Мы лишены возможности полностью восстановить историю создания «Подростка». Рукопись двух последних частей и три черновые тетради с набросками к роману еще не опубликованы. Мы принуждены довольствоваться немногими фрагментами, напечатанными В. Комаровичем и Г. Чулковым[1].

Весной 1874 года Достоевский обещал Некрасову доставить роман к 1 января 1875 г. Черновые тетради показывают, что у писателя не было даже самого общего плана нового произведения. После «кабалы» в «Гражданине» он чувствовал себя духовно опустошенным; вдохновение не приходило. Он с унынием понимал, что в сущности у него никакого замысла нет, а есть одно только намерение написать роман. В эту минуту творческого упадка он возвращается к своим старым использованным планам и вспоминает о давнишней мечте написать роман о детях. Еще работая над «Идиотом», Достоевский намечал картину детской жизни: идиот представлялся ему во главе клуба детей; детская община живет своей особой жизнью, вырабатывает новое нравственное сознание, суду ее подлежит общество взрослых. И вот, размышляя над новым романом, Достоевский прельщается оригинальным замыслом: написать утопию о «детском рае». Весной 1874 года он записывает в черновой тетради: «Роман о детях, единственно о детях и о герое-ребенке». Идея занимает его до июля: к этому месяцу относится запись: «Попробовать завтра детей, одних детей».

 

Достоевский. Подросток. Аудиокнига. Часть 1

 

После июля замысел этот исчезает и заменяется другим. Писатель возвращается к неосуществившемуся плану романа-поэмы, над которым он работал в 1869 году: «Житию великого грешника». Он записывает: «Полное заглавие романа «Подросток». Исповедь великого грешника, писанная для себя». Фабула «Подростка» вбирает в себя неиспользованный матерьял «Жития». В новом романе тоже будет подробное жизнеописание героя; он тоже незаконный сын, проводит детство в чужой семье, вдали от родителей, потом возвращается в дом отца, принимает невольное участие в семейной драме; тоже учится в пансионе Сушара и гимназии Чермака; тоже сходится с «бывшим школьным товарищем Альбертом (Ламбертом) и ведет распутную жизнь. Отец героя «Жития» носит фамилию Альфонского: в «Подростке» – француженка, любовница Ламберта, получает имя Альфонсины. Но не одна сюжетная зависимость связывает «Житие» с «Подростком»: Аркадий Долгорукий наследует от «великого грешника» свою «идею». План «Жития» начинается с заметки: «накопление богатства». Герой – гордец, он жаждет власти и могущества и «устанавливается на деньгах»; «страшно уверен, что все само прийдет: деньги разрешают все вопросы». Писатель записывает: «Хотя деньги и страшно его устанавливают на известной твердой точке и решают все вопросы, но иногда точка колеблется (поэзия и много другого) и он не может найти выхода. Это-то состояние колебания и составляет роман». Вся эта характеристика «великого грешника» целиком переходит к Аркадию Долгорукому. «Житие» передает «Подростку» идейно-психологическую тему и рисунок сюжета.

Возвращение к «ненаписанной поэме» произошло несомненно под влиянием Пушкина. В Эмсе Достоевский «упивается восторгом», перечитывая великого поэта, и идея «Скупого Рыцаря», пронзившая его в юности, оживает в его воображении. «Власть через деньги» и «власть денег» – одна из основных художественных идей Достоевского.

Наброски к «Житию» заново перерабатываются в черновых записях к «Подростку». Писатель предостерегает самого себя от злоупотребления приемом загадочности и пытается освободиться от главного своего недостатка: излишней запутанности интриги и перегруженности действия. Он учится у Пушкина сжатости изложения; в романе должен быть один герой и этот герой – подросток.

Вот любопытная запись от 12 августа 1874 года.

 

Важное разрешение задачи. Писать от себя. Начать словом: Я. Исповедь великого грешника. Исповедь необычайно сжата (учиться у Пушкина). Сжатее, как можно сжатее... Но как в повестях Белкина важнее всего сам Белкин, так и тут – прежде всего обрисовывается подросток.

