Организация фашистского государства

 

Муссолини понимал, что если хочет остаться у власти, то ему следует упразднить или радикально изменить существующие политические институты. Он знал также, что для того чтобы улучшить конституцию, ему необходимо заручиться поддержкой двух совершенно разных групп, которые боялись друг друга и нуждались в его руководстве. Первой была фашистская партия, возглавляемая теперь Фариначчи; вторая состояла из людей «двенадцатого часа» – новообращенных в фашисты выходцев из старого консервативного правящего класса, которых в кабинете министров представлял Федерцони. Муссолини продемонстрировал истинное мастерство, удерживая две эти группы возле себя на равных на протяжении двадцати лет. Время от времени он натравливал их друг на друга, давая противоречивые установки, чтобы задобрить каждую, но никогда не позволял себе каких-нибудь резких изменений, что могло бы нарушить равновесие между ними. Конечной его целью было максимальное сосредоточение власти в собственных руках, но путь к этому должен быть постепенным – «ощипывая курицу перышко за перышком» с помощью других.

Например, бюрократию нельзя было ни быстро переделать, ни оставить в прежнем виде. Муссолини как-то выразил сожаление, что не провел радикальной чистки гражданских ведомств в ноябре 1922 года. В 1927 в рядах партии раздавались жалобы, что среди государственных служащих только пятнадцать процентов были истинными фашистами. Но Муссолини допускал это, надеясь, что со временем все изменится. На первых порах он заручился кое-какой поддержкой консерваторов, объявив о намерении снизить масштабы бюрократии. Однако на самом деле понимал, что любая чистка может быть осуществлена лишь в очень узком масштабе. Ему скорее необходимо было расширить административные службы, чтобы завоевать поддержку среди интеллектуалов и мелкой буржуазии. В итоге из-за усиления государственного контроля число бюрократов удвоилось.

Другой закон дал Муссолини возможность увольнять непослушных судей. И хотя он продолжал заявлять, что никогда не вмешивался в судебное право, на самом деле суды, как и законодательная власть, должны были стать службами, подведомственными исполнительному комитету, тр есть ему. Фашизм, говорил Муссолини, имеет неоспоримое право показать судьям свою власть, либо наказывая их, либо освобождая от должностей тех, кто не справлялся со своими делами должным образом. Десятки судей были уволены за «политическую неблагонадежность». Вскоре Муссолини стал лично вмешиваться в ведение отдельных дел.

Продвигаясь к личной диктатуре, Муссолини столкнулся с массой трудностей как в его собственной партии, так и с членами городских магистратов и с гражданскими службами. Несмотря на его желание сплотить фашистскую партию в единое целое, в ней продолжали существовать четыре или пять отдельных группировок. Чтобы устранить этот недостаток, в июне 1925 года Муссолини созвал партийный конгресс, который оказался последним.

Флаг фашистской партии Италии

Флаг фашистской партии Италии

 

Его обращение к делегатам дышало «абсолютной непримиримостью» и требовало отказа от устаревших «фразеологии и умонастроений» либеральной Италии. Следует стремиться к «фашизации» всех государственных институтов и не успокаиваться, пока слова «итальянец» и «фашист» не станут синонимами. Партия должна «легализовать фашистскую незаконность», не обращая внимания на протесты «так называемых интеллектуалов». Как добавил партийный секретарь Фариначчи, «вера гораздо полезнее, чем мозги». Отныне больше не должно быть места критическим голосам, каким-либо «течениям» или другим делениям внутри партии, а только жесткая дисциплина сверху донизу: дисциплина не формальная, а как форма существования, даже как «религия».

