В августе 1867 года Достоевский писал из Женевы Майкову, что «роман есть», но тут же признавался, что «черного на белом еще немного». В октябре сообщал ему же: «Бросаюсь в роман на ура! весь с головой, все разом на карту, что будет, то будет». Работа над первой редакцией продолжалась до 4 декабря: любопытные сведения о ней мы находим в другом письме к Майкову (от 12 января 1868 года нового стала): «Забрав столько денег в «Русском Вестнике» (ужас: 4.500 рублей), я ведь с начала года вполне надеялся, что поэзия не оставит меня, что поэтическая мысль мелькнет и развернется художественно к концу-то года и что я успею удовлетворить всех. Это тем более казалось мне вероятным, что и всегда в голове и в душе у меня мелькает и дает себя чувствовать много зачатий художественных мыслей. Но ведь только мелькает; а нужно полное воплощение, которое всегда происходит нечаянно и вдруг, но рассчитывать нельзя, когда именно оно произойдет: и затем уже получив в сердце полный образ, можно приступить к художественному выполнению. Тут уж можно даже и рассчитывать без ошибки...»

 

Достоевский. Идиот. 1-я серия телесериала

 

Эти самонаблюдения писателя вполне подтверждаются черновиками: идея произведения рождается сразу во множестве замыслов («художественных мыслей»), которые борются между собой; десятки планов, вариантов, набросков фабулы и очерков характеров стремятся к осуществлению. Черновые тетради – это расплавленная масса, огненные вихри. Наконец, в минуту вдохновения совершается воплощение («полный образ»): идея покоряет себе материю. Дальнейшая работа («художественное выполнение») протекает быстро: ночью писатель набрасывает сценарий романа, а утром жена, Анна Григорьевна, стенографирует его полуимпровизации.

Вернемся к письму к Майкову: «Ну-с все лето и всю осень я компоновал разные мысли (бывали иные презатейливые), но некоторая опытность давала мне всегда предчувствовать или фальшь, или трудность, или маловыжитость иной идеи. Наконец, я остановился на одной и начал работать, написал много, но 4 декабря иностранного стиля бросил все к чёрту. Уверяю вас, что роман мог бы быть посредствен; но опротивел он мне до невероятности именно тем, что посредствен, а не положительно хорош... Мне этого не надо было...»

Заметки из этой забракованной редакции сохранились в записных тетрадях №3 и №11.

В первой автор записывал с 14 сентября по 27 октября; во второй с 29 октября по 30 ноября. На первых страницах тетради № 3 встречается имя Миньоны. В списке литературных проектов Достоевского на 1860 год уже стояло это имя. Возможно, что новый роман был задуман писателем, как история русской Миньоны. Идея эта конкретизируется; на второй странице, на полях против имени Миньоны написано: «Ольга Умецкая» и через две страницы заметка: «История Миньоны – все равно, что история Ольги Умецкой». Достоевский интересовался новыми русскими судами и внимательно следил за уголовными процессами. Его очень поразило дело Умецких и он писал Майкову: «Так и рвусь в Россию. Вот уж по делу Умецких не оставил бы без своего слова, напечатал бы его». Анна Григорьевна пишет: «Помню, что зимою 1867 г. Ф. М. интересовался подробностями нашумевшего в то время процесса Умецких. Интересовался до того, что героиню процесса, Ольгу Умецкую, намерен был сделать (в первоначальном плане) героиней своего нового романа».

Дело Умецких разбиралось в сентябре 1867 года в Кашире. Родители обвинялись в истязании детей. Пятнадцатилетняя дочь Ольга, доведенная до отчаяния жестоким обращением, пыталась поджечь усадьбу. «Она была блондинка среднего роста с румяным лицом и голубыми глазами. Выражение лица – детски пугливое и сосредоточенное. Говорит тихо, смущается и краснеет». Образ гетевской Миньоны соединился с фигурой поджигательницы Умецкой. Уголовный процесс стал отправной точкой романа. Писатель собирается написать историю русского семейства, чтобы на «неблагообразии» его показать разложение русского «образованного сословия».

В первой редакции перед нами «разорившееся помещичье семейство (порядочной фамилии)», очутившееся в Петербурге. Отец возвращается после скитаний заграницей без всяких средств... «У этих людей, замечает автор, покамест деньги, то если не умны, то, по крайней мере, представительны... Без денег же быстро падают». Опустившийся помещик доходит до кражи денег. Жена его – «особа достойная уважения и благородная, но взбалмошная». Старший сын – красавец, избалованный матерью, «с претензией на самобытность»; дочь зарабатывает уроками на фортепиано, у нее жених офицер, дающий под залог деньги. Из этого помещичьего семейства разовьется в романе семейство генерала Иволгина: генерал, опустившийся до воровства, его жена, сын Ганечка, дочь Варя и жених ее, ростовщик Птицын.

