Международная политика на раннем этапе

Несмотря на мнимую отговорку, что «фашизм не предназначен на экспорт», Муссолини отводил значительные суммы на пропаганду своего движения за рубежом, используя как итальянские посольства, так и неофициальные каналы, например, учреждая фиктивные торговые компании, пускавшие на это дело всю свою прибыль. Вскоре он открыто заговорил о своей миссии распространения фашизма «повсюду», а его пропагандисты начали вести речи о том, чтобы смести с лица земли «протестантскую цивилизацию» Северной Европы.

К апрелю 1925 года выяснилось, что фашистские партии существуют уже в сорока странах, а группы чернорубашечников есть даже в таких отдаленных местах, как Хайдерабад. Встал вопрос о необходимости создания международного антикоммунистического движения.

Как у себя на родине, так и за границей стиль Муссолини был скорее сутенерским, нежели посредническим. Он был твердо убежден, что и в политике чувство страха гораздо действеннее, чем любые симпатии. В международной политике он предпочитал бросать вызов одной стране за другой, беспокоясь не о снижении враждебности между народами, а о всяческом ее поощрении. «Правящий миром с помощью дубинки» – так охарактеризовал Муссолини в конце 1923 года лидер Южной Африки Сматс.

Некоторые из ближайших подчиненных Муссолини были уверены, что он занимается иностранными делами исключительно для обеспечения внутренней политики. Либо он пытался отвлечь внимание от внутренних проблем, либо хотел произвести впечатление на итальянцев своими успехами за границей, даже когда эти успехи были эфемерны и иллюзорны. В то время как Муссолини говорил иностранцам, что его политика направлена исключительно на мир и сотрудничество, он внушал итальянцам, что основная его цель – национальное, величие. Италия, когда-то владевшая всем миром, опять может стать «самой великой и самой могучей нацией».

Балканы – вот территория, которая могла послужить расширению влияния Италии; здесь находились ее слабейшие соседи, и их соперничество давало Муссолини удобный шанс для успеха. Одним из первых его шагов в иностранных делах была поддержка болгар в их желании получить порт в теплых водах Эгейского моря. Напав на Грецию в 1923 году, Муссолини готовился одновременно и к войне с Турцией, чтобы силой забрать обещанные Италии колонии в Малой Азии. Гораздо более успешным было его соглашение с Югославией в январе 1924 года, по которому Фиуме было окончательно присоединено к итальянскому государству. Здесь Муссолини доказал, что может использовать традиционные методы дипломатии, когда это действительно необходимо, и с большой выгодой для Италии. Но дуче очень раздражала критика, считавшая, что его политика в отношении Югославии ничем не отличается от проводимой прежними итальянскими правительствами. Муссолини хотел доказать, что, наоборот, фашизм как в этом, так и во всем остальном совершенно оригинален.

Чтобы подчеркнуть свое отличие от предшественников, Муссолини стал особенно заботится о завоевании доминирующего положения в Албании, отделенной от Италии только Адриатическим морем. Он попытался убедить албанцев в том, что они не должны оставаться в одиночестве и что, только приняв итальянский протекторат, смогут сохранить какой-то минимум независимости. Он был захвачен врасплох, когда в конце 1924 года в Тиране, при поддержке югославов, к власти пришел Ахмед Зогу. Но Муссолини не растерялся и тут же щедро выделил для него деньги и оружие, чтобы сделать его итальянской марионеткой и лишить возможности принимать подобную помощь от других стран. К 1925 году было заявлено, хотя и несколько преждевременно, что присоединение Албании фактически завершено.