У многих фашистов тема и весь ход этого конгресса вызвали удивление. Тем делегатам, которые надеялись, что смогут обсудить вопросы в соответствии с повесткой дня, было велено попросту заткнуться; прочие быстро поняли, чего от них ждут, и тут же оставили свои намерения высказаться. Вместо намеченных для проведения конгресса трех дней все было провернуто за несколько часов. Именно поэтому Муссолини, вспоминая конгресс, считал его одним из величайших триумфов режима. Конечно же, это был триумф его личности, поскольку он один теперь властвовал на заседаниях – несколько тысяч делегатов были, «как воск», в его руках.

То, что было применено к партии, следовало перенести на весь народ в целом. Когда-то Муссолини уже выступал с требованием сокращения полномочий государства. Но в основной период правления он предпочел усилить свой личный авторитет, поставив каждый аспект жизни страны под прямое управление центра. В конце 1925 года дуче считал, что фашизм уже достиг высшей точки, когда никакими средствами, кроме силы, его нельзя лишить власти. Следующей целью и заветным желанием Муссолини было введение воинской повинности для каждого итальянца, что укрепило бы позиции диктатора на международной арене.

Он перенял эти идеи у экс-националистов и благодаря им, особенно Федерцони и Альфредо Рокки (человека, которого в бытность его министром юстиции с 1925 по 1932 год Муссолини называл «законодателем фашистской революции»), смог осуществить эти намерения. По определению других экс-националистов, фашизм должен был стать тоталитарным – и, если необходимо, тираническим – религиозным общественным строем, требующим от каждого монашеского образа жизни. Итальянский народ, говорил Муссолини, должен научиться повиновению, как это было в древности; кроме того, он должен научиться верить, и с этой верой сражаться до конца.

В соответствии с этими принципами местное самоуправление в стране было упразднено: районные и городские советы перестали быть выборными, избираемых мэров заменили на назначаемых центром «подеста». Префект продолжал действовать в каждой провинции как главный представитель правительства, но наряду с ним назначался местный партийный секретарь, или «федерале», которому – так как Муссолини следовал формуле «разделяй и властвуй» – были даны параллельные и независимые полномочия. Используя представителей партии и государственную бюрократию для наблюдения друг за другом, он создал систему контроля и равновесия, которая избавляла чиновников от конкретной ответственности, предоставляя им всю полноту власти.

Муссолини оправдывал это стремительное приближение к диктатуре тем, что концентрация всех сил нации в руках одного человека соответствовала интересам каждого. На раннем этапе своей деятельности он говорил совершенно обратное, и фашизм вначале отвергал любую форму диктатуры; даже став премьер-министром, Муссолини все еще продолжал притворяться, что осуждает культ личности. В действительности же он потихоньку создавал миф о «муссолинизме», как одной из обязательных догм его режима. Даже нефашисты быстро попались на удочку культа человека, единственно достойного безусловной веры, великодушного правителя, которого, вероятно, обманывают его подчиненные. Да, он окружен низкими людьми, но он же в конце концов наведет порядок. Фариначчи просил Муссолини объявить себя диктатором; его называли «почти пророком»; он был тем волшебником, который, по преданию, одним усилием воли остановил лаву с горы Этна, грозившую разрушить деревню; он был тем человеком, который рождается раз в столетие и в эпоху которого «нам посчастливилось жить». Муссолини иногда противился или притворялся, что противился, слишком непомерной лести и говорил, что ему не нравится, когда люди пытаются сделать из него сверхъестественное существо или святого. Тем не менее диктатор должен был воздвигнуть барьер между своей особой и последователями, и верный инстинкт подсказал ему, что лучший способ воздействовать на воображение – распустить слух, что он никогда не ошибается. Он все более убеждал себя, что им управляет «таинственная сила», благодаря которой он принимает правильные решения, не нуждаясь ни в критике своих действий, ни в советах.

