7. ФАШИСТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ЗА РАБОТОЙ

 

Приручение оппозиции. 1925

 

Оглядываясь назад, Муссолини называл свою речь 3 января 1925 года одним из немногих решающих событий фашистской революции. Еще до того, как он произнес эту речь, по всей Италии уже были приведены в действие сквадры. Им предстояло грабить и избивать представителей оппозиции, а также всячески препятствовать распространению неугодных газет. Сквадры действовали по прямому приказу из Рима. Два уцелевших в правительстве либерала подали в отставку – один с явной неохотой, все еще надеясь, что, если правительство падет, социалисты смогут одержать победу. Подал также в отставку один министр от партии фашистов, а другой, Де Стефани, долго колебался, не следует ли потребовать, чтобы фашисты ушли из правительства, и восстановить свободное действие конституции. Но Муссолини, инстинктивно понимал, что пока в глазах общественного мнения он твердо стоит у руля, карьеристы, авантюристы, равнодушные и молчаливое большинство опять соберутся за его спиной.

Существенным фактором, игравшим на руку Муссолини, была поддержка Федерцони и бывших националистов, а еще больше – остававшаяся в резерве фашистская милиция. Английские газеты писали о последствиях кампании запугивания, проводимой в невероятно широком масштабе, которые «в любой уважающей себя стране привели бы к отставке Муссолини». Фашисты же крайнего толка поражались сдержанности своего лидера; они вполне обоснованно боялись, что Муссолини по-прежнему хочет сохранить на троне короля и удержать на своей стороне консерваторов, чтобы поддержать видимость центристской позиции. На всякий случай Муссолини приказал конфисковать несколько номеров фашистских газет «Имперо» и «Конкеста делло Стато», в то время как коммунистическая «Унита» за тринадцать дней конфисковывалась одиннадцать раз. В течение нескольких недель наиболее критического периода заставили молчать и либеральную прессу. К каждой газете был прикреплен полицейский комиссар, следивший за тем, чтобы на глаза читателям попадались только те факты, которые одобрил дуче.

Если бы король попросил правительство уйти в отставку или сам отрекся от престола, как он неоднократно угрожал, фашизм едва ли смог бы уцелеть. Армия, аристократические круги и высшие государственные учреждения наверняка подчинились бы королевским указам. Впоследствии Кроче и другие либералы, сами продолжая бездействовать или становясь активными сторонниками фашизма, обвиняли Виктора Эммануила за пассивность. Не получив четкого решения парламента, король не мог пойти против режима, не нарушив конституцию, и ему это можно простить, так как он считал себя простым орудием в руках либералов, обязанным делать то, на что у них самих не хватало мужества. К тому же король уже благоволил к фашистской партии больше, чем к какой-либо другой. Он говорил своим приближенным, что «у него никогда еще не было такого премьера, с кем он вел бы дела с большим удовольствием, чем с сеньором Муссолини». Он высоко ценил уважение, с которым премьер-министр относился к монархии, восхищался способностью того угадывать его мысли и выражать свою точку зрения четко и ясно – не читая проповедей и без тени высокомерия. Виктор Эммануил, подобно многим другим, неправильно истолковывал ситуацию и, возможно, все еще надеялся, что фашизм в конце концов перерастет во что-то типа конституционного правительства.

3 января Муссолини ответил своим оппонентам, предъявившим ему обвинение в государственном преступлении, что уважает конституцию, но это была всего лишь риторика. Едва только наметилось движение к вотуму недоверия, он тут же предложил сделать перерыв, избежав голосования. Без газет и без парламента оппозиция была беспомощна.

Муссолини знал, что даже некоторые наиболее видные фашисты осуждали его за опасные нарушения конституции, но предвидел, что именно в этот решающий момент многие из колеблющихся либералов и приспособленцев покинут свои ряды, чтобы примкнуть к его лагерю, как только увидят, что победа на его стороне. Большинство членов группы Саландры, согласившихся в декабре отделиться от правительства, в январе уже запели на другой лад и отказались последовать за ним в оппозицию. Полдюжины либеральных экс-министров, служивших у Джолитти и Нитти, сделали то же самое, вновь сплотившись вокруг правительства. Философ Джованни Джентиле осыпал речь Муссолини похвалами и провозгласил, что дуче представляет истинно либеральную традицию.