Другим дипломатическим успехом Муссолини было признание им в 1924 году Советской России. Ему случайно пришло в голову, что сближение коммунизма с фашизмом может оказаться полезным для их общей борьбы против либерализма; другие же отмечали, что эти два режима настолько похожи друг на друга, что фашизм умышленно перенял некоторые формы, выработанные коммунизмом. Когда-то Муссолини принадлежал к большевистскому крылу итальянской социалистической партии, и в 1924 году все еще признавался в своем восхищении Лениным. Троцкий как-то заметил, что Муссолини был его лучшим учеником. Среди прочих стран одни только русские не высказывали никаких критических замечаний по поводу оккупации фашистами Корфу, и несмотря на преследования коммунистов в Италии, русский посол в Риме почти не проявил колебаний, в отличие от дипломатических представителей других стран, приняв приглашение Муссолини на дипломатический прием вскоре после убийства Маттеотти. Муссолини беспокоился о том, чтобы его правительство было одним из первых на Западе, которое формально признало Советы. Когда выявилось, что британцы на несколько дней опередили его, он впал в ярость и послал в Лондон и Москву в высшей степени недипломатические протесты против «наглости в нанесении подобного удара итальянскому престижу».

Муссолини нравилась конспиративность, и он сразу же начал использовать личных агентов, действовавших за спиной его собственных послов, иногда проводя совершенно отличную от их линии политику. В 1924 году он послал в Германию генерала с предложением правому крылу помощи в совершении переворота. Оказалось, что в 1924 году Муссолини секретно посылал Германии оружие, несмотря на недавно подписанный Италией мирный договор, и предлагал в случае необходимости передать даже отравляющие газы, тем более что нужно было обеспечить работой итальянские химические заводы. Сначала Муссолини горячо поддерживал идею объединения Германии с Австрией. Затем он понял, что территориальная экспансия воинственно настроенной Германии может оказаться для него опасной, и внезапно переменил мнение, угрожая выступить с оружием, «чтобы предотвратить этот аншлюс». Он заявил, что подобный союз свел бы на нет величайшее завоевание Италии – установление надежного мира за Бреннерским перевалом, благодаря существованию слабой Австрии.

Самой северной провинцией Италии был Южный Тироль, где проживало в основном немецкоязычное население. Эту провинцию Италия отняла у Австрии в 1919 году и выделила в район, именуемый теперь Альто Адидже. Приобретение Италией этой области, вместе со славяноязычными районами северо-востока, означало, что установление мира добавило стране полмиллиона иностранцев. Этим людям были многократно обещаны, в том числе самим Муссолини, гарантии, что их язык, обычаи и местная административная автономия будут защищены. Тем не менее он вскоре решил депортировать их всех скопом. Потом счел за лучшее вместо этого «италинизировать» территорию, закрыв школы, запретив обучение на немецком и словенском языках, упразднив местное самоуправление, конфисковав, где необходимо, частную собственность и даже вынудив людей поменять местные имена на более итальянский лад. Когда австрийцы выразили протест относительно нарушения обещаний, Муссолини отпарировал, что он не позволит никому извне вмешиваться во внутренние дела Италии.

В октябре 1925 года в Локарно для обсуждения вопроса о франко-германской границе на Рейне встретились представители ведущих европейских держав. Сначала Муссолини захотел дополнительных гарантий для итальянской границы с Австрией, но потом отказался от этого требования, боясь, что оно прозвучит как признание его слабости. Он попытался по своему обыкновению перенести конференцию из Локарно в Италию, так как, получив урок в Территете, хотел держать впредь прессу под своим личным контролем. Когда этот вариант не прошел, Муссолини постарался создать впечатление, что будет саботировать конференцию, если ему не дадут сыграть в этом спектакле главную роль. Но он не мог допустить, чтобы его обошли в Совете Европы. Подписание соглашений было возможностью привлечь к себе внимание.

В конце концов Муссолини решил, что ему лучше поехать в Локарно, и явился туда, стараясь произвести максимальный эффект – на быстроходном катере и, как обычно, в сопровождении своих грозных телохранителей-фашистов. Итальянская пресса сообщала, что прибытие дуче на конференцию обеспечило ее успех. Ни словом не упоминалось о том, что он присутствовал лишь на одной сессии и то всего несколько минут. Ни звука о том, что сотни журналистов бойкотировали его появление в знак протеста против жестокостей фашистов – лишь несколькими днями раньше была совершена еще одна расправа: во Флоренции карательные отряды убили много невинных людей. Когда Муссолини прибыл на пресс-конференцию под эскортом театрализованной толпы чернорубашечников, журналисты отказались на ней присутствовать и ожидали снаружи помещения, чтобы встретить его молчаливым презрением, когда он выйдет в вестибюль отеля. Но это не помешало фашистам поместить в «Пополо д'Италия» описание сильнейшего впечатления, которое произвела на аудиторию речь Муссолини. Однако он больше уже не приглашал журналистов, не желая получить подобный отпор; вместо этого Муссолини предпочитал оставаться дома.

