Победа. 1918–1919

 

Муссолини делал все возможное, чтобы поднять дух народа. Он провозгласил идею единого союза и объединенной союзнической стратегии и просил прислать французских и английских солдат для укрепления итальянского фронта. Он призывал к наступательной стратегии, вместо оборонительной окопной борьбы, и к террористическим бомбежкам немецких городов. Итальянцы должны научиться ненависти, понять, что победоносная Германия превратит Италию в пустыню, населенную рабами.

Еще до Капоретто войну Германии объявили Соединенные Штаты. Это убедило Муссолини, что победа теперь гарантирована американским экономическим потенциалом. В ожидании этой победы он начал готовиться действовать в обстановке мирного времени.

Основной проблемой для политического будущего Муссолини было найти «точку опоры» – как он любил говорить, для рычага, с помощью которого он собирался сдвигать горы. Потенциально точка опоры уже существовала в лице тех «фашистов», которые объединились в мае 1915 года, чтобы создать движение сторонников вступления в войну. Муссолини увидел возможность манипулирования ими, чтобы расстроить существующие партийные структуры. В 1916 году он уже говорил о возможности «тринчерократии» или власти людей из окопов. Когда солдаты вернутся в послевоенную Италию к мирной жизни, они найдут достаточно поводов для недовольства, которое он мог бы использовать для разрушения существующей расстановки сил и создания радикально нового порядка. Эти люди могли бы стать «завтрашней аристократией» и образовать прочный стержень нового правящего класса.

Никто другой в Италии не выказал столько способности предвидения или такой инстинктивной политической сноровки. Обращаясь к бывшим военнослужащим, Муссолини использовал странную смесь идей национализма и революционности, замешанную на популистских воззваниях, призывающих к национальному величию и обещающих процветание. Муссолини позаботился о том, чтобы потребовать нового соглашения для бедных, долю доходов от компаний для промышленных рабочих, восьмичасового рабочего дня для всех и права мелких арендаторов для безземельных крестьян. Он предполагал, что возвращающиеся с войны солдаты будут ожесточены против отнявших у них работу и потянутся за лидером, который клеймит тех, кто отсиживался по домам. Он также предвидел, что такие люди, как офицеры, привыкшие к хорошей зарплате и власти над подчиненными, должны будут почувствовать себя беззащитными перед жесткими экономическими реалиями мирного времени.

Другой силой, которую он мог использовать, была растущая волна национализма. До 1918 года Муссолини иногда еще продолжал допускать, что итальянцы сражались во время войны в силу своего идеализма, а не за территориальные приобретения. Даже в самом начале 1918 года, осознав, что Италии понадобится помощь сербов, чтобы разгромить Австрию, он согласился, что итальянцы должны поддержать «угнетенные национальности» в Австрийской империи, и смотрел на сильную Югославию как на опору итальянского влияния на Балканах. Но к лету 1918 года помощь сербов не представлялась ему уже столь необходимой. К тому же они выказали нежелание вести себя как благодарные и смиренные протеже Италии. Более того, прорыв австрийцев под Капоретто показал желательность укрепления альпийской границы, невзирая на этнические и лингвистические соображения. Поэтому, хотя Муссолини вначале приветствовал знаменитые «четырнадцать пунктов» президента Вильсона с их упором на национальное самоопределение как лучшую основу для установления мира, потом он их забраковал, так как они поставили под сомнение право Италии присоединить огромные площади с немецко- и славяноязычным населением, хотя бы и находящиеся внутри «природных границ» Италии. Затем Муссолини потребовал присоединения не только Триеста, но и итальянского Тироля, Фиуме и большей части Далматии. Югославия теперь была уже не союзником, а врагом, Адриатическое и Средиземное моря должны были стать полностью итальянскими. Муссолини был абсолютно уверен, что такая политика вполне соответствует настроению потерявших ориентацию людей из окопов, которых убедили в том, что без этих трофеев они сражались напрасно.

Вернувшись в «Пополо д'Италия», Муссолини увеличил ее тираж до 60 000 экземпляров. С конца 1917 года он получил множество заказов на рекламу от некоторых больших военных компаний, и это увеличило доход газеты почти в восемь раз. Возможно, приток денег из большого бизнеса не отразился на политических взглядах газеты, но это, конечно же, послужило дальнейшему отходу от прежней социалистической направленности. Неизбежно возникал вопрос: за что эти фирмы поддерживали такую незначительную газету, если не за оказываемые ею услуги?