 

Через два месяца – другая запись:

 

В ходе романа держать непременно два правила: первое правило – избежать ту ошибку в «Идиоте» и в «Бесах», что второстепенные происшествия (многие) изображались в виде недосказанном, намеченном, романическом, тянулись через долгое пространство в действии и сценах, но без малейших объяснений, в угадках и намеках, вместо того, чтобы прямо объяснить истину. Как второстепенные эпизоды они не стоили такого капитального внимания читателя и даже, напротив – тем самым затемнялась главная цель, а не разъяснялась именно потому, что читатель, сбитый на проселок, терял большую дорогу, путался вниманием. Стараться избегать и второстепенностям отводить место незначительное, совсем короче, а действие совокупить лишь около героя.

2-е правило в том, что герой – подросток. А остальное все второстепенность, даже Он (Версилов) – второстепенность. Поэма в подростке и в идее его, или лучше сказать – в подростке единственно, как в носителе и изобретателе своей идеи.

 

И далее дается схема действия, как функция судьбы героя. Роман задумывается в форме борьбы между идеей подростка и действительностью. Его можно было бы назвать «Приключения одной идеи». Достоевский намечает план:

 

Подросток берется из Москвы, весь проникнутый идеей и верный ей. Он вооружен ею и идет на борьбу и знает, что он уже пожертвовал ей кое-чем: именно трехлетним укреплением характера и отказом от высшего образования, нарочно для идеи. В Петербурге его идея подвергается ущербу и потрясениям от многих причин:

1) От столкновения с людьми и оттого, что не утерпел и обнаружил идею. Стыд за нее.

2) Социализм пошатнул верование: хочется и идею и остаться благородным.

3) Свысока отношение Его (Версилова) к идее. Он одобряет, но подросток предчувствует, что Его идея выше, гордее и благороднее, чем его. В чем же состоит Его идея? Весь роман угадывается.

4) Столкновение с жизнью, сластолюбие, честолюбие, не свое общество, молодой князь. Являются цинизм и другие пути блеска. Все рушится через обиды, которые вновь возвращают его к своей идее, но уже не теоретически, а взаправду, озлобленного и желающего отомстить. Цинизм и отвага. Ламберт и князь. Заговор. Деньги. К этому времени относится свысока смотрение на Него, потеря к Нему уважения, любви. Желание отомстить за то, что Он в его жизни составлял так долго и так много. Тут же неуважение к самому себе. Тем сильнее потрясает его встреча с Лизой, ребенком и проч.

5) Отношение к княгине (Ахмаковой) честолюбие, страсть и заговор. В конце концов, разъяснение, что такое Он. Но на заговор он решился отнюдь не из идеи, а из страсти,

6) Макар Иванов и т. д. Потрясающее впечатление, но не уничтожающее идею.

 

Достоевский редко высказывается с такой определенностью и ясностью о своих художественных планах. Это драгоценное свидетельство позволяет увидеть роман глазами автора и сравнить задуманное с осуществленным. Все пункты программы выполнены в окончательной редакции, а между тем она совсем не соответствует первоначальному замыслу. Правда, подросток приезжает со своей идеей и она претерпевает изменения от столкновения с людьми, от мятежа страстей, от духовной борьбы с отцом: и тем не менее смысл романа совсем не в этом, и подросток со своей идеей Ротшильда его не определяет. Схема действия сохранилась неприкосновенной, но художественное ударение передвинулось и перспектива резко изменилась. Это произошло вопреки намерениям автора: второстепенный персонаж самовольно занял не предназначавшееся ему главное место. Напрасно писатель предписывает себе строгое правило: «герой – подросток. А остальное все второстепенность, даже Он – второстепенность»; ОнВерсилов, однажды войдя в роман, не может остаться «второстепенностью»: как ни старается автор отвести его на второй план, закутать туманностью и «недосказанностью», образ его естественно помещается в центре и лучами своей духовной энергии освещает роман. В борьбе между отцом и сыном – подростку принадлежит скромная роль: робкого ученика, влюбленного слушателя и. добросовестного рассказчика. Попадая в блистательную сферу мыслей и страстей отца, он расплывается бледной тенью; из героя превращается в свидетеля: его наивность и нравственная неустойчивость расхолаживают читателя. Из фанатика и аскета идеи он быстро превращается в модного щеголя и легкомысленного авантюриста.