Другой сын – идиот; он и должен быть героем романа. В семье живет приемыш – Миньона, она же Ольга Умецкая. Намечены роли: дяди «ростовщика с поэзией» и «молодой особы» Геро (героини), в которую влюблен сын-красавец. Таков первоначальный список главных персонажей. В черновиках работа сосредоточивается на построении сложной фабулы и выяснении личности героя.

«Идиот» первой редакции по характеру прямо противоположен князю Мышкину. Это – гордая личность, духовный брат Раскольникова. Автор записывает: «Идиот прослыл идиотом от матери, ненавидящей его. Кормит семейство, а считается, что ничего не делает. У него падучая и нервные припадки. Курса не докончил. Страсти уидиота сильные, потребность любви жгучая, гордость непомерная, из гордости хочет совладать с собой и победить себя. В унижении находит наслаждение. Кто не знает его, смеется над ним, кто знает, начинает бояться». Итак, герой – сильная личность в унижении: из гордости скрывает свои чувства, «побеждает себя». Ему находят место в канцелярии, три дня он ходит и переписывает бумаги, но дело кончается скандалом: «Поругался и вышел; соблазнился, что все трепещут директора, и вот бы плюнуть ему в харю ..»

Но притворное смирение гордого человека не удовлетворяет автора: он вводит мотив капитала (идея Прохарчина, Раскольникова, Аркадия Долгорукого).

В руки идиота попадают большие деньги. Его обвиняют в краже и выгоняют из дому; он в дружбе с приемышем Миньоной. «Идиот говорит, смотрит ичувствует, как властелин. Капитал. Миньона прячет и сторожит капитал. На улицах Петербурга день и ночь он и Миньона. Три дня скитаются... В дождь, в холод, ночью толкуют о золоте, о богатстве».

«Самость» сильной личности, гордое утверждение своего «я» должны проявиться в любви... «Идиот» влюблен в кузину жениха сестры. «Эта любовь – и любовь, и высшее удовлетворение гордости и тщеславия; это – последняя степень я, это царство его». «...Любовь его странная: она одно только непосредственное чувство, без всяких рассуждений. Он не мечтает и не рассчитывает, например, будет ли она женой его, возможно ли это ипроч. Ему только бы любить... Наконец, он начал не замечать действительности... Гордость его доходит даже до того, что он не замечает, что она его ни во что не считает: «Мне все равно, я ведь люблю для себя». Последняя степень проявления гордости и эгоизма... Она инстинктивно не верит его любви, а потому и считает ее ни во что. В сущности, она, если не понимает, то как будто чувствует, что это – самость бесконечная и что ему она нужна, чтобы усилить свое собственное самоопределение».

Идея скупого рыцаря («капитал») сочетается с идеей любви-эгоизма. В этом варианте «идиот» приближается к герою рассказа «Кроткая».

В следующем плане возвращается мотив забитости и унижения. «Забитый. Всех ивсего стыдится, своих затаенных чувствований, дик, забит. Делает подлость со зла и думает, что так и надо. В гордости ищет выхода и спасения. Кончает божественным поступком»... Но тема «забитости» не нравится автору; он сам себя критикует. «Просто забитый – ничего не будет, кроме забитого. Старая тема, изношенная, ипропадет все главное и новая мысль романа. Но сделать так – 1) забитый, а 2) показать, какой человек был забит. Во-первых, забитый, во-вторых, непосредственная жажда жизни и самоопределения в самонаслаждении... Он самую гордость обратил в поэзию и наслаждение довел до апофеоза. Любовь первый раз выталкивает его на новую дорогу. Но любовь долго борется с гордостью и, наконец, сама обращается в гордость. Эта дикая гордость увлекает Геро (хотя она и видит, что при случае и в дальнейшем развитии он готов и на преступление... NB и главное: надо, чтоб читатель и все лица романа понимали, что он может убить Геро, и чтобы все ждали, что убьет... И, наконец, третье – непосредственная сила развития выводит его, наконец, на взгляд и на дорогу».

Тема «самости» развивается: любовь-эгоизм может толкнуть на убийство возлюбленной. В этом плане «Идиот» близок к Парфену Рогожину. Ему приписывается возможность того преступления, которое совершит любовник Настасьи Филипповны. Намечается путь спасения для гордой личности. У «Идиота» – жизненная сила, утверждающая себя в жажде наслаждения, сила непосредственная, которая проносит через все падения и выводит «на дорогу». «Карамазовская» стихийная жизненность спасает от гибели. Мы снова встречаемся с мистическим натурализмом Достоевского, с его верой в естественную благодать жизни. Но все же остается неясным, как жизнь «спасет» героя, каким «божественным поступком» он кончит?

