Творчество Лермонтова (см. его краткую биографию) антиномично по самой своей сути. Оно состоит из казалось бы несовместимых противоречий и противопоставлений, которые, однако, естественным образом примиряются. Лермонтов соединяет подавленность жизни с ее предельной напряженностью, огненность и рефлексию, лед и пламень.

Как раз в этом – смысл противопоставления Печорина и Максима Максимыча.

В «Княжне Мери» (см. её полный текст и краткое содержание) Печорин утром перед дуэлью с Грушницким опускается в «холодный кипяток нарзана». Противоречие «холодного кипятка», однако совершенно реальное, свойственное природе и душе, – и служит признаком Лермонтова и Печорина. Творец «Героя нашего времени», сам этому герою близкий, бродит по жизни, томясь ею, как гладким путем без цели, как пиром на празднике чужом, разрушает себя и других, глумится над женщинами и в душе своей носит смерть – свою и чужую. И в то же время он чувствует «преступлений сладострастье», любит дерзновение, борьбу, сознает, что «жизнь скучна, когда боренья нет» и, сам бездействующий, апатичный, утомленный, восклицает все-таки (еще юношескими устами): «Мне нужно действовать... и понять я не могу, что значит отдыхать». Заинтересованность и равнодушие, страсть и скука, пафос и апатия перемежаются в душе Лермонтова. Одна половина души – живая у него, а другая – мертвая. Все это – полюс Печорина.

Но рядом с ним, подле эффектного Печорина, на том же Кавказе, увидел Лермонтов и Максима Максимыча, заметил его скромную фигуру, его простую душу. Они все – в одном чине: штабс-капитан Максим Максимыч, пушкинский капитан Мироновкапитан Тушин из «Войны и мира», даже не знавший, что это он – герой и победитель Шенграбена. Когда жизнь зовет их к подвигу, они совершают его просто и непритязательно, не требуя наград и ореола.

Лермонтовский штабс-капитан, не оставивший нам даже своей фамилии, представляет собою чисто пушкинскую фигуру; он воплощает красоту такой смиренности, которая требует больше энергии, чем иной бунт. Максим Максимыч действеннее и Печорина, и Демона, носитель целостного, хотя и не выраженного миросозерцания, бескорыстный, светлый в своей обыкновенности, он так необходим для жизни, так силен своей сердечностью: ни перед чем он не растеряется, ни перед какою опасностью не убежит, на дуэль Грушницкого не вызовет, никого зря не убьет, никакой Тамары, Бэлы, княжны МериВеры не погубит, но в самую опасную битву с врагом пойдет буднично и бесстрашно.

Лермонтов знал, насколько серый Максим Максимыч выше декоративного Печорина, и тяготел к стихии своего штабс-капитана, и все, что есть в его поэзии тихого, благословляющего жизнь, доброго и простого, – все это у него запечатлено духом Максима Максимыча. Если бы Лермонтов жил дольше и успел досказать свою поэзию, в нем, вероятно, усилились бы те элементы примирения с миром, которые так сильны в религиозных проявлениях его творчества, там, где он в небесах видит не демона, а Бога, там, где он приветствует, а не презирает, где он радуется тому, что «тихо все на небе и на земле, как сердце человека в минуту утренней молитвы».

И то, что над стихией Печорина в нем, быть может, получала преобладание стихия Максима Максимыча, что в смирении и примирении являлась для него перспектива синтеза между холодом и кипятком, между угнетенностью без очарования и стремительной полнотою жизни, – это, конечно, совсем не означает, будто Лермонтов отказался от своих высоких требований к миру, понизил свои идеальные оценки, мелко успокоился. Нет, его примиренность не уступка, его смиренность не пошлость: напротив, он поднялся на ту предельную высоту, где человек достигает благоговения, где он постигает значительность будней, подвиг простоты.

Легче, подобно Демону, красиво пролетать над вершинами Кавказа, озирать панораму мира, и желтый Нил, и цветные шатры бедуинов, и Тегеран у жемчужного фонтана, чем творить в неприглядной обстановке трудное дело жизни в ее равнинах, на фоне скудного ландшафта.

И Лермонтов, которому когда-то нужна была природа нарядная, приподнятая, горная и гордая, полюбил впоследствии и скромный русский пейзаж, на холме средь желтой нивы чету белеющих берез, и на родных проселках любовно встречал он дрожащие огни печальных русских деревень. Он, как поэт, становился сердечнее, мягче, ближе к реальности; в прекрасную сталь его стихов все больше проникала живая теплота и человечность, – но его убили, и он ушел, не договорив.

Однако и то, что он успел сказать никогда не умолкнет в русской литературе. Оригинальное переплетение моментов Печорина и Максима Максимыча, удивительная красота отдельных созданий, большая внутренняя жизнь, бьющаяся в его строках, значительность тех мировых и психологических проблем, которые находили в нем поэтический отзвук, – все это делает Лермонтова одинаково дорогим в его обоих естествах – Печорина и Максима Максимыча.

С великой благодарностью вспомнят о родном поэте и те, которые любят в нем категорию Пушкина, и те, которые больше ценят его за категорию Байрона, – особенно же те, которые любят в нем самого Лермонтова.