8. Муссолини – вождь

 

(продолжение)

 

Муссолини и экономика

 

Муссолини сочинил историю о том, как еще в юности изучал экономику под руководством «великого экономиста» Вильфреда Парето. Он не раз заявлял, что его экономическая интуиция «почти непогрешима». В этом, как и во всем прочем, дуче бил на внешний психологический эффект, создавая впечатление уверенности. Но истина была такова, что он, как и Гитлер, плохо разбирался в данном предмете и проявлял к нему мало интереса. Для экспертов-экономистов это не было секретом, потому что недостаток знаний Муссолини в этой области поставил Италию в довольно тяжелое положение.

Муссолини пришёл в правительство, обремененный долгом по отношению ко многим богатым людям страны, которые помогали его движению на пути к власти и в поддержке которых он все еще нуждался. Богачи предпочли фашизм либеральным правительствам 1919–1922 годов, особенно правительству Джолитти, который не только угрожал конфисковать излишки военных барышей, но также ликвидировать крупные поместья и создать условия, при которых стало бы невозможным уклонение от налогов. Фашизм отказался от прежнего требования всеобщей экспроприации капитала и предпочел опереться на своих богатых сторонников, отменив забастовки и изгнав из местного самоуправления социалистов. Муссолини привлекал многих представителей зажиточного сословия содействием свободному предпринимательству, обещаниями сокращения бюрократического аппарата, отменой пособий по безработице, а временами снисходительным отношением к неравенству в обществе, которое, по его словам, не только не должно быть уничтожено, но еще более углублено – факт, что он говорил совершенно обратное в других ситуациях, обычно замалчивался или просто не принимался во внимание.

Естественно, Муссолини не хотел показаться слишком явным пособником капитализма, так как желательно было угодить всем классам общества сразу. Поэтому он пытался показать, что не является ни врагом рабочих, ни другом богатых. В любом случае он знал, что фашизм все еще имеет левое крыло, которое надеется вернуться к радикальной программе 1919 года, и иногда потворствовал этим левым, поддерживая мысль, что партия, по существу, представляет собой пролетарское движение, главным врагом которого является буржуазия.

Несмотря на то что обмануть людей с улицы не составляло особого труда, более состоятельные сторонники Муссолини стали выказывать тревогу, когда увидели, что он оказался ненадежным и непредсказуемым партнером, что его обещания зависят от выгоды сделок, а не от убеждений. Некоторые из них вскоре начали голосовать в парламенте против него и субсидировать оппозиционную прессу. Однако большинство, руководствуясь сиюминутными соображениями, продолжало поддерживать фашизм даже после убийства Маттеотти, так как по сравнению с тем, что было прежде, с их точки зрения, 1922–1925 годы были «настоящим раем»: почти прекратились забастовки, было сделано множество уступок для состоятельных в области налогообложения, исчез контроль за арендой платой и расширились возможности для бизнеса. Дельцы не остались также равнодушны к тому, что исчезла угроза потерять сотни миллионов незаконных военных барышей. Поддержка банкиров, промышленников и землевладельцев была неоценима и потому, что она помогала вводить в заблуждение общественное мнение в других странах, где считали, что грубые, скотские проявления фашистского режима случайны и ими можно легко пренебречь.

Иногда допускают, что Муссолини был не более чем орудием в руках итальянских капиталистов. Но оказываемая им, а также и, наоборот, ему поддержка никогда не была безоговорочной. Ему нужно было формальное повиновение конфедерации промышленников, чтобы можно было разгласить через свои посольства за рубежом о том, что все экономические силы нации теперь собраны внутри фашистской системы. Но в действительности Муссолини никогда полностью не преуспел в намерении навязать фашистскую политику состоятельным классам и в конце концов признал, что «их приверженность режиму носила чисто формальный характер». Он также-никогда не отрицал инстинктивного чувства неприязни к этим людям, зародившегося у него еще в юности, когда он, будучи революционером, влачил жалкое, голодное существование. Муссолини признавался в своем заветном желании сделать так, чтобы когда-нибудь «ни один итальянец не смог владеть большим поместьем или жить во дворце». Богачам в свою очередь иногда не нравилось то, что он делал, но они считали, что «легче умилостивить дьявола, чем его дразнить».

Первым фашистским министром финансов стал прежний лидер сквадр профессор Де Стефани, взгляды которого как сторонника свободной торговли и вера в необходимость либерализации экономики привлекали внимание отдельных промышленников. Муссолини поддерживал политику либерализации и на данном этапе утверждал, что государство не должно вмешиваться в экономическую жизнь нации.

