Главный герой романа «Подросток» – Версилов. Отец Аркадия Долгорукова, он открывается нам через сознание своего сына. Для нас Версилов не существует объективно: мы видим его только глазами Аркадия, как образ его творческого воображения. Сначала сын враждебен отцу – и лицо отца представляется нам двусмысленным и порочным; по мере их сближения, образ отца, яснеет и вырастает в красоте. Общение Версилова с подростком Достоевский с гениальной прозорливостью изображает, как духовное единство, мистическое сочетание «я» и «ты». В отце сын разгадывает свою собственную загадку и вместе с тем загадку человека: он понимает не только всеединство, но и вселенскость личности. Раздвоение подростка, как в зеркале, отражается в раздвоении Версилова; его жажда благообразия находит в нем идеал красоты; его страстям отвечает «фатальная» страсть отца. Познание отца проходит этапы, соответствующие жизненному опыту и духовному состоянию познающего сына. И только в конце романа, перед взрослым и перевоспитавшим себя Аркадием – отец предстает во весь рост.

 

Достоевский. Подросток. Аудиокнига. Часть 1

 

Первая встреча ребенка с незнакомым отцом глубоко символична. Версилов является ему, как сияющее видение в ореоле красоты и благородства. «Я, как сейчас, вас вижу тогдашнего, вспоминает Аркадий, цветущего и красивого; какие у вас были удивительные волосы, почти совсем черные с глянцевитым блеском, без малейшей сединки: лицо матово-бледное, горящие и темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись». Как запомнились десятилетнему мальчику все подробности его костюма: темно-синий бархатный пиджак, шейный шарф цвета сольферино, рубашка с алансоновскими кружевами! И «образ красоты» навсегда пронзил его сердце. Версилов такой же красавец, как Ставрогин, но красота его не мертвая маска, а страстная напряженная жизнь. Как бы ни раздваивался и не искажался впоследствии этот образ, печать благородства не изгладится на нем. Ставрогин предается духу небытия, Версилова спасает «горячее сердце». Недаром мальчик впервые видит отца на театральных подмостках в роли Чацкого. Версилов – духовный сын пылкого героя «Горя от ума». Он такой же мечтатель без роду и племени, такой же чужестранец на своей земле, такой же вечный скиталец. У него тоже «ум с сердцем не в ладу».

Два лика Версилова воплощены в двух женских фигурах, стоящих по обе его стороны: у героя двойная жизнь, двойная любовь. Жену свою, Софью Андреевну, он любит глубокой сострадательной любовью; к Катерине Николаевне Ахмаковой влечется непреодолимой страстью. Первая любовь изображена отчетливо, освещена ярким светом, вторая погружена в сумрак и только в развязке вспыхивает ослепительным и гибельным пожаром. Художественный прием двойного освещения проведен через весь роман. Любовь к Софье Андреевне, «маме» – это день Версилова; страсть к Ахмаковой – его ночь. Первая – его свободное самоопределение и радостная жизнь; вторая – «фатум» и соблазн гибели.

В третьей части романа тайна страсти отца внезапно открывается сыну. Выздоровев от горячки, Аркадий снова вовлекается в «вихрь событий». Катастрофа надвигается: эффект ее усиливается ложной благополучной развязкой. Умирает странник Макар Иванович; Версилову кажется, что двухлетнее наваждение кончено, что он больше не любит Катерину Николаевну. Он свободен и может жениться на Софье Андреевне. В одной из самых удивительных сцен в романе, отец открывает свою душу сыну. Катерину Николаевну он встретил за границей и, она с первого взгляда «заколдовала его». «Это был фатум», – говорит он. Подросток объясняет: «Он не захотел фатума, не захотел любить. Не знаю, смогу ли передать это ясно, но только вся душа его была возмущена именно от факта, что с ним это могло случиться. Все-де, что было в нем свободного, разом уничтожилось пред этой встречей, и человек навек приковался к женщине, которой совсем до него не было дела. Он не пожелал этого рабства страсти». Так окончательно формулируется трагедия Версилова: борьба свободы с фатумом, восстание свободной личности против рабства страсти. Торжественно, со светлым лицом, как «воскресший», говорит он о своей великой и единственной любви к Софье Андреевне и нежно целует ее портрет. Но внезапно после этого озарения, наступает зловещий мрак. На похороны Макара Ивановича отец не приходит; «мама» ждет его в невыносимой тревоге; наконец, он является, говорит как в бреду и смеется безумным смехом. «Знаете, мне кажется, что я весь точно раздваиваюсь. Точно подле вас стоит ваш двойник; вы сами умны и разумны, а тот непременно хочет сделать подле вас какую-нибудь бессмыслицу и иногда превеселую вещь». «Знаешь, Соня, обращается он к жене, указывая на завещанный ему Макаром Ивановичем старинный образ, вот я взял опять образ и, знаешь, мне ужасно хочется теперь, вот сию секунду, ударить его об печку, об этот самый угол. Я уверен, что он. разом расколется на две половины – ни больше, ни меньше».

И он разбивает образ.