Когда Достоевский работал над «Бесами» внезапно появился Ставрогин и бесцеремонно занял место героя, приготовленное для Петра Верховенского. Такое же таинственное событие случилось с писателем при работе над «Подростком». Главенство Версилова было таким же самоуправством, как и преобладание Ставрогина.

Обаятельный и загадочный отец подростка выходит, как и Ставрогин, из «Жития великого грешника». Характеристика героя «поэмы» в равной мере относится к обеим «сильным личностям». Автор писал о своем «грешнике»: «Необыкновенный человек – умный, одаренный, сильной воли, широкий, великодушный, способный на высшие чувства, самоотвержение. Но полное отсутствие точки опоры. Вера колеблется и исчезает. Гордость безмерная».

Версилов – новое воплощение Ставрогина. Автор предал героя «Бесов» постыдной смерти через удавление, но освободиться от обольстительного демона не смог. Ставрогин продолжает жить в Версилове, проходит через новые падения и восстания и страшная его живучесть побеждает.

В черновых тетрадях мы находим ряд характеристик этого загадочного человека. Писатель напряженно вглядывается в новое, появившееся перед ним лицо, стремится схватить еще неясные черты, но в работу его вторгается похороненный им герой «Бесов» и зарисовки Версилова становятся, как две капли воды похожими на портрет Ставрогина. При чтении заметок к «Подростку» поражает одержимость писателя личностью своего любимого героя. Иногда бывает трудно поверить, что записи относятся к Версилову, а не к Ставрогину. Например, такая заметка:

 

Тут важно то, что он проповедует изо всех сил христианство, свободу (Христову в противоположность социальной теории преступления) и будущую жизнь, прямо выставляет, что без Христа (православного) и христианства жизнь человека и человечества немыслима, потому что иначе жить не стоит. Так что, когда он разрубает образа, оказывается, что он сам ничему не веровал и был глубоким атеистом в душе, всегда, с изначала жизни своей, тем и мучился... «Мне понятно теперь его страдание», – говорит подросток.

«Ведь не притворялся же он, когда усиленно Христа проповедовал, напротив, наивысшим образом искренно. Сам себя уверял, что верит. Самому себе доказывал, что есть вера, с чудовищем сомнений своих боролся, давил его, но то, наконец, и сожрало его».

 

Так же и Ставрогин проповедует православного Христа Шатову и старается убедить себя, что верит. Он тоже жаждет подвига, но не знает чувства покаяния, и смирение его оборачивается дьявольской гордостью.

О Версилове Достоевский пишет: «У него высокий идеал красоты, вериги для его достижения, ибо идеал – смирение, а все смирение основано на гордости... Самые позорные и ужасные воспоминания для него – ничто и не тяготят раскаянья, потому что есть «своя идея», т. е. идеал. Идеал нечистый. Самообожание. Люди для него – мыши».

Жестоко и преступно играет Ставрогин людьми, которых глубоко презирает: из-за пьяного пари женится на хромоножке, бессмысленно губит Лизу, отравляет душу Кириллова ядом атеизма, толкает на гибель Шатова. Так же высокомерно и безжалостно отношение Версилова к сыну. Мы читаем:

 

Безжалостно, чтоб иметь документ и воспользоваться подростком, увлекает его в разврат и падение. Пользуется его любовью к княгине (Ахмаковой), пользуется его жаждой пожара, его самолюбием, которое разжигает в нем ужасно пороками, гордостью. Почуял в нем высшую натуру, изредка, но небрежно бросает ему крохи высшей мысли (социализм, христианство). Но обольщение, выманивание документа не происходит иезуитски-систематически, потому что сами цели его неопределенны... Или льстит «идее» подростка о Ротшильде и гордом уединении или вдруг скептически-небрежно относится к ней и цинически к душе подростка. Несмотря на самообожание, он неспокоен, потому что часто собой недоволен. Он хочет подвига высшего человека, хочет вериг и жертв, но мышиный взгляд[2] и гордость его беспрерывно оправдывают в его совести. Нельзя любить людей.

