Несмотря на авторитетное заявление современников (вроде Писарева), узнавших в Базарове типичного человека 1860-х годов, видный русский дореволюционный критик Овсянико-Куликовский оспаривает это общепринятое мнение:

 

Отцы и дети. Художественный фильм по роману И. С. Тургенева. 1958

 

 

«Смотреть на Базарова как на тип наших «нигилистов» или «мыслящих реалистов» 60-х годов нет никакой возможности. К этому «движению», в сущности безобидному, Базаров примыкает чисто внешним образом. Отрицание искусства, глумление над Пушкиным, культ естественных наук, материалистическое мировоззрение – все это только «механически» связывает Базарова с известными кругами молодежи того времени. Но ведь Базаров интересен и так значителен вовсе не этими «взглядами», не «направлением», а внутренней содержательностью и сложностью натуры, в самом деле «сумрачной», «наполовину выросшей из почвы», огромной силою духа, наконец – при демократизме «до конца ногтей» – такой независимостью мысли и такими задатками внутренней свободы, каких дай бог настоящему философу. Это ли те черты, которые могут быть названы типичными для молодежи 60-х годов, писаревского направления? В письме к Случевскому Тургенев говорит, что вместо «нигилист» нужно читать «революционер». Примем такое «чтение» и постараемся понять Базарова – как тип уже не «нигилиста» 60-х годов, а «революционера». Если даже будем иметь в виду не только русских революционеров 60-х и последующих годов, но и западноевропейских, то и в таком случае типичность Базарова будет очень сомнительною. Его натура, правда, в основе своей представляется «революционной», но с тем вместе в нем слишком много внутренней свободы и скептицизма, чтобы он мог быть признан истинным, типичным представителем революционного духа и умонастроения. Настоящие революционеры большею частью фанатики, то есть люди внутренне несвободные. Революционеру не подобает также быть скептиком. В известном смысле он – верующий и исповедующий. Где же у Базарова признаки фанатизма, веры, слепой преданности идее?

 

 

Если он и говорит Аркадию: «вы, например, не деретесь – и уже воображаете себя молодцами, – а мы драться хотим... нам других ломать надо» и т. д. (гл. XXVI), то это свидетельствует только о том, что натура Базарова, как сказано выше, в основе своей «революционна», агрессивна, склонна к активному протесту. Но это только задатки, и от них еще далеко до настоящего революционного уклада мысли и чувства... Нужно еще присоединить веру в людей, в свое дело, слепую преданность идее [которых у Базарова нет.]

Далее, у Базарова нет и того духа пропаганды и прозелитизма, который так свойствен заправским революционерам. Развивая свои взгляды Одинцовой, он «говорил все это с таким видом, как будто в то же время думал про себя: верь мне или не верь, это мне все едино» (XVI). В беседах с Аркадием он скорее напоминает философа-материалиста, беседующего с учеником своим, чем пропагандиста, вербующего себе адепта.

Но что особенно характерно для Базарова и в то же время является признаком резкого отличия его внутреннего мира от натур и умов заправски революционных, – это та вечная неудовлетворенность и невозможность найти удовлетворение, то отсутствие равновесия духа, которые с особливой наглядностью сказались в следующей тираде: «я думаю, – говорит он Аркадию, – хорошо моим родителям жить на свете! Отец в 60 лет хлопочет, толкует о «паллиативных» средствах, лечит людей, великодушничает с крестьянами... Они вот, мои родители то есть, заняты и не беспокоятся о собственном ничтожестве, оно им не смердит... а я... я чувствую только скуку да злость».

 

Конечно, с этим авторитетным мнением пригодится считаться, но нельзя не принять к сведению и мнения людей 60-х годов, которые «себя» узнали в Базарове. Такое противоречие можно объяснить только тем, что тип человека 60-х годов Тургенев расширил некоторыми чертами, этой эпохе несвойственными. В образ Базарова он внес некоторые черты, характерные для людей 1840-х годов, – «гамлетизм», некоторую отвлеченность от жизни, неумение согласовать «слово» с «делом»...