После трех лет сравнительно либерального экономического режима Де Стефани сумел более или менее сбалансировать бюджет. Его политика дала толчок экономическому оживлению, которое началось непосредственно перед приходом к власти фашистов. Первая автомобильная дорога в Европе, от Милана к озерам, была построена в 1923 году. Система железных дорог, основательно разрушенная во время первой мировой войны, была в значительной степени восстановлена, и считалось даже, что итальянские поезда вызывали зависть по всей Европе. Это, конечно, было преувеличение, но Муссолини сделал все возможное, чтобы железнодорожная служба стала символом эффективности фашистского режима.

Муссолини всегда старался избавляться от министров, как только они становились слишком популярными. Стимулирование экономики, предпринятое Де Стефани, сдерживалось коррупцией и расточительностью фашистского режима, с которыми ему пришлось столкнуться, когда он потребовал сокращения дорогостоящего бюрократического аппарата. Этот министр восстановил проводимую в свое время Джолитти политику борьбы с уклонениями от налогов, что вызвало большое возмущение, так как лишало фашистскую милицию и ее газеты как бы узаконенных подачек и препятствовало разгулу спекуляций на фондовой бирже. Более того, политика свободной торговли прекращала помощь тяжелой индустрии в виде правительственных субсидий и высоких защитных тарифов. Де Стефани был одним из немногих министров за двадцать три года фашизма, обладавшим компетенции выше среднего уровня и отличившимся от большинства своих предшественников интеллектом и честностью. Эти качества Муссолини не очень одобрял и вскоре позволил соперникам дискредитировать его, превратив в удобного козла отпущения.

Одним из вкладов фашизма в историю экономики была корпоративная система. Корпорации, впервые созданные националистами и Д'Аннунцио в Фиуме, были профсоюзами, в которые входили как наниматели, так и наемные рабочие. Предполагалось, что каждая корпорация, контролируя отдельную отрасль, сведет до минимума конкуренцию в промышленности и мобилизует производственный потенциал в интересах всего общества. У Муссолини была также смутная идея, что корпоративные блоки смогут взять на себя функции парламента по экономическим вопросам. Это было привлекательное предложение, продолжительный период социального мира дал бы возможность Италии максимально поднять производство и более успешно конкурировать на международном рынке. Муссолини выказал «почти мальчишеский энтузиазм», решив, что, так как и капитал и труд будут представлены в каждой корпорации убежденными фашистами, они всегда смогут прийти к соглашению, не тратя времени на забастовки и локауты. Такая гармония интересов, по его мнению, могла осуществиться только в фашистской системе, где «отдельная личность вообще не может существовать, если целиком не подчинится требованиям государства». Именно государство, а не закон спроса и предложения определяло теперь размеры всех зарплат и доходов.

Эти принципы развивались постепенно. Сначала допускалось какое-то ограниченное число «фашистских стачек» для оказания давления на промышленных магнатов, чтобы заставить их принять государственный контроль. Затем, в июне 1926 года, Муссолини создал специальное министерство корпораций и объяснил, что новая корпоративная машина, наряду с фиксированной зарплатой и условиями труда, будет наконец-то регулировать всю экономику страны. В 1929 году Муссолини заявлял, что с прежним антагонизмом между капиталом и трудом покончено: обе эти стороны промышленности действовали теперь совместно при полном соответствии прав и обязанностей – ничего подобного не было нигде в мире.

К этому времени профсоюзы были введены в фашистскую систему, их лидеров уже выбирали не рядовые члены, а назначали сверху, как то предписывалось фашистской догмой. Со своей стороны, работодатели, довольные предоставлением им надежной рабочей силы, были все же достаточно сильны, чтобы избежать диктата из центра. Строго говоря, поэтому реальных корпораций вовсе не существовало, и хотя о «корпоративной системе» говорилось, как об установленном факте, – ее называли «краеугольным камнем фашистского государства», направляющей силой всей экономики и подлинным творением режима – на самом деле она была не более чем идея. Как таковая она годилась для пропагандистской борьбы с либерализмом и социализмом, но была непригодна для создания обещанного нового экономического порядка.

