В критической литературе не раз проводилось сопоставление Ивана Денисовича с Платоном Каратаевым. Так, Д. Благов писал: «... сравнение этих двух народных персонажей интересно и поучительно»[1]. «Шухов, пожалуй, даже немного Платон Каратаев. Новый Каратаев, с душой, раздавленной и обезображенной революцией», – утверждал Роман Гуль[2]. Сближали Шухова с Каратаевым и В. Варшавский[3], и Ю. Большухин[4]. Гораздо реже встречались суждения иного рода. Так, А. Натов отрицал сходство этих героев на том основании, что якобы Иван Денисович, в отличие от Платона, был подхалимом. Впрочем, суждения, этого критика вообще стоят особняком. Он увидел в Солженицыне верного помощника партии, а в рассказе – реализацию социального заказа Никиты Хрущева[5].

 

Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича. Читает автор. Фрагмент

 

О «каратаевщине», присущей солженицынскому герою, не раз говорил журнал «Октябрь», доказывая «неполноценность» этого персонажа, да и всего произведения. Ведь в советском литературоведении принято было оценивать Каратаева как воплощение «реакционного» идеала непротивления, долготерпения. В действительности, у Толстого его Платон выступает как «вечное олицетворение духа простоты и правды», «олицетворение всего доброго» – в отличие от Наполеона, для которого «нет простоты, добра и правды».

Проведение параллели между героями Толстого и Солженицына имеет некоторые основания. Оба персонажа противостоят «железному порядку» (так определил Толстой порядок, установленный Наполеоном). Оба при любых обстоятельствах в душе остаются крестьянами. Оба – неутомимые труженики, мастера на все руки. Оба обладают способностью приспосабливаться к самым невыносимым условиям.

Но в главном уподобление Шухова Каратаеву представляется сомнительным. Сошлюсь на слова самого Солженицына о критиках, толковавших про «каратаевщину»: «"Октябрь" по дурости долго долбил пусто место "непротивленца", думая, что бьет меня» (А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. Париж. ИМКА-пресс, 1975, 96).

Да и в самом деле: много ли общего между «непротивлением» Каратаевым и Иваном Денисовичем? В душе Платона нет места злобе, презрению, «...Он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком /... / Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера...» В этой всеобъемлющей любви ко всему и ко всем на свете – самая суть толстовского героя.

А можно ли сказать об Иване Денисовиче, что он в равной мере любит всех, с кем сталкивает его судьба? Конечно, нет! В душе Шухова, в отличие от Платона, уживаются жалость к людям и жестокость, уважение и презрение, любовь и ненависть.

Он по-отцовски любит Гопчика-хлопчика, любит «тихого бедолагу» Сеньку Клевшина, особенно тепло, уважительно относится к Алешке-баптисту.

Но умеет Иван Денисович ненавидеть, да еще как! Яростно ненавидит он зэков, строящих свое благополучие на «чужой крови». Одобряет тех, кто режет стукачей. Гневом дышат его слова о придурках: «завстоловой – откормленный гад», «старший барака – вот еще сволочь старшая». Такого рода характеристики встречаются постоянно. Нет нужды доказывать, что они совершенно несовместимы с мироощущением Каратаева.

Особенно остро ненавидит Иван Денисович всяческое начальство – будь то лагерные вертухаи и надзиратели или зэки, бывшие «начальнички».

Ненависть его к начальству проявляется, когда это возможно, и в активных действиях. Вспомним, как он мыл пол в надзирательской: сам разулся, чтобы не замочить валенок, и, «щедро разливая тряпкой воду, ринулся под валенки к надзирателям». А затем «тряпку невыжатую бросил за печку /... / выплеснул воду на дорожку, где ходило начальство...». Не так шил Каратаев рубаху французу: шил любовно, с охотой, рад был, что рубаха удалась на славу.

Нет, какой уж тут Каратаев! Вспоминая толстовского героя, так и видишь его склонившимся над работой, «круглыми» спорыми движениями делающим что-то и сказывающим неторопливо мудрые сказки и были.

Иным запомнился Шухов. Он весь – движение, порыв: «наддал», «вбежал стремглав», «через скамью перемахнул», «бросился меж бараков», «метнулся к своей койке».

В «Архипелаге» Солженицын ставит «вопрос самый высокий: если ничем ты не был дурен для арестантской братии – то был ли хоть чем-нибудь полезен?».

Как бы мог ответить на этот вопрос Иван Денисович? Печку он отменную мастерит, «чтобы нам не замерзнуть». Шлакоблоки кладет быстро, ловко, чтобы бригада могла процентовку выгодней закрыть. И в столовой он захватывает места для всех своих сотоварищей.

Но что греха таить – в этой неустанной деятельности (не только для себя, но и для всей бригады) он истый лагерник: подозрительный, хитрый, порою и жестокий. Занимая места за столом, он двух доходяг согнал; в борьбе за поднос двинул того, кто щуплее его. Можно ли представить себе Платона Каратаева, так же действующего в подобной ситуации?!

Но не будем морализировать и упрекать Ивана Денисовича в жестокости. Мы в его шкуре ведь не были! Он же рассуждает просто: «Да и никогда зевать нельзя». И если способен он в трудную минуту двинуть слабого, закосить лишнюю миску баланды, выбрать ту из них, где больше гущи, то на подлость, на предательство он не пошел бы и под страхом смерти.

Способность Шухова терпеть и приноравливаться к трудным обстоятельствам, на первый взгляд, роднит его с Каратаевым. Однако терпят и приспосабливаются они каждый на свой лад. Платон терпит тихо, безропотно, ласково улыбаясь. Шухов сопротивляется обстоятельствам, ропщет, порою смотрит на лагерную жизнь, зло усмехаясь. Платон приспосабливается – к смерти. Иван Денисович – к жизни. Даже – в каторжном лагере!

Нет, он не безразличен к страданиям, как покорный судьбе Каратаев! В минуту отчаяния в душе Шухова может вспыхнуть гнев: «Молдаван проклятый. Конвой проклятый. Жизнь проклятая...». Но человек мудрый, обычно он воспринимает зло как нечто неизбежное и не бередит понапрасну свою душу бесполезными проклятиями.

«Тут – жить можно», – рассуждает он об Особлаге. «Чем в каторжном лагере хорошо – свободы здесь от пуза /.../ кричи с верхних нар что хошь – стукачи того не доносят, оперы рукой махнули».

Какой душевной силой надо обладать, чтобы примириться с жизнью в каторжном лагере и даже видеть в ней какие-то преимущества! Но не забудем: жизнь эту хвалит Шухов потому, что «свободы здесь от пуза»...

 

Отрывок из книги М. Шнеерсон «Александр Солженицын. Очерки творчества».

См. полный текст повести «Один день Ивана Денисовича» и сборник материалов Солженицын «Один день Ивана Денисовича» – анализ.



[1] Д. Благов. Солженицын и духовная миссия писателя (VI, «Посев», 522).

[2] Роман Гуль. Солженицын. Статьи. Нью-Йорк, 1976, с. 92.

[3] «Новое русское слово», 5 февр. 1963.

[4] «Новое русское слово», 17 февр. 1963.

[5] «Новое русское слово», 24 февр. 1963.

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.