Люта, страшна, голодна, томительна жизнь в холоде на изматывающей работе лагеря. И никто до Солженицына [см. полный текст и анализ рассказа «Один день Ивана Денисовича»] не сумел ее описать так, что ощутимо близка стала и тому, кто в лагере полярном и не сидел. Прекрасно рассказал о лагерях Н. Краснов-Младший в «Незабываемом», живо и много поведал Б. Ширяев в «Неугасимой лампаде», да есть и «сентименты». Нарисовал жизнь в Соловках и на Севере за колючей проволокой И. Солоневич, трагична и искренняя повесть Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», а все не то, нет этой особой концентрации[1], где все, весь «счастливый» день русского Ивана перёд нами, все – до ощупи, до хруста снега, до своей, Шуховской трагедии и до мук и боли его сотоварищей. Правдиво наивное окончание – мысли Ивана Денисовича – «И слава Тебе, Господи, еще один день прошел». Прошел «счастливый», а каков же несчастливый? – думает читатель.

 

Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича. Читает автор. Фрагмент

 

«Чуднó. Чуднó вот так посмотреть: степь голая, зона покинутая, снег, под месяцем блещет», конвоиры – оружие на изготовку, собаки кругом. Царь царей – Голод. Он всем правит. Зэк после работы «вымерз, выголодал – и черпак обжигающих вечерних пустых щей для него сейчас, что дождь в сухмень… Этот черпак для него сейчас дороже воли, дороже жизни всей прежней и всей будущей жизни».

«Вся зона вокруг заснеженная, пустынная… и вышки черные, и столбы заостренные, под колючку. Сама колючка [колючая проволока] по солнцу видна, а против – нет». Если в буран «замерзнет арестант в снегу – так пес его ешь», не важно, а вот если убежит! Запоздал, на работе замешкался не по своей вине Иван Денисович да думает: «Темно. Страшно… недосчитаются опоздавшего немного Шухова, бить будет конвой».

Утром тоже: «вот этой минуты горше нет – на развод идти утром. В темноте, в мороз, с брюхом голодным на день целый». Ветер. – 27° по Цельсию – «ни укрыва, ни грева!» Руки держа сзади, а головы опустив, пошла колонна, как на похороны». Надсмотрщики говорят: «ничего, падлы, делать не умеют и не хотят. Хлеба того не стоят, что им дают. Дерьмом бы их кормить». Этими словами надзирателя из «Одного дня» вторят позднее слова охранника – Ахмаджана из «Ракового корпуса»: кормят арестантов де напрасно, «а их бы говном кормить! А работать не работают».

Да неправда это! И сам проработав в лагере каменщиком, Солженицын дает замечательное описание работы соревнующихся не за страх, а за совесть Шухова и Кильгаса. Охранник, надзиратель, придурок – смотрят, лагерники вкалывают: «Это – как положено, один работает, – один смотрит». Как же живо, ловко, умело на жестоком морозе и ветру работают каменщики на кладке стен! Живой труд увлекает и Шухова и Кильгаса, и Павло, и Буйновского, и глухого Сеньку. И тот «кивает – мол, дадим огоньку? Не отстанем! Смеется». И так описана эта работа Шухова и его смены, что несмотря не термины и специальные выражения не скучно. Мы с увлечением и следим за работой Шухова и думаем: кто победит в соревновании? Обо всем этом помнит писатель.

На морозе да на ветру плачет нос Шухова, а в спешке «недосуг и носу утереть». Работают, вкалывают бедолаги, несчастные работяги и думают. «Дума арестантская – и та несвободная, все к тому же возвращается, все снова ворошит: не нащупают ли пайку в матрасе?» И эту законную, отложенную, могут или начальник взять, или свой арестант украсть. Получишь за пустяк, за одно слово десять суток карцера, как и получил Буйновский. Холоден каменный мешок. Темнота. Сырость. Просидеть десять суток – туберкулез, «на всю жизнь здоровья лишиться». А получит кто из «зверохитрого племени» пятнадцать, тот уже из карцера в жизнь не выйдет.

Работа же в каждой бригаде – круговая порука: не выработала нормы, не показала процента – нет питания, нет, или урезан паек хлеба. Кто и посылки получает, так всему начальству, всем служащим надо от посылки «давать, давать и давать». Много ль и останется? Шухов-то ради жены и детей, там в селе Темгеневе, отказался от посылок. Отрекся, а все ждет, что придет посылочка. Прибегут к нему, вызовут… «Но никто не прибегал». Чужим помогал Иван Денисович посылки получать – за них в очереди стоял. И хоть и мороз, а все он замечал: и как от месяца «фонари поблекли» и фонарчик над крыльцом «побалтывается», визжит на морозе. «Радужно светят лампочки, от мороза ли, от грязи».

На их харче жиреют те, другие: «завстоловой – откормленный гад, голова как тыква, в плечах аршин. До того силы в нем избывают, что ходит он – как на пружинах дергается… Он в одной руке тысячи жизней держит». Сам, – мелкая сошка, хлеборез из зэков и он сила! Но «Шухову давно понятно, что честно вешая, в хлеборезке не удержишься. Недодача есть в каждой пайке». От того, как есть, жизнь зависит. Иван Денисович от пайки малу корочку себе оставляет, чтобы уже начисто всю кашу выскрести, обтереть и ни крупиночки на миске не оставить. Оттого после побудки, если есть миг, зэки не дремлют, они обмирают «аж пока бригадир крикнет: «Па-дъем!» И думает Шухов: что ж, еще жить можно! Вон в Усть Ижме он и цынгу на лесоповале получил – сколько зубов выпало. – Пока в бараке – «молись от радости».

 

По материалам книги Р. Плетнёва «А. И. Солженицын».



[1] Только, разве, рассказы В. Шаламова о Колыме и священнике не уступают повести Солженицына. Сходны у двух писателей и структурные особенности ряда фраз.

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.