16 января несколько наиболее храбрых либералов еще раз попытались организовать вотум недоверия в ответ на то, что они называли попыткой тянуть Италию назад к средневековью, но их поддержали лишь тридцать семь депутатов. Среди них – более старые государственные деятели: Джолитти, Саландра и Орландо. Но их голоса были заглушены шумом и выкриками из зала, полными насмешек и язвительных напоминаний о том, что они сами же способствовали победе фашистов благодаря своей чрезмерной былой услужливости.

Тем не менее социалисты продолжали отказываться войти в парламент. Этот бесполезный бойкот только ускорил процесс установления диктатуры. Кто-то из критиков заметил, что оппозиции нужен был еще один Маттеотти, человек достаточно отважный, чтобы поставить на карту свою жизнь и бросить открытый вызов фашистскому режиму, вместо того чтобы воздерживаться от голосования, но его не было. В этот момент в палату возвратилась небольшая группка коммунистов, чтобы обвинить Муссолини, что он удерживает власть с помощью террора. Они заявили, что у Муссолини нет в стране никакой поддержки, за исключением дубинок-«манганелло» и касторового масла. Если бы не это, у него не было бы необходимости подавлять свободу слова. Когда один из коммунистов попытался, следуя примеру Маттеотти, зачитать в парламенте некоторые свидетельства причастности Муссолини к политическим убийствам, его осыпали оскорблениями и лишили права голоса.

В ответ на критические выступления оппозиции, практически не имевшие никакого веса при голосовании, Муссолини только смеялся. Он указал на отсутствие какого-либо намека на открытый бунт как на доказательство того, что сформированное им правительство является единственным, способным обеспечить существующее равновесие сил. Чтобы показать свое пренебрежение к законодательной власти, он представил парламенту новый блок из 2364 указов, которые предложил депутатам одобрить без всяких обсуждений.

Роберто Фариначчи

Роберто Фариначчи (фото 1940)

Очередной закрученной им гайкой было назначение в феврале того же года Фариначчи на должность секретаря фашистской партии. Фариначчи все еще оставался самой значительной фигурой среди провинциальных «расов»; этот амбициозный, мстительный экс-социалист не упускал ни одной возможности для проявления фанатического экстремизма даже в той непростой обстановке, которая сложилась после убийства Маттеотти и заставила колебаться других фашистов. «Мы выиграли одну битву, а теперь нам предстоит выиграть всю войну»,– такое напутствие дал Муссолини человеку, занявшему второй по значимости пост в политической жизни страны. Новый секретарь партии воспринял эти слова, как указание на необходимость подчинить все слепому насилию, чтобы устрашить сомневающихся и малодушных. Внутрипартийные диссиденты, будь то умеренные или экстремисты, должны были либо подчиниться суровой дисциплине, либо быть исключены из партии. Это относилось к тем консулам милиции, которые в декабре осмеливались угрожать бунтом против самого Муссолини, а также к тем, кто мог решиться выступить в защиту интересов консерваторов и буржуазии. Согласно убеждению Фариначчи, в стране следовало ввести смертную казнь как необходимую меру «узаконивания священной и оздоровляющей фашистской незаконности».

Вскоре после назначения Фариначчи Муссолини тяжело заболел и в течение месяца практически был вне политической жизни. Он всегда упорно поддерживал миф о своем крепком здоровье, но на самом деле все обстояло иначе. На протяжении пятнадцати лет дуче постоянно лечился от беспокоившей его время от времени венерической болезни, и некоторые считали, что и в тот раз он страдал именно от нее. У самого Муссолини это вызывало большое беспокойство, он даже послал анализы крови на проверку в Англию. Реакция Вассермана оказалась отрицательной, и его пришлось отговаривать от овладевшей им странной идеи заявить об этом факте официально в прессе, дабы положить конец разным слухам. Не менее беспокоили и желудочные колики, донимавшие его еще со времен голодания в Швейцарии. Эта болезнь периодически обострялась. В феврале 1925 года в результате чудовищного напряжения, вызванного успешными выступлениями против оппозиции, у Муссолини начался особенно сильный приступ. Уже не в первый раз его рвало кровью. Рентген показал, что у него запущенная язва двенадцатиперстной кишки.