Раздвоение Версилова подчеркнуто мотивом «двойника». Сын не верит, что отец его совершил этот страшный символический поступок в припадке умопомешательства, «но, прибавляет он, двойник был несомненно подле него, в том не было никакого сомнения». Версилов стоит на грани безумия: фатум влечет его в свою бездну, ему угрожает участь Ставрогина и Ивана Карамазова, богоборчество, демоническая одержимость, двойник-чёрт. Происходит свидание любовников; к этому единственному диалогу между героем и героиней подготовляло нас все движение интриги. Ахмакова простодушно признается Версилову, что она его любит «общею любовью, которою всех любишь». Он униженно просит ее не выходит ни за кого замуж и вдруг в нем вспыхивает ярость: «Я вас истреблю!», – говорит он искаженным голосом. Но, овладев собою, отпускает ее со словами: «Нет, мы с вами одного безумия люди! Будьте всегда такая безумная, не меняйтесь, и мы встретимся друзьями».

Достоевский верит, что его скиталец обрящет родную землю, поверит в «русскую идею» – и тогда он и Ахмакова «встретятся друзьями».

В мелодраматическом финале романа негодяй Ламберт шантажирует Катерину Николаевну письмом, Версилов выхватывает у него револьвер и ударяет его по голове. Ахмакова падает в обморок. Подросток рассказывает: «Он схватил ее бесчувственную, с неимоверною силою поднял ее к себе на руки, как перышко и бессмысленно стал носить ее по комнате, как ребенка». Затем положил на кровать и вдруг, нагнувшись, поцеловал два раза в губы... Потом замахнулся на нее револьвером... Он хотел застрелить и ее и себя. Сын отводит руку отца и тот ранит себя в плечо.

Версилов не погибает; после страшного кризиса он духовно воскресает. «От мамы он уже не отходит и уж никогда не отойдет более. Он даже получил «дар слезный»... Все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед». Герой «Подростка» подошел к пути Ставрогина, но не вступил на него. Его спасла мистическая сила жизни – вера в нее и любовь к ней. В мировоззрении Достоевского это решающий момент. Порфирий Петрович советует Раскольникову довериться жизни и обещает ему воскресение; князь Мышкин проповедует благодать жизни; Ставрогин гибнет потому, что сердце его омертвело для жизни. Стихийной «карамазовской» жизненностью спасаются Иван и Дмитрий Карамазовы. Все прощает писатель своим грешным героям, и преступления и падения, одного не прощает: хулу на Духа Святого, дышащего во всей живой твари. Версилов говорит о себе: «Я ведь знаю, что я бесконечно силен... меня ничем не разрушишь, ничем не истребишь и ничем не удивишь. Я живуч, как дворовая собака». У романтика Достоевского была мистическая религия жизни.

* * *

«Подросток» задуман Достоевским, как ответ Льву Толстому; семействам Иртеньевых, Ростовых, Болконских противопоставляются семейства Версилова и Сокольских. Писатель насмешливо изображает выжившего из ума старика князя Сокольского и опустившегося, бесчестного князя Сергея. Но роман не только критика дворянства и обличение толстовского «возвышающего обмана». Версилов – вдохновенный проповедник идеи духовного дворянства, русской аристократии духа.

Князь Сергей «ценит свое княжество» и из ложной гордости затягивается в долги и кончает уголовным преступлением и доносом. Версилов пытается внушить ему «высшую мысль». «Наше дворянство, говорит он, и теперь, потеряв права, могло бы оставаться высшим сословием, в виде хранителя чести, света, науки и высшей идеи и, что главное, не замыкаясь уже в отдельную касту, что было бы смертью идеи... Пусть всякий подвиг чести, науки и доблести даст у нас право всякому примкнуть к верхнему разряду людей. Таким образом, сословие само собой обращается лишь в собрание лучших людей, в смысле буквальном и истинном». Князь возмущается: «Это какое же будет тогда дворянство? – возражает он. – Это вы какую-то масонскую ложу проэктируете, а не дворянство». Версилов умолкает: представителям «дворянской касты» недоступна его «утопия». Но в конце романа, в дружеской беседе с сыном, он возвращается к любимой мысли и раскрывает ее во всем ее несравнимом поэтическом блеске. Исповедь Версилова сыну – один из совершеннейших образов «философской лирики» Достоевского. «Je suis gentilhomme avant tout et je mourrai gentilhomme!», – взволнованно восклицает русский европеец. «Нас таких в России, может быть, около тысячи человек: действительно, может быть, не больше, но ведь этого очень довольно, чтобы не умирать идее. Мы – носители идеи, мой милый... Да, мальчик, повторяю тебе, что я не могу не уважать моего дворянства. У нас создался веками какой-то, еще нигде не виданный, высший культурный тип, которого нет в целом мире – тип всемирного боления за всех. Это – тип русский, но т.к. он взят в высшем культурном слое народа русского, то, стало быть, я имею честь принадлежать к нему. Он хранит в себе будущее России». Версилов – аристократ духа, носитель «высшей русской мысли»: «всепримирения идей», «всемирного гражданства». После освобождения крестьян он был мировым посредником, и вдруг на него напала «тоска русского дворянина» и он уехал в Европу. «Тогда особенно слышался над Европой как бы звон похоронного колокола». Только что отшумела франко-прусская война, еще дымились развалины Тюльери, сожженного коммунарами. Заходило солнце европейского человечества. Народы враждовали друг с другом, замыкались в национальной гордости: в Европе не было тогда ни одного европейца. «Один я, как русский, – заявляет Версилов, – был тогда в Европе единственным европейцем».

