В «Бесах» Шатов и Кириллов духовные чада Ставрогина; Петр Верховенский его исчадье. Он пребывает в низшем плане бытия, погружен в хаотическую материю: те – духи, этот – мелкий бес; первые – герои трагедии, он – персонаж из трагикомического фарса. Автор признается, что Верховенский неожиданно вышел у него комическим лицом. Превращение мрачного злодея в шута заставило писателя упростить его характеристику и передать его идеологический багаж другому лицу – Шигалеву. Но, несмотря на такое снижение образа революционера, духовная связь его с идеологом Кирилловым все же сохранилась. Верховенский говорит Кириллову: «Знаете что, я бы на вашем месте, чтобы показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя. Полезным могли бы стать. Я укажу кого, если не испугаетесь… Можно сговориться». Тот возражает: «Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом весь ты. Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью». Если нет Бога, человеку принадлежит страшная свобода. В этом сходятся атеисты Кириллов и Верховенский; но «заявляют своеволие» они по-разному. Кириллов выбирает высший пункт – и убивает себя; Верховенский – низший и убивает других. Ставрогин называет Кириллова «великодушным»; острие идеи он направляет против собственной груди и гибнет в своем человекобожеском величии. Верховенский переводит понятие своеволия на язык политического действия. «Все позволено» обращается для него в право на ложь, обман, преступление и разрушение. Из атеистической предпосылки он выводит теорию политического аморализма.

Петр Верховенский

Петр Степанович Верховенский. Иллюстрация М. Гавричкова к «Бесам» Достоевского

 

Для Достоевского социализм и революция – естественные порождения атеизма. Верховенский изображен в грубо-карикатурных чертах: это «политический обманщик и интриган: подлец и ложный ум», по мнению Кириллова; Шатов называет его «клоп, невежда, дуралей, не понимающий ничего в России». Верховенский за границей завязал связи с «Интернационалом», организует в России тайные общества, распространяет прокламации, сеет смуту и готовит восстание. Он шут, сплетник, клеветник, предатель; злобно глумится над отцом; доводит до помешательства губернатора фон Лембке, подстраивает убийство Лебядкиных и стреляет в Шатова. Это типичный злодей мелодрамы. Но из-под грубовато раскрашенной маски на одно мгновение проглядывает другое лицо, и мы вдруг понимаем, что Верховенский, разыгрывая банальную роль интригана, бережно охраняет свою тайну. Ставрогин загадочно говорит о нем. «Верховенский – энтузиаст. Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается в... полупомешанного». Этой точки касается он в гениальной сцене «Иван Царевич». Интриган и мошенник вдруг превращается в вдохновенного поэта. Пламенным восторгом горит его полубезумная речь о смуте, страстной влюбленностью полны мольбы к Ставрогину; эта лирика разрушения захватывает дыхание. «Ставрогин, вы красавец! – вскричал Петр Степанович почти в упоении, – знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете... Я люблю красоту. Я – нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну, а я люблю идола! Вы мой идол!... Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк». Он вдруг поцеловал у него руку...

«Помешанный!» – прошептал Ставрогин».

 

Петр Верховенский и Ставрогин. Фрагмент фильма «Бесы»

 

После гимна красоте следует гимн разрушению: «Слушайте, мы сначала пустим смуту... Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ... Мы пустим пьянство, сплетни, доносы; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве... Мы провозгласим разрушение... Надо, надо косточки поразмять... Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... Кого?» – Ставрогин переспрашивает: «Кого?». Верховенский: «Ивана-Царевича». – «Кого-о?» – «Ивана-Царевича; вас, вас!»

Нет, Верховенский не просто «злодей из мелодрамы», не только «мелкий бес» нигилизма – и у него есть «священное безумие», упоение «бездны мрачной на краю», демоническое вдохновение, идея вселенского разрушения. Его устами говорит могучий и грозный дух небытия. Нигилизм, анархизм, атеизм – призраки, поднимающиеся из метафизической бездны «ничто».

И снова в этом диалоге последнее слово принадлежит эстетике. Мир – красота, созидание – красота, Бог – красота; но хаос, разрушение и небытие – тоже могут казаться красотой. Оба идеала красоты – идеал Мадонны и идеал Содомский вмещаются в сердце человека; противоположные полюсы сходятся. Ставрогин с презрением отвергает «помешанного» Верховенского. Нет, он не «Иван-Царевич». Тот в бешенстве кричит ему: «дрянной, блудливый, изломанный барчонок!» Замысел «мировой раскачки» вырождается в жалкую смуту губернского города. Верховенский исчезает: он «червяк» и без своего «предводителя», своего «солнца» обречен на бессилие. В этом поражении его заключен зародыш личной трагедии.

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.