Мелькает новая мысль: начать роман с того места, на котором было закончено «Преступление и наказание», исполнить данное там обещание изобразить «воскресение» сильной личности. Писатель записывает: «Он мог бы дойти до чудовищности, но любовь спасает его. Он проникается глубочайшим состраданием и прощает ошибки. Взамен получает высокое нравственное чувство в развитии и делает подвиг». В следующем плане эта идея оформляется. «Злодейство» идиота подчеркнуто. «Окончательный план романа. План на Яго. При характере идиота – Яго. Но кончает божественно. Отступается и проч. Всех оклеветал, перед всеми интриговал, добился, деньги взял и невесту и отступился». Эффектный замысел: злодей, кончающий божественно. Новая характеристика идиота: человек необыкновенный: скрытный, холодный, завистливый, мстительный, как Яго Шекспира. У него «страсть – стальная, холодная бритва, безумная из безумных». Он сжигает себе палец, чтобы доказать героине свою силу; хитрый интриган отбивает невесту у законного сына. И вдруг – полное перерождение и воскресение... Как оно происходит? Любовь к Геро не кажется автору достаточной причиной, он усложняет ее новым мотивом. Оскорбленный идиотом, законный сын побеждает его своей кротостью и всепрощением. Намечается интрига, в которой уже можно разглядеть туманное очертание фабулы романа «Идиот». Герой – побочный сын. «Ехал с сыном (законным). Сошлись. Побочный знает, что это сын. Сын только слыхал, что есть побочный. Застенчив и мрачен при встрече с генеральским семейством. Случай: стукнулся головой. Спрятался. Исчез. Все: какой он странный. Сын: да, но он мне не показался глупым. Странен, правда. Совсем юродивый». Мы узнаем встречу в поезде Мышкина сРогожиным, появление князя в семействе генерала Епанчина, его неловкость и странность («стукнулся головой, спрятался», а вокончательной редакции – разбил вазу). Главная черта героя найдена: он юродивый! Но под юродством все еще скрывается гордая личность, «злодей». Тема праведности уже возникла, но пока еще приписана законному сыну. Таким образом, будущий Ганя Иволгин исполняет функции будущего князя Мышкина, а князь Мышкин еще не отделился от Рогожина («страсть безумная из безумных»).

«Хоть идиот и оклеветал сына, но странно, сын – простоват (Федя) и этой простоватостью все более и более очаровывает идиота. Наконец, тем, что так кротко прощает ему. Идиот влюбляется в сына, хоть и смеется над собой».

Так намечаются отношения между Мышкиным (сыном) и Рогожиным (идиотом). Достоевский с трудом прокладывает себе дорогу в лабиринте сложных вариантов.

К концу октября 1867 года схема интриги определяется. В центре стоит Геро (будущая Настасья Филипповна); из-за нее соперничают: дядя (будущий Тоцкий), идиот (будущий князь Мышкин), сын дяди (будущий Рогожин), Ганечка (здесь впервые появляется его имя) и генерал (будущий Епанчин). Автор отмечает этот важный этап всвоей работе: «Заметка. Ну, вот теперь новая дорога: что же теперь?». Герой все еще не воплощается в«цельный образ». Какая его идея? Как показать его представителем современного поколения? Следует ряд записей, углубляющих личность идиота исторически и философски. Идея его – сила без веры, сила без применения. «Весь роман – борьба любви с ненавистью». Автор записывает: «Молодой экземпляр, формирующийся человек... Главная мысль романа: столько силы, столько страсти в современном поколении и ни во что не веруют. Беспредельный идеализм с беспредельным сенсуализмом... Ergo вся задача в том, что на такую огромную и тоскующую (склонную к любви и мщению) натуру нужна жизнь, страсть, задача и цель соответственная... Надо было с детства более красоты, более прекрасных ощущений, более окружающей любви, более воспитания. А теперь: жажда красоты и идеала и в то же время неверие в него или вера, но нет любви к нему. И бесы веруют и трепещут». Этот план переходит в тетрадь № 11. Итак, идиот – представитель «современного поколения», великая праздная сила, томящаяся в бездействии. Он со скуки «затевает всю эту бурду, весь этот водевиль». У русского человека нет ни семейных, ни исторических традиций; его жажда красоты не утолена, он делает зло, чтобы «разогнать тоску». Идея романа освещается религиозно: трагедия молодого поколения в его неверии. После схемы прагматической набрасывается схема психологическая. «Сначала: 1) мщение и самолюбие (мщение ни за что, сам признает это, и это – черта). Потом: 2) бешеная и безжалостная страсть. 3) Высшая любовь и обновление».

Через день автор записывает: «Нехорошо. Главной мысли не выходит об идиоте». Действительно, ничего нового в этом «лишнем человеке»; герой, тоскующий и праздный, со скуки затевающий «водевиль» – банальный романтический тип. Как его «безжалостная страсть» перейдет в «высшую любовь»? Как показать его «огромную натуру»? Как спасти этого нового Печорина?