 

В «Бесах» Кириллов стреляется; в «Подростке» стреляется другой фанатик идеи – Крафт. Ставрогин в своем предсмертном письме пишет: «Великодушный Кириллов не вынес идеи и застрелился... Я никогда не могу потерять рассудок и никогда не могу поверить идее в той степени, как он».

Аналогична этому заявлению запись о Версилове: «Это может быть только широкость нашей русской натуры, говорит он. Теперь, впрочем, эта широкость (т. е. пламенная вера и в то же время цинизм) несколько суживается; Крафты застреливаются от идеи второстепенности России. А мы от таких идей только хорошели».

Ставрогин безраздельно владел воображением художника и диктовал ему свою волю: вместо нового героя Достоевский сочинял новые варианты к старому. Версилов постепенно превращался в двойника Ставрогина. По некоторым записям можно догадываться о борьбе автора со своим героем-инкубом. Сохраняя родовое сходство со своим старшим братом, Версилов начинает отделяться от него; тускнеют демонические черты, исчезает мертвенное оцепенение обреченности; новому «сильному человеку» оставляется возможность спасения через фаустовское «неустанное стремление». И главное: он наделяется горячим сердцем, способным на двойную любовь, земную и небесную (к Ахмаковой и жене). Версилов – не гальванизированный бесами мертвец, а живой человек, сомневающийся, мучающийся, любящий и верящий в идеал. В записках подчеркивается его эмоциональная порывистость. «NB. Важное. У этого Версилова все порывами: то нет надежды князьям, то вдруг сам отдает наследство, то вызывает, то отказывается от вызова, то молчит, то вдруг нахальное, оскорбительное, вне приличий, вне всякой меры письмо к Ахмаковой. Понять не могу, как такие скачки возможны были у такого самообладающего, ровного, спокойного и твердого джентльмена, как Версилов (замечание подростка)».

Своей горячностью, жизненностью, «живучестью», герой «Подростка» преодолевает оледенелую мертвенность Ставрогина. Но этого мало: чтобы оформиться, как самостоятельная личность, ему нужно иметь свою идею. В мире Достоевского идея всегда образует духовный центр личности: личность всегда идееносна. В черновых тетрадях «идея» Версилова намечена неясно: в одной заметке говорится об «идеале благородства», в другой о стремлении к добру «во что бы то ни стало».

Вот первая запись:

 

После рубки образов, он приходит к подростку: «Целых последних восемь лет я воображал себя верующим», говорит Он.

– Как же вдруг разуверились?

– Друг мой! Я всегда подозревал, что я ничему не верю.

– Итак, вы теперь начинаете жить... (неразборчиво).

– Нет, мой друг, сообразно с идеалом благородства, который составил себе.

– Кто же заставляет вас?

– Я сам себя заставляю.

 

Вот вторая запись:

 

1) Версилов убеждается в утрате и глупости всякого идеала и в проклятии косности на всем нравственном мире.

2) Некоторое время он насильно веровал во Христа.

3) Но вся вера разбилась. Осталось одно нравственное ощущение долга, самосовершенствования и добра, во что бы то ни стало (т. е., несмотря ни на какую потерю веры и ни на какое нравственное отчаянье), вследствие собственной сознательной воли, хотения во что бы то ни стало.

 

«Сознательная воля», сама ставящая себе нравственный закон, стремление к добру «во что бы то ни стало» напоминают нравственный императив Канта. Перед Достоевским возникает вопрос об автономии морали и он хочет сделать Версилова носителем этой идеи. Туманный идеал «благородства» должен спасти «мечтателя» от пропасти атеизма. В черновиках автор называет Версилова «идеалистом» и восклицает: «Да будет благословенно имя последнего идеалиста». Утопия добра без Бога воплотится в его сне о золотом веке.

