Что спасает Шухова [в лагере]? [См. краткое содержание рассказа «Один день Ивана Денисовича».] Ведь не одна же потребность уцелеть, не животная жажда жизни? Одна эта потребность плодит таких, как завстоловой, как повара. Иван Денисович находится на другом полюсе Добра и Зла. В том-то и сила Шухова, что при всех неизбежных для зэка моральных потерях он сумел сохранить душу живу[1]. Такие нравственные категории как совесть, человеческое достоинство, порядочность определяют его жизненное поведение. Восемь лет каторги не сломили тела. Не сломили и душу. Так рассказ о советских лагерях вырастает до масштабов рассказа об извечной силе человеческого духа.

 

Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича. Читает автор. Фрагмент

 

Сам герой Солженицына вряд ли сознает свое духовное величие. Но детали его поведения, казалось бы, незначительные, таят в себе глубокий смысл.

Как бы ни был голоден Иван Денисович, ел он не жадно, внимчиво, в чужие миски старался не заглядывать. И хоть мерзла его бритая голова, во время еды он непременно снимал шапку: «как ни холодно, но не мог он себя допустить есть в шапке». Или – другая деталь. Чует Иван Денисович духовитый дымок папиросы. «...Он весь напрягся в ожидании, и желанней ему сейчас был этот хвостик сигареты, чем, кажется, воля сама, – но он бы себя не уронил и так, как Фетюков, в рот бы не смотрел».

Глубокий смысл заключен в выделенных здесь словах. За ними кроется огромная внутренняя работа, борьба с обстоятельствами, с самим собою. Шухов «выковывал себе душу сам, год от году», сумев остаться человеком. «И через то – крупицей своего народа». С уважением и любовью говорит о нем автор: «Но он не был шакал даже после восьми лет общих работ – и чем дальше, тем крепче утверждался».

Этим объясняется отношение Ивана Денисовича к другим зэкам: уважение к тем, кто выстоял; презрение к тем, кто потерял человеческий облик. Так, доходягу и шакала Фетюкова он презирает потому, что тот миски лижет, что он «себя уронил»[2]. Обостряется это презрение, быть может, и потому, что «Фетюков, кесь, в какой-то конторе большим начальником был. На машине ездил». А любой начальник, как уже говорилось, для Шухова – враг. И вот он не хочет, чтобы лишняя миска баланды досталась этому доходяге, радуется, когда того бьют. Жестокость? Да. Но надо понять и Ивана Денисовича. Немалых душевных усилий стоило ему сохранить человеческое достоинство, и он выстрадал право презирать тех, кто свое достоинство потерял.

Однако Шухов не только презирает, но и жалеет Фетюкова: «Разобраться, так жаль его. Срока ему не дожить. Не умеет он себя поставить». Зэк Щ-854 себя поставить умеет. Но нравственная победа его выражается не только в этом. Проведя долгие годы на каторге, где действует жестокий «закон-тайга», сумел он сберечь самое ценное достояние – милосердие, человечность, способность понять и пожалеть другого.

Все симпатии, все сочувствие Шухова на стороне тех, кто выстоял, кто обладает сильным духом и душевной стойкостью.

Словно сказочный богатырь, рисуется в воображении Ивана Денисовича бригадир Тюрин: «...грудь стальная у бригадира /... / боязно перебивать его высокую думу /... / Стоит против ветра – не поморщится, кожа на лице – как кора дубовая» (34) . Таков же и зэк Ю-81. «...Он по лагерям да по тюрьмам сидит несчетно, сколько советская власть стоит...» Портрет этого человека под стать портрету Тюрина. Оба они вызывают в памяти образы богатырей, вроде Микулы Селяниновича: «Изо всех пригорбленных лагерных спин его спина отменна была прямизною /... / Лицо его все вымотано было, но не до слабости фитиля-инвалида, а до камня тесаного, темного» (102).

Да, трудно было на каторге сохранить жизнь. Но еще труднее было (еще важнее!) сохранить живую душу.

 

 

Так раскрывается в «Одном дне Ивана Денисовича» «судьба человеческая» – судьба людей, поставленных в нечеловеческие условия. Писатель верит в неограниченные духовные силы человека, в его способность выстоять перед угрозой озверения.

Перечитывая теперь рассказ Солженицына, невольно сравниваешь его с «Колымскими рассказами» В. Шаламова. Автор этой страшной книги рисует девятый круг ада, где страдания доходили до такой степени, когда, за редким исключением, люди уже не могли сохранить человеческий облик.

«Лагерный опыт Шаламова был горше и дольше моего, – пишет А. Солженицын в «Архипелаге ГУЛаге», – и я с уважением признаю, что именно ему, а не мне досталось коснуться того дна озверения и отчаяния, к которому тянул нас весь лагерный быт». Но отдавая должное этой скорбной книге, Солженицын расходится с ее автором во взглядах на человека.

Обращаясь к Шаламову, Солженицын говорит: «Может, злоба все-таки – не самое долговечное чувство? Своей личностью и своими стихами не опровергаете ли вы собственную концепцию?». По мнению автора «Архипелага», «...и в лагере (да и повсюду в жизни) не идет растление без восхождения. Они – рядом».

 

 

Отмечая стойкость и силу духа Ивана Денисовича, многие критики, тем не менее, говорили о бедности и приземленности его духовного мира. Так, Л. Ржевский считает, что кругозор Шухова ограничен «хлебом единым»[3]. Другой критик утверждает, что солженицынский герой «страдает как человек и семьянин, но в меньшей степени от унижения его личного и гражданского достоинства»[4].

Нет спору, Шухов – человек необразованный, он не мог бы сформулировать своей жизненной позиции, не мог бы объяснить, что разумеет он под понятиями «человеческое достоинство», «внутренняя свобода» и т. п. Но тем не менее, он совершенно сознательно отстаивает именно это достоинство, именно эту свободу, и мир его не сводится к заботам о хлебе насущном.

Думается, «дар духовного подвига», дар, которым так щедро наделен автор рассказа, в известной мере присущ и его герою. Не это ли их и сближает?

 

Отрывок из книги М. Шнеерсон «Александр Солженицын. Очерки творчества».

См. полный текст повести «Один день Ивана Денисовича» и сборник материалов Солженицын «Один день Ивана Денисовича» – анализ.



[1] Это впервые отметил В. Лакшин в статье «Иван Денисович, его друзья и недруги» – «Новый мир», № 1, 1964. Статья перепечатана в собр. соч. А. Солженицына, изд. «Посев», т. VI. См. там же выше названную статью Н. Тарасовой.

[2] Интересные соображения о Фетюкове см. в статье Д. Благова (VI, «Посев», 525).

[3] Л. Ржевский. Прочтение творческого слова. Цит. изд., с. 252.

[4] Д. Благов (VI, «Посев», 520).