Нормализация. Июнь–декабрь 1924

 

Восстановление Муссолини своего положения в течение следующих шести месяцев является еще одним свидетельством его политической изворотливости. Общественное мнение было явно настроено против него. Фашистские газеты почти совсем лишились читателей. С фашизма как бы спала маска и стала видна длинная цепь жестоких преступлений, которые не могли быть не преднамеренными, хотя фашистские историки называли впоследствии их «ошибками». Шестеро сотрудников Муссолини находились под арестом по обвинению в политическом убийстве. Его первоначальное обещание восстановить законность, порядок и создать действенное правительство оказались трескучей болтовней. Каждый из его предшественников подал бы в отставку, но он об этом никогда серьезно не задумывался. Отставка означала бы арест за соучастие в преступлении. Вместо этого Муссолини, надеясь утихомирить ропот общественности, заставлял подавать в отставку других. Де Боно был вынужден оставить пост главного начальника полиции и милиции. Два его наиболее преданных лейтенанта, Маринелли и Росси, были арестованы, и Муссолини изо всех сил притворялся, что они вовсе не были близкими к нему. Четверо других членов министерского совета подали в отставку, надеясь, что будет сформировано новое правительство национального примирения. Самого же Муссолини не тронули – за его спиной стояли 300 000 штыков фашистской милиции, подчинявшихся только ему, и никому более.

Следует отметить, что в то время в Италии не было ни одного политического деятеля, который имел бы способности и политическую власть, чтобы занять место Муссолини. Не было никого, кто бы обладал мужеством, которое отличало Маттеотти, чтобы обличить Муссолини перед всей Европой как соучастника совершенного убийства. Препятствуя собранию палаты депутатов, Муссолини лишил оппозицию главного форума протеста. Но в любом случае его оппоненты радикально расходились в своих решениях. Муссолини с некоторой хвастливой иронией замечал, что сейчас против фашизма стоит оппозиция, состоящая из семнадцати различных группировок.

Джованни Амендола

Джованни Амендола

Социалисты и «пополяри» в знак протеста вышли из парламента. К ним присоединилась и либерально-консервативная группа Амендолы. Этот уход был предан анафеме Джолитти и его друзьями как бесполезный. Вместо того чтобы присоединиться к ушедшим, Джолитти предпочел дать фашизму еще один шанс оправдаться. Муссолини как-то признался, что если бы более старые государственные деятели из либералов поддержали уход Амендолы, это стало бы концом фашизма. Раскол же среди либералов убедил его в том, что он все еще может победить.

Ватикан также отмежевался от католических «пополяри», присоединившихся к Амендоле. Папа готов был допустить частичную ответственность Муссолини за смерть Маттеотти, но церковь не желала возвращения к власти либералов и сближения католиков с социалистами.

Что окончательно предопределило победу Муссолини, так это споры в сенате 24 июня: против него был подан лишь 21 голос. Не только зарубежные страны, но и король, вмешательство которого в этот момент почти наверняка было бы решающим, оказались фактически на стороне фашистов. Либеральные сенаторы были напуганы тем, что вотум недоверия означал бы замену Муссолини либо социалистическим правительством, либо еще более крайней группой фашистов, которые могли ввергнуть Италию в гражданскую войну. Философ Бендетто Кроче пошел дальше, оправдывая то, почему он отдал свой голос за Муссолини, длинным перечислением сделанных фашизмом добрых дел. Важнейшим из них было то, что они расстроили планы социалистов ипоэтому должны остаться у власти, пока не минует опасность возрождения социализма. Так как «Муссолини теперь наш «ленник», то его можно будет без всякой спешки снять с должности, когда его миссия будет выполнена. С полного одобрения Кроче трое либералов от фракции Саландры согласились войти в заново созданное Муссолини правительство в качестве министров. Один из этой троицы несколькими днями раньше заявлял, что с фашизмом покончено навсегда; внезапное изменение его мнения показывает, что многим из старых либералов явно не хватало ни понимания ситуации, ни мужества.

Пока либералы сплачивались вокруг Муссолини, большая часть еще уцелевших внутри фашистской партии идеалистов покинула ее. Оставались те, кого Д'Аннунцио назвал «зловонными руинами». Некоторые из фашистов не могли понять, почему тень преступления, достойного разбойничьего характера Муссолини, должна пасть на всю партию. Многие начали намекать Джолитти, что готовы изменить свои взгляды, если он предложит им посты министров или хотя бы их заместителей в новом правительстве. Приемную Муссолини уже не осаждали искатели мест и льстецы. Так что именно либеральные сенаторы, не принадлежавшие к фашистской партии, не понимая, с какого сорта деятелем они имеют дело, обеспечили необходимую Муссолини политическую поддержку.