Так намечаются два героя романа – Версилов и его сын и две воплощенные ими идеи: одна «великодушная», другая – себялюбивая: одна обнимает все человечество и вдохновляет его на неустанное стремление к добру «во что бы то ни стало», другая замыкается в горделивом уединении, в богатстве и власти. Идея отца – золотой век, идея сына – подполье. Борьба этих идей определит собой действие романа. Противопоставление светлой и темной стихии подчеркивается в следующем афоризме Версилова: «В нашем обществе, говорит он, с одной стороны, отчаянье и гной разложения, а с другой – жажда обновления и восторг. Они и Бога отвергают религиозно». Это раздвоение тем трагичнее, что оно выражается не только в столкновении людей, но и во внутренних конфликтах сознания. Версилов не менее раздвоен, чем подросток; он столь же неверен своему идеалу благородства, как его сын идее Ротшильда. Достоевский набрасывает «предисловие», в котором объясняется социальный смысл романа: герои его – представители русского общества, «люди русского большинства», «герои трагедии подполья». Эта исключительно важная самооценка писателя заканчивается пророческим предчувствием.

Вот что пишет он о своих романах:

 

Для предисловия. Факты. Проходят мимо, не замечают, нет граждан и никто не хочет понатужиться и заставить себя думать и замечать. Я не мог оторваться, и все крики критиков, что я изображаю не настоящую жизнь, не разубедили меня. Нет оснований нашему обществу, не выжито правил, потому что и жизни не было. Колоссальное потрясение и все прерывается, падает, отрицается, как бы и не существовало. И не внешне лишь, как на Западе, а внутренно, нравственно...

...Писатели наши высокохудожественно изображали жизнь средне-высшего круга (семейного)... Думали, что изображают жизнь большинства. По моему, они-то и изображали жизнь исключений... Я горжусь, что впервые вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону. Трагедия состоит в сознании уродливости... Только я один героя вывел трагедии подполья, состоящей в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и невозможности достичь его, а, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все (неразборчиво), а, стало быть, не стоит и исправляться. Что может поддержать исправляющихся? Награда, вера? Награда ни от кого, вера ни в кого?

 

И сбоку приписка: «В этом убедятся будущие поколения, которые будут беспристрастны, правда будет за мною. Я верю в это».

Достоевский гордится, что изображает не исключения, а «человека большинства». Ему принадлежит открытие его уродливого и трагического лица. Он первый увидел, что русское общество беспочвенно и бесформенно. Отсутствие «оснований» и «преданий» обрекает русских людей на трагедию подполья. Без религиозных убеждений и нравственных устоев, Россия живет катастрофически. «Колоссальное потрясение и все прерывается, падает, отрицается». «Потрясение» войны и революции с удивительной точностью подтвердило эти слова. Писатель не ошибался: будущие поколения действительно убедились, что «правда была за ним».

Так постепенно проясняется идея романа: «Нет оснований нашему обществу». Автор настаивает на своем реализме: он рисует не фикции, а подлинную русскую действительность. Все его большие романы посвящены одной теме: изображению трагического русского хаоса. Но как парадоксально его место в литературе! Он один против всех; он видит «беспорядок» там, где все другие писатели находили быт, уклад, устойчивые формы. Неужели Тургенев, Гончаров, Лев Толстой изображали только «миражи»? Неужели вся большая русская литература «фантастична»? Этот вопрос постоянно занимает Достоевского в семидесятые годы. Он пишет Майкову: «А знаете – ведь это все помещичья литература. Она сказала все, что имела сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним. Нового слова, заменяющего помещичье, еще не было». Достоевский утверждает, что старая «помещичья» литература кончена и что он призван начать новую. Такое гордое сознание своей новаторской, почти революционной роли, неизбежно приводит его к столкновению с величайшим представителем старого искусства – Львом Толстым[3].