Это заблуждение поддерживалось не только радикальными фашистами, окружавшими Фариначчи, которые видели в дуче посланца небес, явившегося, чтобы спасти Италию и их самих, но в гораздо большей степени уравновешенным Федерцони. Все фашистские лидеры постепенно начали осознавать, что их собственное выживание всецело зависит от мифа о великом диктаторе. У самого Муссолини не хватало самокритичности, чтобы заметить, как спекулируют его именем. В Сицилии, в чрезвычайно торжественной обстановке, он заложил первый камень нового города, который должен был стать первым из тысячи. Этот новый город получил название «Муссолиния», но больше о нем не было ни слуху ни духу. В газетах на всю первую страницу была помещена реклама кондитерской фабрики в Перуджине со словами самого дуче: «Я заявляю и прошу вас запомнить это: ваш шоколад поистине великолепен». Это было смешно, но поправить его уже никто не решался.

В конце 1925 года Муссолини присвоил себе новый титул не просто премьер-министра, а «главы правительства». Закон, определяющий прерогативы этой должности, прошел через палату без всяких обсуждений, в сенате раздался только один голос против. Парламент заклеймил действия этого депутата, как намерение «оскорбить честь и престиж главы правительства». За это следовало наказание – до пяти лет тюремного заключения.

Одним из практических результатов объявления Муссолини главой правительства было то, чтокабинет министров понизился в ранге до консультативного органа. «Капо дель говерно» разрешалось издавать законы без согласия парламента и даже устанавливать свою собственную зарплату простым указом. Парламент не мог обсуждать никаких дел вообще, пока Муссолини не предложит ему. Это означало невозможность его смещения или привлечения к ответственности. Муссолини сказал иностранному корреспонденту, что парламентарное правление доказало «полное несоответствие характеру, образовательному уровню и складу ума итальянского народа» и если он позволяет этому институту номинально существовать, то исключительно чтобы рассеять сомнения иностранцев в чистоте его намерений. С внешней стороны парламент должен был поддерживать ощущение дисциплины: его роль заключалась в единодушном голосовании, дабы оказать воздействие на мировое общественное мнение и заставить его поверить, что каждый итальянец поддерживает Муссолини.

К концу 1925 года парламент, бюрократия и судебное право были введены в систему. Снизилась необходимость прибегать к насильственным методам и самой фашистской партии. Фариначчи склонил некоторых экстремистов сделать еще одно усилие, чтобы отстоять свои права и помешать дуче выйти из-под влияния партии. Заявляя, что он – второй человек в режиме, партийный секретарь почувствовал себя глубоко оскорбленным обязанностью подчиняться указаниям префекта Кремоны и попытался побудить местные фашистские группы, если необходимо, выказать прямое неповиновение префекту.

Муссолини сделал все возможное, чтобы сохранить в тайне тот факт, что эти действия означали открытое неповиновение ему, но в кулуарах сурово осудил «преступную» недисциплинированность. Он пригрозил пустить в ход армию, чтобы принудить партию повиноваться. К сожалению, сетовал дуче, революционеры сохранились и после окончания революции, и некоторые из них были, по его мнению, не лучше обыкновенных преступников. Теперь, когда оппозиционные партии исчезли, он не мог допустить, чтобы его собственная партия бросила вызов авторитету вождя. Фашистский режим должен был стать доминирующим фактором двадцатого века.

С другой стороны, Фариначчи в своей борьбе за «автономию партии» и для защиты идеи насилия взял на себя защиту Думини в деле, пробудившем нежелательные воспоминания о кризисе Маттеотти. Муссолини хотелось, чтобы Думини и его приспешники были оправданы перед законом. Он сделал все возможное, чтобы спустить процесс на тормозах, и послал четкие указания Фариначчи не драматизировать ситуацию, не допускать фотографов и, если можно, не давать никаких сообщений в газеты. Фариначчи обещал подчиниться, но не сдержал обещания. За ним стояла мощь партии, и он понимал, что лучший шанс для сохранения позиции – оставаться на виду у общественности. Но это была ошибка – Муссолини прогнал его и даже пригрозил исключить из партии. В Италии было место только для одного дуче, он никогда не позволит партии стать государством в государстве.