В русском человеке – «всесоединение идей»; он становится наиболее русским, когда он наиболее европеец. «Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек, и тем самым наиболее русский. Тем самым я – настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль. Я – пионер этой мысли». Тысяча лучших людей, созданных веками истории России, несут миру русскую универсальную идею. Она – синтез и завершение всех идей. Она – всечеловечна и всемирна. Утверждение, что русский культурный тип выше всех других, может показаться слишком горделивым, а универсальность русской мысли – вызвать сомнение. Одно бесспорно: своей личностью и творчеством Достоевский доказал, что дар «вселенскости» действительно лежит в глубине русского духа. Учение о мессианстве России он оправдал своим гением. Много злых и несправедливых отзывов об иностранцах встречается в его произведениях; часто писал он о Европе, ослепленный ненавистью. Но никто из русских писателей не говорил с такой благоговейной любовью о старом умирающем мире. Этот гимн Европе для каждого русского – патент на благородство. «Я и прежде живал в Европе, рассказывает Версилов, но тогда было время особенное и никогда я не въезжал туда с такою безотрадною грустью и с такою любовью, как в то время... Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же была отечеством нашим, как и Россия. О, более! Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусства, вся история их – мне милей, чем Россия. О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых чудес: и даже это нам дороже, чем им самим».

* * *

Версилов плачет настоящими слезами над могилой европейского человечества; в душе его горит общечеловеческая любовь. Но роковое раздвоение раскалывает надвое и эту «великую» идею. О любви к человечеству он говорит горькие и страшные слова: «Друг мой, признается он сыну, любить людей так, как они есть, невозможно. И однако же должно... Любить своего ближнего и не презирать его – невозможно. По-моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего. Тут какая-то ошибка в словах с самого начала, и «любовь к человечеству» надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты же сам и создал в душе своей и которого поэтому никогда не будет на самом деле».

В рукописи парадокс Версилова еще более заострен. Он говорит: «Вне всякого сомнения, что Христос не мог нас любить такими, какие мы есть. Он терпел нас, Он прощал нам. но, конечно, презирал нас. По крайней мере, я не мог бы иначе понять Его святой образ, который поэтому никогда и не явится в действительности».

И не только «общечеловеческая любовь», но и «деизм» Версилова связан с мучительными сомнениями. «Надо веровать в Бога, мой милый», говорит он сыну. Тот его спрашивает: «Вы так сильно веровали в Бога?» Отец в шутливой форме делает трагическое признание: «Друг мой, это вопрос, может быть, лишний. Положим, я и не очень веровал...» Старый князь Сокольский иронически рассказывает о религиозных увлечениях Версилова за границей: «Ну, что отец, – спрашивает он Аркадия, – проповедует Бога по-прежнему?... Особенно меня любил страшным судом пугать.... Он там в католичество перешел... Веришь ли, он держал себя так, как будто святой и его мощи явятся... Он вериги носил». Все это – вздорные сплетни, но они верно отражают впечатление, которое производил тогда Версилов. И этот же человек разбивает икону-святыню странника Макара и Софии Андреевны; символизм жеста подчеркнут его словами: «Не прими за аллегорию, Соня, я не наследство Макара разбил, я только так, чтобы разбить. А, впрочем, прими хоть и за аллегорию: ведь это непременно было так!»

Версилов болен всеми недугами современной цивилизации: все зыблется, колеблется и двоится в его сознании; идеи – двусмысленны, истины – относительны, вера – неверие. Но у него есть одна точка опоры, и она спасает его от хаоса: эта точка – нравственный императив. Версилов верит в самозаконность моральной воли, независимой от личных хотений и религиозных убеждений. Он любит повторять: «Надо веровать в Бога», «должно любить людей, нужно делать добро, хотя бы зажимая нос и закрывая глаза». На вопрос сына, что ему делать и как жить, он советует ему быть честными, не лгать, соблюсти десять заповедей. «Ты их исполни, прибавляет он, несмотря на все твои вопросы и сомнения и будешь человеком великим». Моральное учение Версилова близко к «Критике практического разума» Канта; единственный из всех героев Достоевского, он представляет идею автономной нравственности. В эпилоге романа воспитатель подростка Николай Семенович дает окончательную формулу типа Версилова: «Это дворянин древнейшего рода и в то же время парижский коммунар. Он истинный поэт и любит Россию, но зато и отрицает ее вполне. Он без всякой религии, но готов почти умереть за что-то неопределенное, чего и назвать не умеет, но во что страстно верует, по примеру множества русских европейских цивилизаторов петербургского периода русской истории».

Не идея и даже не вера спасают Версилова, а только способность умереть за какой-то неопределенный идеал. Русского Фауста выносит на берег его неустанное «неясное стремление» (der dunkle Drang).

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.