Писатель с ревнивым вниманием следит за творчеством своего литературного антипода. В «Униженных и оскорбленных» он упоминает о «Детстве и отрочестве» и выводит тип князя Болконского, «аристократа без каких либо убеждений» с явной оглядкой на героев Толстого. В замысле грандиозного романа «Житие великого грешника» чувствуется скрытая полемика с автором «Детства». Достоевский сообщает друзьям, что его «поэма» будет объемом в «Войну и мир». Среди набросков к «Житию» мы встречаем следующие слова Тихона о детях: «Как они детских образов еще с детства лишаются. Их изучение, хоть и точное (Л. Толстой, Тургенев), как бы чужую жизнь открывает. Один Пушкин – настоящий русский». Растущая слава Толстого обостряет критическое отношение к нему Достоевского: в 1874 году «Русский Вестник» отказывается платить ему 250 руб. с листа за «Подростка» и не затрудняется заплатить Толстому 500 рублей за лист «Анны Карениной». Страхов становится фанатическим поклонником Толстого и изменяет старой дружбе с автором «Бесов». Он и Майков до смешного восторженно говорят о новом произведении их кумира – «Анне Карениной». Огромная фигура Толстого преграждает литературный путь Достоевского, как некогда преграждала его фигура Тургенева.

Гений великого писателя бесспорен: автор «Подростка» должен или признать свою второстепенность или резко отмежевать от счастливого соперника свою особую, самостоятельную область. Под влиянием идейной борьбы с Толстым, Достоевский осознает свое эксцентрическое место в русской литературе. «Подросток» задуман, как антитеза семейным хроникам дворянского писателя; идея романа становится понятной только в плане полемики с «изжившей, себя помещичьей литературой». Вместо семейств «средне-высшего слоя», с таким искусством изображаемых Толстым, идут «случайные семейства», историографом которых Достоевский считает себя. Это социально-философское противоположение ясно раскрывается в эпилоге «Подростка». Там мы читаем: «Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия на читателя». И дальше: «Положение нашего романиста в таком случае было бы совершенно определенное: он не мог бы писать в другом роде, как в историческом... О, в историческом роде возможно изобразить множество еще чрезвычайно приятных и отрадных подробностей... Такое произведение при великом таланте, уже принадлежало бы не столько к русской литературе, сколько к русской истории. Это была бы картина, художественно законченная, русского миража, но существовавшего действительно, пока не догадались, что это мираж». Острие этих иронических похвал направлено против Толстого и его художественной картины «русского мира» – «Войны и мира». Достоевский первый догадался, что «красивый порядок» дворянских форм был одной видимостью, что под «космосом» русской культуры бушевал хаос. Жестокой судьбой ему было поручено рассеять отрадный мираж и стать романистом «случайных семейств». «Работа неблагодарная, прибавляет он, и без красивых форм».

«Подросток» – художественный ответ Достоевского на «Войну и мир» Толстого. В черновой рукописи мы находим целый этюд о Толстом, окончательно выясняющий идейный генезис этого произведения. «Благообразие» толстовских героев, которым так иронически-восторженно восхищается Версилов, оказалось необычайно хрупким: через одно поколение оно превратилось в «безобразие» героев «Подростка». «У меня, мой милый, говорит Версилов сыну, есть один любимый русский писатель, один романист, но для меня он почти историограф нашего дворянства или лучше сказать нашего культурного слоя, завершающего собою «воспитательный период» нашей истории... В нем мне нравится всего больше вот это самое «благообразие», которого ты искал в героях, изображенных им. Он берет дворянина с его детства и юности, он рисует его в семье, его первые шаги в жизни, первые радости, слезы, и все так незыблемо и неоспоримо. Он психолог дворянской души. Но главное в том, что дано, как неоспоримое и уже, конечно, ты соглашаешься. Соглашаешься и завидуешь. О, сколько завидуют!.. О, это не герои. Это – милые дети, у которых прекрасные милые, отцы, кушающие в клубе, хлебосольничающие в Москве, старшие дети их в гусарах или студенты в университете из имеющих свой экипаж... Как бы там ни было, хорошо все это или дурно само по себе, но тут уже выжитая определенная форма, тут сложились правила, тут своего рода честь и долг».