В молодости Муссолини высмеивал трату национальных ресурсов на колониальные авантюры. Но все это было забыто, как только он пришел к власти. Муссолини начал настаивать на признании за Италией права на колониальные мандаты, для получения которых в случае необходимости он готов был применить силу. Когда сотрудники объясняли ему, что Италии не хватает экономических и финансовых возможностей для колониальной экспансии, Муссолини отклонял эти аргументы.

Дуче последовательно создавал всевозможные препятствия на пути английской и французской политики. Публично он нападал на англичан и французов за их жестокость и деспотизм в своих колониях. Фашистская система, наоборот, характеризовалась как политика, ищущая «среднего пути между франко-английской жестокостью и великодушными уступками, проводимыми правившими Италией либералами в дофашистские времена».

Первое, что Муссолини сделал в отношении итальянских колоний – это назначил на должность губернатора Сомали командующего своей милицией Чезаре Де Берру, которому, после того как он был замешан в некоторых особенно зверских актах насилия, желательно было найти место где-нибудь за пределами Италии. Де Берру в типичном для фашистов духе послал в эту убогую колонию приказ подготовить для себя лично и для сопровождающих его милиционеров роскошные помещения и наказал согнать для встречи толпы местных жителей. Он предупредил, что будет исполнять свои обязанности со всей суровостью и не потерпит никакой критики. Он хотел превратить Сомали в военную базу Италии. Чтобы подчеркнуть свое пренебрежение местными обычаями, Де Берру въезжал в мечети верхом на коне. Верный привычкам сквадриста, он приказывал сжигать и отдавать на разграбление мятежные деревни и, чтобы повысить престиж фашистского режима, расстреливать сотни брошенных в тюрьму пленников.

Чтобы закрепиться в Восточной Африке, было решено отправить туда итальянских поселенцев. Сначала они должны были обосноваться в Сомали, а затем постепенно начать занимать земли Эфиопии. В то время как фашизм публично давал обещания уважать независимость Эфиопии, уже в 1922–1923 годах был разработан план установления итальянского протектората над этой огромной империей. Сначала Муссолини пытался протолкнуть этот план, препятствуя принятию Эфиопии в Лигу наций. Убедившись, что не сможет этому помешать, он занял противоположную позицию и старался убедить других членов Лиги наций, что Рас Тафари – просвещенный правитель, успешно добившийся отмены рабства в своей стране. Однако к 1925 году Муссолини уже начал проводить подготовку на тот случай, если развитие событий в Европе создаст возможность крупномасштабного военного вторжения. Генералы рекомендовали к моменту нападения заготовить побольше фосгена и горчичного газа – применение этих отравляющих веществ было запрещено протоколами женевского договора, который Муссолини только что подписал.

Сразу же после прихода к власти Муссолини также занялся Ливией. Договора, по которым либеральные правительства Италии гарантировали свободу слова и собраний арабскому населению Триполи и Киренаики, подверглись осуждению. Губернатор Джузеппе Вольпи хотя и не был столь же суров, как Де Берру в Сомали, жестоко наказывал любого вождя племени, осмеливавшегося осуждать вопиющие нарушения этого соглашения. Один из местных вождей, Эль Хади Кубар, сдавшийся под обещание пощады, был казнен после мучительных пыток (считалось, что такая изощренная жестокость поднимет престиж Италии среди мусульманского населения, но на деле это был характерный для фашистов просчет). Любой кусок плодородной земли, который, по мнению Вольпи, следовало отдать в пользование белым поселенцам, экспроприировался посредством специально изданного типичного фашистского закона.

