеть их, и показать их нам так уверенно. Это – не выдуманный автором житейский контраст.

Навек напуганная старая подёнщица Пелагея, не смеющая даже выйти к жениху дочери. – Но какова Липа – покорно угнетённая замужеством, запевшая «как жаворонок» лишь после отъезда мужа. В доме свёкра – охотно на привычной чёрной работе, как служанка, только и смеющая пить чай с вареньем. «Отдавали другим всё – кроме своих испуганных кротких душ». И со своим любимым младенцем играет искренно: «Вместе на подёнку будем ходить!» Как и мать, она не может привыкнуть к богатству: «страшно у них». Вот спят летом в сарае, случайно услышали хозяйские опасения о фальшивых монетах. «Но казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, где звёзды. И как ни велико зло – всё же ночь тиха и прекрасна, и всё же в Божьем мире правда есть и будет». А это – уже и Чехов сам, вера его застенчивая, тихая.

С поразительным чувством меры угадано и описано, как Липа возвращается с мёртвым ребёночком домой. Чехов не пытается передать нам раздираний горя – да в Липе всё ведь и смягчается божественно. Первое, что мы слышим, – задумчивое «Не пьёт» (соседняя лошадь у реки). Досидела в беспамятстве до месяца, потеряла головной платок, сбилась с дороги. И из всех её скорбных мыслей Чехов выдвигает только: а – где теперь душа мальчика? уже там ли, около звёзд, и уже не думает о своей матери?.. И «месяц тоже одинокий». А незнакомым встречным вдруг сказала: «Сыночек у меня помер».

И дальше – идёт эта приставная сцена с незнакомыми людьми, вся музыкальная, с парением непрояснённых, но верных мыслей. «Птице положено не четыре крыла, а два. Так и человеку положено знать не всё, а только половину или четверть». – «Будет ещё и хорошего, и дурного, всего будет. Велика матушка Россия». (Тут – и осколок от сибирских впечатлений Чехова.) И увидев при раздутом угольке в глазах старика сострадание и нежность, Липа неожиданно и проницательно спрашивает: «Вы святые?»

Галерея праведников выпукло добавляется ещё и богомольным, мохнобровым подрядчиком-плотником Костылём. Не держит лошади (покойная жена уговаривала купить, а он – «пряники ей покупал, ничего больше», так любил), по всему уезду отмахивает пешком, в мешочке у него – хлеб да лук. Пропитан своим трудом: «О каждом человеке или вещи судил со стороны прочности: не нужен ли ремонт?» (И тут – тоже вырастает обобщение.) И о себе: «Стал я уже трухлявый, балки во мне подгнили». И к окружающим ласково: «Топорики мои любезные». Бранят его, не угодил, куда пошёл тёс, – «Мы на этом свете жулики, а вы на том свете будете жулики».

Вообще такая повесть – урок для русского писателя, многому поучишься. Более всего – как Чехов лепит характеры, кажется безо всякого труда, по каким-то случайным деталям, все характеристики – через поступки, даже менее – через слова персонажей.

В этой повести у него и одушевление природы (вообще его частый приём) – удачно. Послезакатные длинные лиловые облака «сторожили покой» зашедшего солнца. «И ты такова!» – переквакиваются лягушки. – «Шумели птицы, мешая друг другу спать». – Бежит с ярмарки за телегой лошадь, «рада, что её не продали».

Вся мирная картина общей гурьбы на Казанскую, с церковной службы и с ярмарки, в однодневный обязательный перерыв страды – дышит народным здоровьем, высветляя нам, что не все, не всё «в овраге». (Разработка – мало тронутая русской литературой.)

«Овёс уже поспел и отсвечивал, как перламутр».

Это неверно, что Чехов – певец интеллигенции. В интеллигентских рассказах и повестях у него бывает и разреженность, и наносное, не своё. А несравненен он – в изображении типов мещанских. Тут – и лучшие языковые его удачи:

– Нешто мужик понимает соус?

– Личный почётный гражданин и может разговаривать.

– Кто к чему приставлен, мамаша.

– Решение прав (приговор суда).

А вот народных слов – шаром покати. Но два южных хороших подхвачено: зубами заскриготела, дверь зашкорубла.

А – есть у Чехова предчувствие, что это – из предсмертных его произведений. Отсюда – и такая глубина.

 

Отрывок очерка «Окунаясь в Чехова» из «Литературной коллекции», написанной А. И. Солженицыным.

На нашем сайте вы можете прочитать полный текст повести «В овраге». Краткие содержания других произведений А. П. Чехова - см. ниже в блоке «Ещё по теме...»
Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.