«Пополо д'Италия» к 1918 году уже осуждала марксизм, называя его «грудой руин», содержащих такие устаревшие доктрины, как классовая борьба, экономический детерминизм и диктатура пролетариата. В марте 1918 года Муссолини обронил цитату, помещенную на первой странице: «Революция – это идея, нашедшая штыки». В мае передовицы провозглашали, что капитализм не только далеко не изжит, но находится в своей начальной стадии. В июле подзаголовок «Социалистическая газета» был заменен на «Газету бойцов и тружеников». Редактор писал, что несколькими месяцами ранее он вдруг понял, что больше не верит в социализм, а верит в «тринчерократию». Он объяснил, что каждый разумный человек должен время от времени менять свои убеждения, добавив при этом, что сам, покончив с социалистическим притворством, испытал чувство подлинного освобождения.

Муссолини старался оправдать ту роль, которую он сыграл в понуждении Италии вступить в войну. Война сулила решение всех национальных проблем. Победа защитила бы «национальные границы» на севере и северо-востоке; кроме того, это была «война, которая положит конец всем войнам» и ознаменует новую эру свободы и справедливости.

Однако почти сразу же Муссолини осознал, что более целесообразно начать играть на чувстве неудовлетворенности людей. Вместо розового мифа триумфальной победы он начал создавать столь же фальшивый миф об «искалеченном мире». Например, Лигу наций, на которую он когда-то с большим пылом работал, Муссолини сейчас рассматривал как помеху для честолюбивых итальянских устремлений и орудие англо-саксонской гегемонии. Более чем любая другая страна, Италия должна настаивать на своем праве «высшего удела», ее территориальное расширение должно быть первостепенной целью, независимо от того, одобрит это остальной мир или нет.

Журналистский стиль Муссолини побуждал его занимать по возможности крайнюю позицию. Экстремизм всегда носит бросающийся в глаза налет драматичности. Муссолини гораздо более заботили вопросы тактики, чем идеи, его безудержная потребность менять свое мнение не поддавалась строгой логике. Но он понял, что читателям нравятся крайние взгляды, и поэтому редко беспокоился о их несообразности. Выступить как националист, потом как социалист, затем как консерватор, монархист, республиканец, стать всем для всех – для Муссолини это было чем-то вроде выбора броских газетных заголовков. Он тщательно избегал союза с любой существующей политической группой, потому что не хотел помогать ни одной партии в ее стремлении к власти, кроме своей собственной. Его больше всего устраивало постоянно колеблющееся равновесие сил, которые он смог бы при случае использовать. Эклектическая политика, не ограниченная партийными барьерами, по его собственному выражению, обеспечивала наилучший политический курс. Социализм, национализм, интернационализм и антиклерикализм – каждого из этих направлений придерживалась какая-нибудь партия, а он мог использовать смесь. Он хватался за любую возможность, чтобы всплыть на гребне волны послевоенной нестабильности. Инфляция, демобилизация, чрезмерные ожидания от мира и чаяния растущего среднего класса – все подходило политику, который, где только возможно, использовал недовольство и амбиции в своих целях. Муссолини называл себя человеком всех времен года, «странником всех дорог». Он говорил: «Я положил палец на пульс масс и сразу же обнаружил состояние полной дезориентации. Общественное мнение ожидало моего появления, и мне оставалось лишь дать ему возможность меня узнать с помощью моей газеты».

В начале 1919 года он был уверен, и не без оснований, что, парламентарный режим в Италии приходит к концу и что «путь для его преемника свободен». Так как Муссолини уже понял, какой путь приведет к победе, он в открытую перекинулся на сторону капиталистических классов, но в кулуарах намекал социалистам, что те могут им располагать, если будут готовы поддержать идею диктатуры. Основным затруднением было то, что ему нужны были антикапиталистические лозунги, чтобы перетянуть на свою сторону народные массы и демобилизованных солдат. В то же время требовалось сохранить репутацию потенциального антисоциалиста, чтобы успокоить богатых и получить финансовую поддержку для своей новой газеты. Управляя одновременно этими двумя «лошадками», он получил ценный урок, как можно примирить ярко выраженные оппозиционные точки зрения.