Тетрадь № 11 заполнена вариантами, которые все дальше отходят от темы князя Мышкина и все более приближаются к теме Ставрогина. Достоевский поглощен трагической судьбой «сильного человека». Действие развивается в направлении фабулы «Бесов». Идиот – демоническая личность. Как и Ставрогин, «он до такой степени болезненно горд, что не может не считать себя богом, и до того, вместе с тем, себя не уважает (до того ясно себя анализирует), что не может бесконечно и до неправды – усиленно не презирать себя». «Он приезжает довольно апатичный, бесцельный, с грустью, вошедшею внутрь. Христианин и в то же время не верит». «В развитии и в окружающей среде он почерпнул все эти яды и начала, которые в кровь вошли». «Страшно гордое и трагическое лицо». «Он действительно благороден, может быть, даже велик и настоящим образом горд, но не может удержать себя, быть настоящим образом великим и гордым, хотя и вполне сознает настоящую гордость и величие». «Вы кончите или великим преступлением или великим подвигом, говорит ему сын. Дай Бог! – отвечает он совершенно серьезно. Но, наверное, ничем...». Тема «унижения и злодейства» оставлена: автор незаметно переходит к совсем другой идее – проблеме величия. Великая личность, благородная, героическая впадает во зло; величие переходит в бесовскую гордость, неутоленная любовь – в ненависть, неудовлетворенная жажда деятельности – в злобу. Сильный человек стоит на распутьи: или подвиг («умереть за всех на кресте») или преступление («буду всех держать под ногами в цепях»). Но вернее, как Ставрогин, он не кончит ничем... Сначала Достоевский хотел показать величие своего героя только в любви к Геро; потом почувствовал, что одна страсть недостаточна, и придумал мотив тайной женитьбы. Героя женили на девушке, прижившей ребенка. Думали, что он не подозревает о ее грехе, но он знал, что ребенок спрятан, и с Умецкой ходил и ласкал его... «Сначала он волочился и привлекал Геро, потом отказал Геро, потому что полюбил жену высоким состраданием. Но мучает ее». «Осуждает себя в несправедливости, а то, что женился из сострадания, из высокого чувства, это даже и про себя ни во что не ставит». Из запутанных вариантов можно выделить схему фабулы «Бесов». Идиот – Ставрогин, жена – Марья Тимофеевна, Геро – Лиза. И все же некоторые новые черты связывают героя с князем Мышкиным: «Он законный, но не признанный сын Дяди. Идиот. У Умецких его обвенчали. Потом Дядя послал его в Швейцарию». «Идиот пленяет всех детскою наивностью». Наконец, важная заметка. «Он – князь. Идиот. Все на мщении. Униженное существо. Князь – юродивый (он с детьми»). Образ Мышкина придавлен образом Ставрогина, но на наших глазах начинается его медленное высвобождение. Юродивый князь, окруженный детьми, – зародыш новой концепции, рождение нового героя.

Раскрытию этого замысла посвящен последний план. Тема «Бесов» бледнеет, возвращается тема «Идиота». Юродивый праведник в отчаянной борьбе побеждает пленившего его демона – Ставрогина. «Лицо идиота. Чудак, есть странности... Он вдруг иногда начнет читать всем о будущем блаженстве... Отверженный с детства сын, идиот страсть к детям получил. Везде у него дети. Идиот и родильница. Пошел к 12-летнему мальчику прощения просить... Главное – характер его отношения к детям... Идиот с детьми. Первый разговор. (А мы думали, что вы такой скучный!), про Федора Ивановича, про Монблан, про Швейцарию, про историю одного учителя и одного мальчика, о бытии Бога и, наконец, про воспитанницу-невесту, о ее положении будущем, мирит ее с детьми. Заключается союз... У юродивого целое стадо собралось. Например: есть где-нибудь у него на Петербургской мальчик... Он к нему (весь в детях)... Надо: мастерски выставить лицо идиота. В 3-ей части «Идиота» – детская и женская (женский труд). Часть ночующих и часть приходящих».

Мы узнаем князя Мышкина, окруженного школьниками в Швейцарии и примиряющего их с несчастной Marie. В окончательной редакции романа «детская тема» отнесена в прошлое; от детского окружения князя остался только Коля Иволгин; мысль о приюте и мастерской оставлена. «Союз» с детьми и основание братства откладывается до «Братьев Карамазовых». Там идею Мышкина осуществит другой друг детей – Алеша Карамазов. В последних записях появляются знакомые нам по роману мотивы: пощечина идиоту и картина Гольбейна. «Если приехал идиот, то непременно пощечина... До самой пощечины над идиотом все смеются, и он в страшном пренебрежении».