Кроме них Муссолини поддержали также экстремисты, провинциальные фашистские боссы, у большинства из которых на совести были не менее ужасные преступления, что заставляло их держаться за власть, как за единственную возможность обеспечить себе безнаказанность перед лицом правосудия. Эти «расы» понимали, что теперь Муссолини, укрепив свой кабинет либералами старого толка, мог легко отвернуться от экстремистов, так же как он покинул в беде Маринелли и Росси. И хотя Муссолини говорил, что боится «расов» и не чувствует уверенности, что сможет их контролировать, в обществе этих наиболее жестоких элементов фашизма он чувствовал себя по настоящему свободно.

В ответ на их требование защитить фашистскую революцию от судебной ответственности, Муссолини заявил, что его режим стоит над законом и «не может быть осужден никем, кроме суда истории».

Когда в августе собрался национальный совет фашистской партии, Муссолини решительно перешел на позиции экстремистов. Под аплодисменты он бросил делегатам зловещий лозунг «Живите опасно!», добавив с улыбкой, что народ просил у него не свободы, а сильного правительства! Свобода хороша для пещерных людей, а цивилизация подразумевает прогрессирующее сокращение прав личности, и если оппозиция когда-либо попытается перейти от слов к делу, то он прикажет чернорубашечникам стереть их в порошок. В речи, которую он предусмотрительно не разрешил публиковать, Муссолини повторил, что жестокость совершенно необходима, но надо действовать с хирургической точностью, не вынося свои дела на суд общественности. Рядовые граждане примут насилие, если о нем станут говорить только после того, как оно уже совершилось.

В ноябре Муссолини произнес публичную речь, в которой говорил о том, что теперь он отрекается от экстремизма и готов отмежеваться от «расов». Партия должна попытаться ослабить общественное напряжение путем прекращения публичных провокационных демонстраций и ношения черных рубашек. Однако через несколько часов дуче беспечно сообщил американским журналистам о планах роспуска парламента и установления диктатуры, чтобы поставить Италию «вровень с передовыми нациями мира». Он добавил, что вскоре развяжет руки своим сквадристам, и тогда оппозиция исчезнет «подобно»... – и тут премьер-министр подул на ладони рук, как бы сдувая пыль.

Когда это опрометчивое интервью стало достоянием общественности, пресс-секретарь забил отбой. Но Джолитти уже убедился, что Муссолини больше верить нельзя. Он сказал, что хотя и будет голосовать за Муссолини в вопросах иностранной политики, но внутри страны фашизм лишил Италию свободы слова. Он разрушил систему выборного представительства на местах, подорвал престиж страны за рубежом. Фашизм правит с помощью дубинки, которая стала значить больше, чем голоса избирателей.

К Джолитти присоединились только пятеро депутатов, 315 человек проголосовали за правительство. Большая часть оппозиции по-прежнему бойкотировала парламент. Орландо воздержался, ради него Муссолини опять прикинулся, что собирается возвратиться к конституционным нормам. Орландо обвинил социалистов в том, что в октябре 1922 года они сделали парламент неработоспособным и сказал, что допускает необходимость дальнейшего существования диктаторского режима. Саландра также поддерживал идею сохранения у власти фашистов, так как они «еще не выполнили своей задачи» – несмотря на неконституционность их режима, только он смог обеспечить стране сбалансированный бюджет.

Основной проблемой для Муссолини была не возня с простодушными либералами, а скорее опасность конфликта с необузданными сторонниками насилия. Весь ноябрь контролируемые ими группировки, в основном состоящие из младших офицеров фашистской милиции, становились все более дерзкими в своих действиях. Де Боно, замешанного в убийстве Маттеотти, на посту начальника милиции сменил Итало Бальбо. Вскоре он был публично обвинен в убийстве священника Дона Минцони и во многих других зверских преступлениях в родной Ферраре и ее окрестностях. Общественный протест был столь силен, что по приказу Муссолини Бальбо сняли. Кроме всего прочего, дуче, вероятно, боялся этого человека, как потенциального соперника.

В начале декабря Муссолини обратился к сквадристам с призывом прекратить на несколько дней произвол, пока из Рима не уедут иностранные журналисты, прибывшие на Совет Лиги наций. Он уже не в первый раз призывал их к порядку на время собиравшихся в Риме международных конгрессов. Это свидетельствовало о том, что при желании он всегда мог взять действия террористов под контроль. Про себя Муссолини уже обдумывал новый переворот, направленный против остатков парламентского режима, но публично предпочитал выглядеть сторонником смягчения курса. Он сообщил сенату, что не имеет и мысли о какой бы то ни было диктатуре по той простой причине, что итальянцы никогда не потерпят этого и поднимут против него мятеж. Муссолини говорил, что готов подать в отставку по первому требованию короля, но предостерегал, что конец фашизма может проложить путь к власти коммунистам.