Преувеличенные восторги Версилова перед «благообразием» дворянской формы обличают ее искусственность и непрочность.

В черновой тетради писатель отмечает: «По новому плану с 26 августа. Название романа «Беспорядок». Идеи и страсти действующих лиц должны иллюстрировать эту идею. Версилов говорит сыну: «Вот ты выбрал идею о Ротшильде. Этой идеей ты лишь тоже свидетельствуешь о нравственном беспорядке, ты хочешь удалиться в свою нору от всех и берешь к тому меры. Лиза – полный нравственный беспорядок: не согласна жить без счастья. Долгушин – нравственный беспорядок». – «Пусть они ошибаются, говорит подросток, но у них убеждения чести и долга, следовательно, уже нет беспорядка». – «Убеждения чести и долга ко всеобщему разрушению – хорош порядок, впрочем, я и спорить не хочу, говорит Он». Отталкиваясь от «семейных форм», идеализированных Толстым, Достоевский изображает бесформенность современного русского семейства: у Версилова – две семьи, двое законных детей и двое незаконных; он живет с гражданской женой, которую продолжает посещать ее законный муж – Макар Долгорукий; собирается жениться на дочери генерала Ахмакова, в жену которого страстно влюблен. Эта хаотичность еще усилена в черновых записях. Девушка-самоубийца Оля представлена в них, как любовница Версилова и носит имя Лизы. «Он с Лизой жил на самом деле. Мать узнала в конце. Лиза то очарует его при свидании, то терзает в остальное время. Лиза пустилась было очаровывать молодого князя, но тот отверг ее. Обида. Лиза после смерти сошедшей с ума мачехи – повесилась». И другая заметка: «Суть романа: беспорядочная любовь Его к Лизе и страдание от нее – любовь и обожанье Его к жене и мучение взаимное. Но скрывают тайну: любовь-ненависть Его к княгине (Ахмаковой)».

Таким образом, первоначальная любовная жизнь Версилова должна была быть еще сложнее и напряженнее; так же усложнялись и семейные его отношения: у Аркадия предполагался, кроме сестры Оли (в романе Лиза) еще и брат – восьмилетний болезненный мальчик. Автор намечал новую драматическую ситуацию: «Он (Версилов), эгоистически терзаясь, выдержал смерть жены и самоубийство Лизы (в романе Оли). Мальчика же сам увел и бросил на улице. Или: Он ходил за ним, развлекал, играя (тетки не было), но ребенок убежал от него и это сокрушило его гордость окончательно».

Все эти излишние осложнения в окончательной редакции исчезли. И все же, после сокращений и «чисток», роман поражает своей запутанностью и перегруженностью. Автор поставил себе парадоксальное задание – изобразить бесформенность в художественной форме, вместить картину хаоса в рамки искусства.

Итак, социально-философская идея романа, его фабула и герои, все антитетично Толстому. Герои «Войны и мира» крепки своей верностью роду; Версилов – идейный изменник своего класса; недаром в черновиках ему сначала дается имя Брутилова (от Брута); история его семьи противополагается семейству Ростовых. Автор заносит для памяти в тетради: «NB. Исследовать по книгам о Ростовых и проч.». Отпадение подростка от родового корня символизируется его незаконнорожденностью: он носит громкое дворянское имя Долгоруких, но он не князь, а «просто Долгорукий».

 



[1] W. Komarovitch. Handschriftliehe Aufzeichnung des Romans «Der Jüngling». Der unbekannte Dostoewski. – Piper Verlag. München 1926. – Им же опубликованы отрывки из рукописи «Подросток» в журнале «Начала», № 2. – Георгий Чулков. Как работал Достоевский. «Советский писатель». Москва, 1939.

[2] То есть, что «люди для него – мыши».

[3] См. А. Бем. Достоевский и Толстой.

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.