Во второй части романа Рогожин показывает Мышкину копию с Базельского «Мёртвого Христа» Гольбейна, и тот восклицает: «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!». В тетради № 11 о распятии размышляет юродивая Умецкая. Она «зачиталась Евангелия и в сумасшествии проповедует: «Казнь на кресте рассудок расстраивает. А он и рассудок победил. – Что ж это – чудо? Конечно, чудо, а, впрочем... – Что? – Был, впрочем, ужасный крик. – Какой? – Элои! Элои! – Так это затмение... Не знаю, но это ужасный крик»... «Рассказ о Базельском HolbeinХриста...» В романе князь Мышкин рассказывает о крестьянине, зарезавшем приятеля с молитвой. В «Московских Ведомостях» от 5-го ноября 1867-го года Достоевский прочел о деле крестьянина Балабанова, убившего мещанина Суслова. Они выпивали и закусывали вместе, иСуслов показал свои серебряные часы. «Когда Суслов принялся ставить самовар, Балабанов взял со стола кухонный нож, подошел к Суслову и, со словами: «Благослови, Господи, прости Христа ради», перерезал ему горло». Балабанов был крестьянин Ярославской губернии, Мышкинского уезда. Таково происхождение фамилии князя Мышкина.

Одиннадцатая тетрадь заканчивается заметкой (30-го ноября 1867 г.): «Подробное расположение плана и вечером начать».Четвертого декабря все было «брошено к чёрту». Не потому ли, что рождение князя Мышкина было для автора неожиданным, чудесным событием, которое сразу разрушило всю его первоначальную работу? Новый герой требовал нового романа, старые планы оказались ненужными. В мгновенном озарении писатель вдруг увидел идею, которая до сих пор только смутно мелькала перед ним. Он должен изобразить прекрасного человека. Доселе он работал над динамической концепцией, согласно которой образ Божий человеку не дан, а задан; путем страшных испытаний, страданий и борьбы, быть может, даже путем греха и преступления, сильная личность возвышается до раскрытия в себе образа Божия и достигает святости. Эта концепция ему не удавалась: с мучением, доходившим до отчаяния, трудился он над «становлением прекрасного человека». Но христианская мистерия спасения подменялась трагедией судьбы. Чем глубже проникал он в тайну человеческой «самости», тем сомнительнее и туманнее виднелось ему это восхождение ad astra. Сильная личность – демонична: возвышаясь до сознания своей божественности, она восстает на Бога. Перед этой раскрывшейся бездной Достоевский остановился. Ставрогинская линия была резко оборвана.

Оставалась концепция статическая: личность уже рождается «прекрасной»: образ Божий светится в ней от начала, как gratia gratis data. Безблагодатному сильному человеку, в поте лица зарабатывающему святость, противопоставляется благодатный образ прирожденного праведника.

Забраковав 4-го декабря планы тетрадей № 3 и № 11, Достоевский в две недели «выдумал» новый роман. Вернемся к письму к Майкову от 12-го января 1868 г.: «Ну, что же мне было делать? Ведь 4-ое декабря! (а денег забрал от Каткова и роман обещал для январского номера!). Затем (т. к. вся моя будущность тут сидела), я стал мучиться выдумыванием нового романа. Я думал от 4-го до 18-го декабря нового стиля включительно. Средним числом, я думаю, выходило планов по шести (не менее) ежедневно. Голова моя обратилась вмельницу. Как я не помешался, не понимаю. Наконец, 18-го декабря я сел писать новый роман, 5-го января (нов. стиля) я отослал в редакцию пять глав первой части (листов около 5-ти) судостоверением, что 10-го января (нов. стиля) вышлю остальные две главы первой части. Вчера, 11-го числа, я выслал эти две главы и таким образом отослал всю первую часть – листов 6 или 6 с половиной печатных. В сущности, я совершенно не знаю сам, что я такое послал. Но сколько могу иметь мнения – вещь не очень-то казистая и отнюдь не эффектная. Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из нее сделать роман, потому что мысль слишком трудная, и. я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная, и я люблю ее. Идея эта – изобразить вполне прекрасного человека. Труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно... Идея эта и прежде мелькала в некотором художественном образе, но ведь только в некотором, а надобно полный. Только отчаянное положение принудило меня взять эту невыношенную мысль. Рискнул, как на рулетке: «может быть, под пером разовьется». Это непростительно... Целое у меня выходит в виде героя. Так поставилось. Я обязан поставить образ. Разовьется ли он под пером?».

Итак, «прекрасный человек» родился преждевременно почти против воли автора: если бы не «отчаянное положение», он бы не «рискнул» положить в основу романа эту «невыношенную мысль». И, действительно, образ князя Мышкина носит следы недовоплощенности.

Далее Достоевский сообщает, что в романе его оказалось четыре героя. «Из них, – продолжает он, – два обозначены в душе у меня крепко (вероятно, Рогожин и Настасья Филипповна), один еще совершенно не обозначился (по-видимому, Аглая) а четвертый, т. е. главный, т. е. первый герой (Мышкин) – чрезвычайно слабо. Может быть, в сердце у меня и не слабо сидит, но ужасно труден».