В декабре сенат, в подавляющем большинстве состоявший из нефашистов, выразил Муссолини доверие 208 голосами против 54. Но на следующий день один из членов оппозиции выступил с общественным обвинением против сенатора Де Боно за соучастие в убийстве Маттеотти. Между тем оппозиционная пресса набросилась на Бальбо и Дино Гранди, подозреваемых в серьезных злодеяниях. Выявился даже еще более волнующий документ, написанный спикером палаты депутатов Франческо Джунтой, отдавшим приказ сквадристам действовать против одного из членов парламента на том основании, что таково было желание премьер-министра. Муссолини сначала вмешался, пытаясь защитить Джунту, но потом внезапно заставил его подать заявление об отставке, желая усугубить этим обстановку нервозности в стране. Оба решения не вызвали энтузиазма у фашистов: одни его последователи сочли Муссолини слишком слабым, другие слишком авторитарным, в то время как третьи обвиняли в непостоянстве взглядов. Похоже, что правительство было близко к распаду и «Корьере делла Серра» предрекала, что после этих разоблачений Муссолини должен будет подать в отставку.

В последние две недели года начались бунты фашистской милиции, организованные «расами» и консулами, опасавшимися, что Муссолини под воздействием общественного мнения готов отправить их под суд. Они называли его растяпой и предателем, погубившим все дело из-за того, что побоялся убить несколько тысяч человек. Некоторые начали подозревать, что дуче продался большому бизнесу. Параллельно начались волнения крыла партии, требовавшего возврата к более «конституционному» порядку. Некоторые критики обвиняли Муссолини в установлении режима, уж слишком похожего на большевистский.

Перед лицом всеобщего недовольства Муссолини был вынужден отступить. Джолитти сообщал, что в некоторых провинциях, а именно в Пьемонте и Сицилии, фашизма больше не существует, в остальных он тоже быстро теряет силу. Амендола считал, что результатом провала фашистского крыла в парламенте может оказаться вотум недоверия Муссолини. Тогда из-под его контроля уйдут даже отряды фашистской милиции. Это казалось вполне вероятным: в оппозиционной печати был после опубликован меморандум, приписывавший некоторые из самых чудовищных преступлений, совершенных за последние два года, лично Муссолини. Именно эта публикация, в конечном итоге, подтолкнула его на введение полной диктатуры. В противном случае премьеру оставалось бы опротестовывать подобные обвинения через суд, что скорее всего стало бы концом его карьеры.

Короче, в то время как Муссолини дрейфовал, не имея определенного плана, он продолжал изыскивать пути спасения. Некоторые из его коллег советовали дуче подать в отставку, и он был уже почти готов принять их совет. Другие предлагали мобилизовать милицию и пригрозить гражданской войной. В этот момент Муссолини решили покинуть оставшиеся министры-либералы. Положение сложилось критическое. Оно усложнилось тем, что в Рим спешно прибыло более пятидесяти младших офицеров милиции. Ворвавшись в кабинет Муссолини, они потребовали, чтобы он начал действовать с позиции силы, или будет свергнут.

В одном из воспоминаний об этой драматической сцене говорится, что Муссолини пытался призвать их к порядку; в другом – что он ударился в слезы. В полдень того же дня распространились слухи, что дуче подал в отставку. В некоторых городах и селах Италии люди высыпали на улицы, празднуя конец фашизма. К их ликованию, продолжавшемуся до вечера, присоединились местные власти.

2 января 1925 года Амендола сообщил местному корреспонденту лондонской газеты «Таймс», что с Муссолини «покончено». Он не знал, что в это время дуче уже готовил контрудар. Он должен был действовать быстро, – прояви он нерешительность, милиция могла выступить против него. Оппозиция грозила продолжить разоблачение его преступлений, это сделало бы его дальнейшее пребывание на высоком государственном посту невозможным. Король мог воспользоваться случаем, чтобы отделаться от Муссолини, как от лица морально и политически скомпрометированного и неспособного управлять государством. Группа консервативных либералов Саландры была настроена покинуть коалицию, что произвело бы драматический эффект в парламенте, и в стране в целом.

Первой реакцией Муссолини было распустить парламент. Но 3 января он объявил депутатам, что берет на себя личную ответственность за все случившееся. В своей речи он отрицал существование какого бы то ни было «чека». Действия людей Думини слишком глупы, чтобы на них мог опираться такой интеллигентный человек, как он. Более того, Муссолини выразил восхищение Маттеотти, чье мужество и беспримерную решительность «иногда можно было приравнять к моим». Тем не менее он был готов принять на себя ответственность за все – даже и за убийство Маттеотти. Если фашизм низвергнут не как великое идеалистическое движение национального обновления, а как грубый бунт дубинок и касторки, то в этом его вина. Он один возьмет на себя ответственность за наведение в стране порядка – а это можно сделать только с помощью личной диктатуры.