Встревоженный отклик общественности и всевозможные сплетни привели Фариначчи к решению не обнародовать бюллетень в связи с месячным отсутствием главы государства на работе. Был даже момент, когда экстремисты опять начали подумывать о возможности смещения Муссолини. Опасения, что это произойдет, были настолько велики, что даже нефашисты вздохнули с облегчением, когда дуче опять появился в парламенте. С этого момента повсюду стали усиленно распространяться слухи о полном выздоровлении Муссолини, а о последовавшем вскоре новом рецидиве болезни постарались умолчать. На самом деле Муссолини уже полностью никогда не оправился; его посадили на строжайшую диету. Выработавшееся с этого времени обыкновение есть в одиночку было вызвано нежеланием показать, до какой степени он болен.

Вскоре после выздоровления Муссолини прокатилась очередная волна фашистских нападений, и опять в большинстве случаев жертвами были газетчики и те лидеры парламента, которые все еще не желали подчиниться. Фариначчи отдал приказ фашистской милиции уничтожить Амендолу, социалистического лидера Филиппе Турати, Альбертини и Де Гаспери. Он заявил, что тот, кто исполнит это по собственному почину, не понесет наказания. В результате, в июле на Амендолу было совершено трусливое, предательское нападение нескольких сотен фашистов, возглавляемых членом парламента Карло Скорца. Впоследствии он стал одним из тех, кто заменил Фариначчи на посту секретаря фашистской партии. На Амендолу уже неоднократно нападали, но эта акция была самой жестокой: он умер от многочисленных ножевых ран. После убийства Маттеотти Амендола был главным противником Муссолини в Италии.

Оппозиционные лидеры один за другим выходили из игры. Семья Розелли трижды подвергалась «карательным акциям», Филиппе Турати, как и другой стойкий социалист, профессор Гаэтано Сальвемини, были вынуждены последовать за Нитти и Доном Стурцо в изгнание. О нападениях, совершаемых по всей Италии на рядовых представителей оппозиции, сообщалось в газетах ежедневно. Особенно зверским преследованиям подвергся мягкий по натуре и самый проницательный из всех итальянских журналистов Пьеро Гобетти. Муссолини приказал сделать так, чтобы жизнь ему стала в тягость. Гобетти умер в изгнании в возрасте двадцати четырех лет после зверского избиения. Его смерть явилась поистине трагической потерей для страны.

Личная причастность Муссолини ко всем этим преступлениям по возможности держалась в тайне. Он хорошо знал, что некоторые акты насилия были результатом личного соперничества, прикрытием для совершения обыкновенных преступлений, стремлением разорить делового конкурента. Естественно, он резко осуждал всякого рода произвольное хулиганство, которое могло бы вызвать нежелательный общественный скандал. Используя известных уголовников, Муссолини был обеспокоен тем, что фашизм приобретает репутацию преступной организации, что акты насилия совершаются именно в то время, когда он самоутверждается как человек, придерживающийся политики умеренности и доброй воли. В таких случаях ему приходилось сваливать всю вину на неуправляемость подчиненных или заявлять, что в фашистскую партию просочились коммунисты, специально чтобы изнутри подрывать ее доброе имя.