Поразительно это признание после окончания первой части! Князь все еще «слабо обозначен», и дальнейшая судьба его неясна автору. Образ его развивается в процессе писания. Почти до самого конца романа его последняя тайна непроницаема для его творца. Вся гениальность великого писателя – в отношении к своим героям, как к подлинным живым личностям. Творчество его причастно к тайне рождения: личность сына – не прозрачна даже для отца.

Достоевский заканчивает письмо: «Первая часть есть, в сущности, одно только введение. Одно надо: чтобы она возбудила хоть некоторое любопытство к дальнейшему... Во второй части должно быть все окончательно поставлено (но далеко еще не будет разъяснено)... Роман называется «Идиот».

Очень характерна для автора забота о занимательности. Любопытство читателя должно быть возбуждено с самого начала и поддерживаться до конца, Лица и события сначала сильно «обозначаются», потом «ставятся окончательно», но загадочность окружает их до самого финала, и тайна «разъясняется» только в развязке. Такова обычная техника построения романов Достоевского. Автор совершенно не уверен в себе. «Первая часть, по-моему, слаба», признается он в середине письма, а в конце заявляет: «Может быть, и первая часть недурна». Так строго судит он одно из величайших своих созданий.

На следующий день после письма к Майкову он пишет своей племяннице, С. А. Ивановой (1 – 13 января 1868 г.). Идея «прекрасного человека» определяется религиозно:

«Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете и особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только брался за изображение положительно прекрасного, всегда пасовал. Потому что эта задача – безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал ни наш, ни цивилизованной Европы еще далеко не выработался. На свете есть только одно положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица – уж, конечно, есть бесконечное чудо. (Все Евангелие Иоанна в этом смысле: оно все чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного). Но я слишком далеко зашел. Упомяну только, что из прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон Кихот; но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон. Пиквик Диккенса (бесконечно слабейшая мысль, чем Дон Кихот, но все таки огромная) тоже смешон и тем только и берет. Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цены прекрасному – а, стало быть, является симпатия в читателях. Это возбуждение сострадания и есть тайна юмора. Жан Вальжан тоже сильная попытка, но он возбуждает симпатию по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества. У меня нет ничего подобного, ничего решительно, и потому боюсь страшно, что будет положительная неудача... Вторую (часть), за которую сажусь сегодня, окончу в месяц (я и всю жизнь так работаю)». Мне кажется, что она будет покрепче и покапитальнее первой».

Изображение «положительно прекрасного человека» – задача непомерная. Искусство может приблизиться к ней, но не разрешить ее, ибо прекрасный человек – святой. Святость – не литературная тема. Чтоб создать образ святого, нужно самому быть святым. Святость – чудо; писатель не может быть чудотворцем. Свят один Христос, но роман о Христе невозможен. Достоевский сталкивается с проблемой религиозного искусства, замучившей несчастного Гоголя. Он ищет предшественников в мировой литературе: вспоминает Диккенса с его Пиквиком, Виктора Гюго (Жан Вальжан) и особенно гениального создателя Дон Кихота – Сервантеса. Новый роман будет написан, как своего рода русский Дон Кихот. Печальная фигура рыцаря без страха и упрека склоняется над колыбелью князя Мышкина.

Писатель начал обдумывать вторую часть 1 – 13 января 1868-го года. Первая заметка в тетради № 10 датирована 7 марта. За январь и февраль он написал и отослал в «Русский Вестник» 11,5 печатных листов. 2-го марта сообщает Майкову: «Еще не начатая 3-я часть романа (в окончательной редакции вторая), которую я обязался честным словом доставить к 1-му апреля нашего стиля в редакцию: вчера ночью радикально измененный (в третий уж раз) весь план 3-ей и 4-ой части, усилившееся расстройство нервов и число и сила припадков – одним словом, вот мое положение».

Майков обрадовал его известием, что начало романа имеет успех; писатель умоляет его сообщить немедленно свое мнение о финале второй (по-нашему, первой) части, т. е. о вечере в доме Настасьи Филипповны. «Этот финал, – прибавляет он, – я писал в вдохновении, и он мне стоил двух припадков сряду... Что же касается до Идиота, то так боюсь, так боюсь, что и представить не можете. Какой-то даже неестественный страх. Никогда так не бывало». Проходит почти месяц, Достоевский поглощен семейными заботами (рождение дочери) и не пишет «ни единой строчки». 9-го апреля он жалуется Майкову: «Работаю, и ничего не делается. Только рву. Я в ужаснейшем унынии; ничего не выйдет... Третьего дня был сильнейший припадок. Но вчера я все-таки писал всостоянии, похожем на сумасшествие. Ничего не выходит».

В мае умирает дочь Соня; несчастный отец пишет С. А. Ивановой из Веве: «Несмотря на все горе, весь этот месяц сидел день и ночь за романом (и как проклинал работу, как неприятно и гадко было писать!) и написал очень мало... До сих пор тянется только вторая часть». Она была закончена печатанием в июльском номере «Русского Вестника».

