Одна из творческих целей его [Замятина]: «синтез фантазии и реальности».

«РАССКАЗ О САМОМ ГЛАВНОМ» (1923). Острого атеиста, вот его потянуло к мистике или к какой-то высшей философии – о Вселенной, однако без Творца. Но когда миростроение с дуплом – трудно сочинить философию, очень напряжённо.

Эта напряжённость, трудность, заумность, усложнённость – во всём построении рассказа, от самого начала трёхобъективного: червь – люди на Земле – дальняя Тёмная планета. Идея: одноприродность всего и всех во Вселенной, всеобщее сцепление существ и событий. Да, собственно – вот и всё. Ещё – непрекращаемость жизни: от столкновения Тёмной планеты с Землёй зачатие новой, третьей, жизни. Прямо от Куковерова: «И понимает: смерти – нет». (А она-то – есть.) Ещё – вечность страстей, даже перешагивающая через родство: мать изводится, как сын берёт её дочь.

Кустодиев. Портрет Евгения Замятина

Евгений Замятин (1884-1937). Портрет работы Б. Кустодиева, 1923

 

Пейзажи и сцены на Тёмной планете – выше всяких похвал, какая фантазия, и притом же инженерная, это – жанр Замятина. (Проглатываем, что при отсутствии воздуха они ходят без масок и разговаривают без воздушной среды.) И всё – очень киносценично, прямо – уже кино. (А вот – никто не снял.)

Эти всеобщие единства и связь существ и событий – проводятся многократно. На Земле: голубые ставни – и в городе и в Келбуе; уголок губ у Тали и у застреленного; шмель – и у солдата «жёлтая со шмелиным волосом грудь»; и Куковеров угождает в ту же ложбину меж талиных колен, куда упал вчера червь (и так же – накануне своей смерти); и Звезда видна на небе из Келбуя; и Мать, глядящая прощально на сына, – и там, и здесь; и одни и те же позы умерших, убитых – что на Тёмной планете, что на Земле; переводом стрелок взрывают на Звезде – и тут же стрелки в голове Куковерова.

Философская концовка, на Звезде о Земле: «там – воздух, там дышат день и ночь, там не надо убивать» (здесь и ниже курсив мой. – А. С.). (Замятин, отболевший революцией.)

Снова несравненная сжатость повествования! то, что и называют в физике «ядерной упаковкой». Эта сжатость прямо и определяется, и обыгрывается в рассказе: «чтобы в часы втиснуть годы, чтобы всё успеть» – из любимых мыслей Замятина о XX веке. Через сжатость времени (и даже веков) уравнивает прошлое с настоящим. Всё крестьянское восстание показано несколькими обрывистыми мелькающими картинками – а совершенно цельное впечатление!

И какой сжатый синтаксис! (Его примеры пишу отдельно.) И как сжата прямая речь, сколькое – на обрывах, паузах, недоговорённостях – мастерство! Нарисовано по одному бойцу с каждой стороны: «голова на шесте» и «красная рябая улыбка» – и оба они живы, и отряды как будто воплощены целиком.

Но и спросишь себя: а может быть эта предельная сбивчивость, неоконченность всего говоримого (правда, больше в минуты волнения) – уже и искусственна? А это повторение и повторение одних и тех же коротких примет – уже через меру экспрессивно? уже и до примитивности?

Ещё специальный приём: Замятин не раз смело меняет местоимение персонажа на «я» – в том числе и между воюющими, чтобы выпуклей братоубийство, – этим отождествляет и себя (и читателя) с персонажем, или даёт тому отчётливее выразиться.

Отличная мужская речь. А как ярко: келбуйцы отказались сдаться, рябой перед смертью сморкается в свой картуз (!): «Зря вы, ребята, всё-таки православные».

И какая фигура наглого бедняка Филимонова, ставшего ненавистным председателем, – реальное советское.

Но бывших революционеров не мог не вздуть в благородство: Дорда (чех? так нет, орловец, но характерно, что подхвачено чужестранное) предлагает приговорённому Куковерову: его, Дорду, убить, а самому остаться живым. И как пафосно они когда-то в камере благородничали с папиросой: нет того, чтоб выкурить пополам, – неподеленную цельную папиросу «прибили гвоздём к стенке». (А откуда в камере гвоздь? чушь, или в царских бывало?)

Между воюющими автор нейтрален. Да он же и занят космическими вопросами, как он может принять тут, на Земле, сторону? Не угождает цензуре, что, мол, за красных. Но и не потакает нам, что за восставших мужиков. Всё же:

 

«Сломать тех – прочь с земли – чтоб не мешали счастью»!

 

Это – мы узнаём...

Частные примеры (другие – ниже, в Синтаксисе, Наружностях, Пейзаже):

 

сердце – как звон часов в бессонницу (и повторяется);

сердце настежь; настежь глаза (и «душа настежь» – повторяет);

закутанный голос;

тёмный голос, из-под наваленного вороха;

голос с весёлым ознобом;

мохнатый гул, мохнатый кряк;

наваленная камнями тишина;

неслышный оглушительный рёв;

тугое дыхание, будто сразу весь воздух затвердел кусками;

смех – кусками, комьями – совершенно сухими, тотчас же рассыпающимися в пыль;

капли о камень, огромные в тишине;

спутанные соскочившие слова.

 

Отличное звукоподражание полёту пули: «фииеааау».

Но ведь и этих всех изобразительных возможностей тоже не так много? не угонишь на них одних литературу?

Через обрывистость речи – как глубоки и выпуклы чувства, особенно Тали. (Хотя и так: готова отдать девственность Дорде, чтоб только пустил её к Куковерову. Мотив женской расплаты уже был у него и в «Куличках».)

Рассказ – своеобычен, ни на что не похож, очень ярок, очень значителен, а всё-таки: «о самом ли Главном»?

Читаешь, восхищаешься, но всё больше чувствуешь: а чего, чего тут не хватает? А вот чего: простой сердечности, живого открытого, нескованного движения авторского чувства.

 

(Отрывок очерка о Евгении Замятине из «Литературной коллекции», написанной Александром Солженицыным.)

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.