К счастью для Муссолини насилие было необходимо не всегда. Например, достаточно было незначительного давления, чтобы убедить богатых братьев Креспи из Милана, владельцев газеты «Корьере делла Серра», избавиться от главного редактора Альбертини. «Корьере» была единственной итальянской газетой, которая пользовалась успехом за границей, и поэтому ее следовало взять под контроль – фашисты хотели, чтобы об их зверствах не знала международная общественность. Подобным же образом были вынуждены подать в отставку редактор Фрассати из «Ля Стампа», Виттори из «Иль Джорнале д'Италия» и Джордана из «Ла Трибуна». В эти четыре газеты были затем назначены специально подобранные редакторы из фашистов. Муссолини был особенно нерасположен к юмористическим изданиям – может быть, потому, что у него почти не было чувства юмора, и Джианнини, который издавал популярный сатирический журнал «Иль Бекко Джалло», был вынужден отправиться в изгнание. Некоторых журналистов преследовали даже после того, как они покинули страну; их родственников держали в качестве заложников или всячески третировали, конфисковывали имущество, а адвокатам, защищавшим их интересы, угрожали физической расправой.

В свое время Муссолини публично предал цензуру анафеме, и некоторые его приверженцы по-прежнему придерживались этого мнения. Но как только дуче оказался у власти, он сразу же осознал необходимость контролировать журналистику. Читатели периодики были доверчивы и пассивны; Муссолини заявлял, что считает своим долгом защищать их от безответственных издателей, лживые статьи которых дискредитируют Италию за рубежом. Неожиданно поздно вечером 20 июня 1925 года он застал парламент врасплох, предложив ввести новые законы относительно прессы. Вопрос был решен без всяких обсуждений за какие-то полчаса, при пяти голосах против, после чего заседание парламента было закрыто до конца года.

Что же касалось зарубежной прессы, то здесь требовались другие методы. Чтобы ослабить шок, вызванный новыми законами о цензуре, Муссолини написал письмо в лондонскую «Тайме», настойчиво утверждая, что он вообще никогда не трогал либералов и пользуется энергичной поддержкой почти каждого итальянца. Тем не менее несколько иностранных корреспондентов были уволены за тайную передачу нежелательных материалов об убийстве Амендолы, а также о коррупции и бездействии в этом отношении правительства. Любой иностранный дипломат в Италии мог быть объявлен «персоной нон грата», если продолжал поддерживать связи с оппозицией. Новый заместитель премьер-министра Дино Гранди возглавил «отдел устрашения», направленный против иностранных журналистов. На них время от времени нападали и чинили физическую расправу фашистские банды. Иностранные издатели, желавшие иметь своих корреспондентов в Италии, должны были подчиняться строжайшим указаниям. В случае непослушания они получали телеграммы с такими подтасованными фактами, что все обращалось в бессмыслицу. С другой стороны, иностранные корреспонденты, подчинившиеся неписаным правилам, могли получать дополнительную информацию и посылать свои новости бесплатно по каналам государственных телеграфных служб. Некоторых журналистов подкупали с помощью взяток в виде ежемесячного чека от управления прессы, более сговорчивые освобождались от уплаты налогов. По таким щекотливым делам, как убийство Маттеотти, было строго запрещено посылать какую бы то ни было информацию, кроме официальных пресс-сообщений. Таким образом угрозы и подкуп помогли Муссолини не только скрыть от зарубежного читателя размеры зверских нападений, но также и убедить многих за рубежом в том, что он спас Европу от большевизма и что фашизм имеет свою социальную философию, заслуживающую серьезного внимания.

Это был блестящий пример обработки общественности, в которой Муссолини очень помогло то, что в мировую прессу из Италии просачивалась лишь незначительная доля достоверной информации. Он заявлял, что другим странам не следует вмешиваться во внутренние дела Италии, и грозил их правительствам возмездием, если они не прекратят вести пропаганду против фашистского режима. Одновременно Муссолини старался проталкивать в иностранные газеты статьи в свою поддержку, которые, попав обратно в итальянскую прессу, создавали впечатление повсеместного восхищения фашизмом. Но когда иностранные правительства выражали недовольство враждебными комментариями в итальянской печати в адрес их стран, им говорили, что в Италии пресса свободна от правительственной цензуры.