Не менее мучительно писалась третья часть. «Романом я недоволен до отвращения, сообщал автор Майкову (2-го августа 1868-го г.). Работать напрягался ужасно, но не мог: душа нездорова. Теперь сделаю последнее усилие на третью часть. Если поправлю роман, поправлюсь сам, если нет, то я погиб». Через три месяца пишет С. А. Ивановой из Милана: «Через два месяца кончается год, а из четырех частей мною писанного романа окончено всего три, а четвертая, самая большая, еще и не начата. Наконец (и главное) для меня в том, что эта четвертая часть и окончание ее – самое главное в моем романе, т. е. для развязки романа почти и писался и задуман был весь роман».

Катастрофа (убийство Рогожиным Настасьи Филипповны) – главное вромане: действие широким потоком, всё ускоряясь, несется к ней; композиция становится понятной только из развязки, она – целестремительна. Идея «Идиота» окончательно выясняется для автора только в работе над четвертой частью. Он пишет Майкову (26-го октября): «Теперь, когда я все вижу, как в стекло, я убедился горько, что никогда еще в моей литературной жизни не было у меня ни одной поэтической мысли лучше и богаче, чем та, которая выяснилась теперь у меня для четвертой части, в подробнейшем плане». Весь мир признает теперь, что финал «Идиота» – одна из вершин искусства великого писателя; сам он думал иначе. «И вот идея «Идиота» почти лопнула», – пишет он Майкову.

Несмотря на все его усилия, роман в 1868 году не был закончен, и последние главы его рассылались, как приложение к февральской книжке «Русского Вестника» за 1869 год. 25-го января писатель сообщает С. А. Ивановой: «Теперь он (Идиот) кончен, наконец! Последние главы я писал день и ночь с тоской и беспокойством ужаснейшим... Романом я недоволен; он не выразил и десятой доли того, что я хотел выразить, хотя все-таки я от него не отрицаюсь и люблю мою неудавшуюся мысль до сих пор». 

---------------

Заметки ко второй, третьей и четвертой части «Идиота» дошли до нас в черновой тетради № 10. Ко второй части относятся записи от 7-го марта до середины июля 1868-го года; к третьей – 8-го и 15-го сентября; к четвертой – от 7-го и 10-го ноября.

Работа ведется по двум линиям – композиционной и психологической. 12-го марта набрасывается план: «Князь пробыл в отлучке 3 месяца. У него завтрак, свидание соперниц. Настасья Филипповна говорит: "я – княгиня". Она убегает от князя и убивает себя. Аглая выходит за князя или князь умирает». Но тут же другой вариант: Настасья Филипповна – не княгиня. Однако, после оскорбительной сцены с Аглаей, решает выйти за князя; потом убегает от него в бордель и выходит за Рогожина. Он ее зарезывает. Князь женится на Аглае». Замечание в скобках: «Хотел было, умирает». Автору очень трудно придумать соответственную роль для Аглаи; то он записывает: «Рогожин влюбляется в Аглаю», то намечает интригу Аглаи с Ганей и прибавляет: «Характер Гани вырастает, сообразно страсти, до колоссальной серьезности». Если Рогожин влюбляется в Аглаю, ее теснее можно связать с катастрофой. «Аглая – главная причина того, что Рогожин зарезал Н. Ф.». Если ее любит Ганя, то на этом можно построить новый драматический эффект. Князь хочет на ней жениться, «она поддакивает ему и, чтобы отомстить, бежит с Ганей накануне свадьбы». Наконец, намечается общая схема: «В романе три любви: 1) страстно-непосредственная любовь – Рогожин, 2) любовь из тщеславия – Ганя, и 3) любовь христианская – князь».

Отвергнутые варианты представляются нам теперь менее художественными, чем окончательная редакция Мы загипнотизированы реальностью воплощения; но перед взором творца теснились бесчисленные возможности судьбы героев, требуя воплощения и отстаивая свое право на жизнь. Он вовсе не выбирал ту из них, которая была художественнее, но она становилась художественной потому, что он ее выбирал. В этой свободе выбора – тайна искусства.

Параллельно работе над композицией, идет раскрытие образа князя Мышкина. Автор сосредоточивает все внимание на своем странном герое, пристально вглядывается в его лицо. Князь продолжает быть для него загадкой.