Решив лично посетить Ливию в 1926 году, Муссолини сделал характерный театральный жест, прибыв туда с двумя линкорами и пятнадцатью другими военными кораблями, дабы продемонстрировать перед местным населением свою мощь. Сильное впечатление, которое этот визит должен был произвести на арабов, по мысли Муссолини, обеспечило бы Италии беспрепятственное проникновение на их территорию в течение пятидесяти лет. На самом деле эта попытка внушить страх имела совершенно обратное действие и ожесточила народ, вылившись в затяжную и дорогостоящую войну против ливийских «мятежников».

Следует отметить, что фашистские администраторы в Ливии, Сомали и Эритрее сделали также и много хорошего. Они влили в эти колонии значительно больше средств, чем выбрали из них, хотя, разумеется, отнюдь не потому, что хотели этого. Они вложили свою лепту в дело контроля над запретом рабства, искоренения эпидемических заболеваний и вражды между отдельными племенами. Но опять-таки все это перекрывалось беспримерной жестокостью и расистской политикой. Основной целью были господство и порабощение, а не экономический рост или социальные улучшения. Другой, менее значительной задачей фашистской колониальной политики было создание обстановки тревоги в чужих странах – например, путем посылки оружия в Йемен, для использования его против англичан, в надежде превратить Красное море в «зону исключительно итальянского влияния». Когда эта затея не удалась, Муссолини стал приветствовать российскую духовную интервенцию на Аравийский полуостров, считая, что Италия выигрывает от обстановки нестабильности, создаваемой проникновением коммунизма в арабский мир.

То же желание вызвать беспокойство соседей было причиной интервенции Муссолини в Танжер. И здесь, и в Марокко он следовал политике «сохранения этого региона в состоянии постоянной опасности» и раздувания, где только возможно, «потенциальных конфликтов», так как это ослабило бы Испанию и Францию и открыло путь для более сильного присутствия Италии. Муссолини не раз задавался вопросом, как скоро можно будет присоединить Марокко. Уже велись разговоры об организации там итальянской военно-воздушной базы и порта для подводных лодок.

 

Основные принципы

Другой частью мира, где Муссолини продемонстрировал характерные черты фашистской внешней политики, был Афганистан. Он догадывался, что этой стране будет уготована господствующая роль в центральноазиатской политике, и поэтому в 1925 году послал туда оружие. Дружественные отношения мгновенно сменились враждой, когда с типичным для него бахвальством Муссолини предъявил Афганистану ультиматум – там по обвинению в убийстве был казнен какой-то итальянец. Муссолини не спрашивал, какое преступление совершил этот человек, а сразу затребовал 6000 фунтов стерлингов в качестве компенсации и публичного извинения за нанесение удара по престижу Италии. Поодумавшись, он приказал не публиковать в печати свое требование на тот случай, если оно будет истолковано афганцами как слишком унизительное и придется его снять.

К 1925 году Муссолини сформулировал основные принципы фашистской внешней политики. Целью было «основание империи», завоевание «славы и власти», «создание нового поколения воителей, готовых в любой момент отдать свои жизни». Суть фашизма заключалась в том, чтобы придать всему «военный характер». «Не быть сильным – преступление»; все итальянцы должны быть готовы к мобилизации даже в мирное время, их воинственный дух должен быть поднят до «крайних пределов». «Миротворчество» глупо. Муссолини собирался создать такие воздушные силы, которые «господствовали бы в небе», а итальянцы должны привыкнуть к мысли, что живут в «государстве, находящемся в постоянном состоянии войны», так как этому столетию суждено стать «веком итальянского владычества». В его мозгу вызревала идея превращения всей Европы в мощный фашистский блок. Он верил, что даже Англия и Франция уже отказались от либеральных идеалов, вынужденные признать, что парламентарное правительство больше не работоспособно. Любое противоречащее этому свидетельство из других стран редко попадало ему на глаза, еще реже упоминалось в итальянской прессе. Наоборот, Муссолини получал постоянные подтверждения того, что фашизм проникает повсюду – боятся ли его или восхищаются им.