Будучи опытным журналистом Муссолини смотрел на большинство проблем с точки зрения того, насколько от их решения повысится его личный престиж. В первый же день пребывания в кресле премьер-министра он заявил, что проблема южной глубинки – одна из самых закоснелых и неразрешимых в Италии, скоро будет решена. Спустя несколько месяцев На линкоре, под эскортом самолетов и подводных лодок, он прибыл на Сицилию. Муссолини обещал жителям острова, что за последующие десять лет они, наконец, выберутся из нищеты и станут богатыми. Он знает обо всех их трудностях – о «латифундиях» и ужасающих серных шахтах, лишенных каких бы то ни было средств безопасности. Муссолини особенно поразило то, что, спустя пятнадцать лет после разрушительного землетрясения в Мессине, тысячи людей все еще жили во временных жилищах, образовавших целые городки из лачуг. Это был факт, «позорящий род человеческий». Муссолини сказал, что не сможет спать спокойно, пока не уладит этот вопрос, добавив при этом, что не даст обещания, пока не убедится, что может сдержать слово. Но лачуги продолжали стоять на том же месте и к моменту его смерти, двадцать лет спустя, а «проблема юга», невзирая на повторяемые заверения, что ее больше не существует, ни на йоту не сдвинулась с места.

В какой-то степени эти нелицеприятные факты можно было задрапировать контролем над прессой. Журналистам было дано указание не касаться разбойников из Сардинии. В крайнем случае они могли писать только о «скрывающихся от правосудия», да и то когда полиция убивала кого-нибудь из них или сажала в тюрьму. Свирепствовавшую на Сардинии эпидемию малярии приказано было называть «перемежающейся лихорадкой», а сицилийскую мафию и неаполитанскую каморру лучше было не упоминать вообще.

Однако с внешними проявлениями мафии Муссолини провел более эффективную борьбу, чем любое либеральное правительство. Это делалось частично путем привлечения на свою сторону некоторых криминальных элементов Сицилии, но более важным фактором был отказ от системы выборов и присяжных, так как мафия процветала в основном за счет спекуляций с выборной системой и угроз свидетелям и членам коллегий присяжных. В тюрьмы были поспешно брошены две тысячи человек – многие только по подозрению,– и сразу же со стороны мафии прекратились наиболее пагубные нарушения закона. Это доказывало, что правительство, готовое пренебречь конституционными гарантиями, может если не устранить, то во всяком случае ослабить бедствие, которое более, чем что-либо другое, удерживало Сицилию в состоянии нищеты и отсталости.

Габриэле д'Аннунцио

Габриэле д'Аннунцио

 

Некоторые другие проблемы, стоявшие перед Муссолини, были утрясены уже не с помощью кнута, а с помощью пряника. Например, немалое неудобство представлял Габриэле Д'Аннунцио, имевший в стране много последователей среди самых широких слоев населения и находившийся в близком контакте с некоторыми руководящими антифашистами. Он мог оказаться опасным врагом, особенно в критические месяцы, которые последовали после смерти Маттеотти. До 1922 года Д'Аннунцио был гораздо более известной личностью, чем Муссолини, и лидер фашистов завидовал ему. Муссолини не любил признаваться, сколь многим он обязан Д'Аннунцио, ему не хотелось униженно просить поэта и авантюриста оставить оппозицию и помочь фашизму. Неприятно было также получить в ответ упрек в том, что фашизм не придумал ничего своего, а лишь взял лучшие идеи у «даннунционизма». Ни одному итальянцу никогда не позволили бы разговаривать с Муссолини подобным тоном. Зато сам он был мастером угадывать и использовать слабые стороны других людей. В случае с Д'Аннунцио это были алчность и тщеславие. Муссолини пожаловал ему титул князя, чего никогда не случалось за всю современную историю Италии. Опальный поэт мог доживать свои дни в шикарном дворце на озере Гарда. За счет общественности было профинансировано роскошное издание его произведений, за которое поэту выплатили солидный авторский гонорар. Его кредиторов «преследовали», чтобы они не беспокоили Д'Аннунцио требованиями уплат по истинно княжеским счетам, превосходившим тот миллион лир в год, который ему выплачивали с 1924 года и до самой смерти в 1938 году.