У него мелькает мысль: а, может быть, загадочность и есть «природа» князя? Может быть, его не надо разгадывать? «Не вести ли лицо князя по всему роману загадочно, изредка определяя подробности (фантастичнее и вопросительнее, возбуждая любопытство), и вдруг разъяснить лицо его в конце?». «А не выставить ли князя беспрерывным сфинксом? NB князя Сфинксом». Но при беспрерывной загадочности героя, тускнеет религиозная идея романа. Достоевский возвращается к старому плану одиннадцатой тетради: князь – дитя и окружен детьми. «Чем сделать лицо героя симпатичным читателям? Если Дон Кихот и Пиквик, как добродетельные лица, симпатичны читателю и удались, так это потому, что они смешны... Герой романа, князь, если не смешон, то имеет другую симпатичную черту – он невинен». Князь невинен, как дитя, и верит в Царство Божие на земле. Его «идея» связана с мечтой о «золотом веке». Об этом свидетельствует заметка: «Всякая травка, всякий шаг, Христос, вдохновенная речь князя (Дон Кихот и жёлудь)». Дон Кихот произносит знаменитую речь об утопии, держа в руке жёлудь; русский Дон Кихот – Мышкин приходит к людям с проповедью Царства Божия на земле. И его окружают дети, «сыны Царства». Намечается любопытный план: у князя – двойная жизнь, одна со взрослыми, другая, настоящая – с детьми. «У него заведения и школы». «В Петербурге у него вроде клуба...» «Детский клуб у князя – потаенно». «Тайна» князя разъясняется только в финале. «Не кончить ли роман исповедью?», – записывает Достоевский. «Отношения же с детьми так сделать: сначала, когда дело больше идет об Аглае, о Гане, об Н. Ф. об интригах и проч., – не упомянуть ли вскользь и почти загадочно об отношениях князя с детьми, с Колей и проч. О клубе же не упоминать, но клуб, отрекомендованный дальними слухами, не представить ли вдруг и князя среди него царем, этак в 5-ой или 6-ой части романа?». «Детский клуб начинает образовываться еще в третьей и четвертой частях». «Все вопросы и личные князя (в которых дети берут страстное участие), и общие решаются в нем, и в этом много трогательного и наивного». «NB. Через детей признается и Рогожин в совершенном преступлении». «Князь говорит детям о Христофоре Колумбе, и что нужно быть действительно великим человеком, чтобы умному человеку устоять даже против здравого смысла».

Замысел ослепительный и дерзновенный. Не мечта о рае, а рай, уже осуществленный на земле в братстве детей; Царство небесное, пребывающее реально рядом с царством земным! С одной стороны, детский клуб, с другой, темный мир Епанчиных, Иволгиных и Рогожиных; благовестие князя (его речи и проповеди) реализуется в действии: дети судят дела «мира сего», преобразуют его своим влиянием (Рогожин признается в преступлении). Но ведь это уже не роман, а мистерия, не искусство, а теургия: Учитель, окруженный учениками и несущий миру благовестие Царства Божия, – не князь, а Христос!

Достоевский продумал свою идею до конца. На одной странице черновой тетради мы читаем медленно, каллиграфически выведенные слова: «Смиренный игумен Зосима. Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст; Евангелие Иоанна Богослова». И после них крупными буквами написано: «NB. Князь Христос». После глубокого раздумья (машинально вписанные имена) – внезапное решение. Но как показать образ Христа в князе? Автор делает несколько заметок: «Теория практического христианства». «О вере. Искушение Христа. Сострадание – все христианство». «Князь все прощает». «Любовь христианская – князь». «Считает себя ниже и хуже всех. Мысли окружающих видит насквозь». «Окончательно всегда готов винить себя». И, наконец, важнейшая запись: «Смирение – самая страшная сила, какая только может на свете быть!». Сострадание, всепрощение, любовь, смирение, мудрость – таковы черты князя-Христа. Перед безмерностью задачи Достоевский остановился. В окончательной редакции «божественность» князя исчезла; «праведность» прикрылась человеческими слабостями. Писатель преодолел соблазн написать «роман о Христе».

Характер героя раскрывается в трех направлениях: загадочность, невинность, святость. И все же автор не удовлетворен. Князь вырастает в великую духовную силу, но в чем она проявится? Неужели только в любовной интриге между Настасьей Филипповной, Рогожиным, Аглаей и Ганей? Он перерос этот тесный мир. «Чтобы очаровательнее выставить характер Идиота (симпатичнее), надо ему и поле действия выдумать». И автор выдумывает: поприще князя – Россия; он узнает русский народ, готовится к огромной деятельности и внезапно умирает. Идет ряд набросков: «До страсти начинает любить русский народ». «Действие России на князя. Насколько и чем он изменился». «Россия действует на него постепенно. Прозрение его». «Князь возвращается, смущенный громадностью новых впечатлений о России, забот, идей, состояния, и что делать». «Главная задача: характер идиота. Его развить. Вот мысль романа: как отражается Россия. Все, что выработалось бы в князе, угасло в могиле... Но... Для того нужна фабула романа». Князя, общественного деятеля и народника, можно показать только издали, но не изобразить. Не то – пришлось бы строить другую фабулу, писать новый роман. И автор обрекает своего героя на преждевременную смерть.

В окончательном тексте романа сохранились следы этого первоначального русофильского замысла.

Изучение черновиков убеждает нас, что замысел «Идиота» столь же персоналистичен, как и замысел «Преступления и наказания». И там и здесь центр романа – личность. Работа писателя над планами сводится, главным образом, к разъяснению лица главного героя.

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.