Не имея материальной основы, корпоративный строй стал удачным полем деятельности для сотен ищущих себе занятия ученых, бесконечно обсуждавших его теоретические и практические стороны. Им помогало то, что теория фашистской экономики была приведена в систему самим Муссолини в апреле 1927 года в «Хартии труда», которую пропагандисты приветствовали, как «величайший документ во всей истории». Эта хартия выполняла функции организации «социального порядка», по которому самовольный уход с работы считался преступлением, подлежащим наказанию. Было установлено, что частное предпринимательство необходимо для того, чтобы могли преуспевать крупные отрасли экономики, и что правительство имеет право вмешиваться в их дела только в тех случаях, когда затрагиваются интересы нации. Тем не мене, каждое предприятие и каждый завод были обязаны – теоретически – обеспечивать работой людей из списков, рекомендуемых правительством, и в первую очередь фашистов, особенно тех, кто длительное время являлся членом партии.

Газеты утверждали, что Муссолини делает больше для простых тружеников, чем любой другой правитель в мире. Как-то разговаривая с заводскими рабочими, Муссолини перечислил, чего он добился в трудовом законодательстве: восьмичасовой рабочий день, компенсации по болезни, пенсии по старости, выплаты по материнству. Были даже упомянуты организованные отпуска, проводившиеся «дополаворо» – правительственной организацией, занимавшейся вопросами общественного отдыха. Но на этот раз аудитория встретила его слова молчаливым неодобрением.

Муссолини на заводе

Муссолини на заводе "Альфа-Ромео"

 

Муссолини иногда бахвалился, что фашизм значительно повысил уровень жизни основной части населения. Но те, кто находил время для изучения фактов, не верили его словам, а некоторые даже писали, что уровень жизни итальянского народа по-прежнему остается самым низким в Европе. Как-то Муссолини дал обещание через десять лет сделать Италию процветающей страной. По прошествии этих десяти лет он начал утверждать обратное: главное – удержать жизненный уровень от дальнейшего спада.

Как он признавался, процветание страны не стояло на первом месте в списке его приоритетов, гораздо более важной была национальная мощь. Начиная с 1934 года Муссолини в любой момент ожидал начала войны. Значит, надо было чтобы страна в первую очередь обрела независимость в продовольственном отношении. Это было одной из причин его стремления сохранить в Италии преобладание сельского хозяйства над промышленностью: урбанизация угрожала снижением поставок продовольствия для быстро растущего населения. Другой опасностью было то, что при переселении людей в города они начинали слишком много думать и говорить. Крестьяне, замечал диктатор, более необходимы фашизму, чем интеллигенция или городские ремесленники – те, кто, как он правильно предполагал, относились к его режиму без энтузиазма, если не враждебно.

Муссолини знал, что «крестьянизация» Италии обойдется очень дорого и может длиться полвека, но она обещала дать и немалый эффект. Предполагалось меньше средств выделять на улучшение условий жизни в городах, так как «города являются паразитическими структурами и оказывают на все пагубное влияние»; впрочем, он считал, что и в сельской местности необходимо ограничивать улучшение жизненного уровня, ибо это вызовет снижение уровня рождаемости. Подобные убеждения стали у Муссолини навязчивой идеей. Он отдал приказание префектам запретить уход людей с земли. Рим не должен стать промышленным городом, а остаться просто центром сельскохозяйственного региона. Другие же крупные города следовало уменьшить в размере. Но это была бессмыслица, и города продолжали по-прежнему расширяться и расти. Сперва Муссолини фальсифицировал данные переписи населения, пытаясь скрыть этот неумолимый процесс, а затем впал в другую крайность и решил выделить огромные суммы денег на то, чтобы сделать Рим величайшим промышленным центром.

Более успешной была организованная им «битва за хлеб», начавшаяся в июне 1925 года, когда были введены высокие налоги на импортное продовольствие, чтобы сделать Италию самостоятельным поставщиком зерновых. Многие экономисты, наоборот, считали, что в стране и так слишком много земель занято под пшеницу. Производить всевозможные другие товарные культуры, учитывая итальянский климат, было бы гораздо рентабельнее. Зерновые яге на мировом рынке можно было бы покупать в два раза дешевле, чем производить на местах.

Муссолини надеялся поднять благосостояние крестьян, но, в действительности, выгоду от его политики получили только владельцы крупных поместий.

Результатом «битвы за хлеб» была очередная иллюзорная победа пропаганды, полученная за счет итальянской экономики в целом и потребителей в частности.

Более весомая победа была одержана в битве за освоение новых земель. Значительные суммы денег были распределены фашистским правительством на нужды осушения, орошения, лесовосстановления и обустройства фермерских хозяйств. Трудно точно установить, сколько на это было потрачено, но Италия получила определенный выигрыш от осушения заболоченных земель, и пропаганда хорошо поработала, превознося результаты очередной затеи фашизма.

Де Стефани на посту министра финансов сменил граф Джузеппе Вольпи, один из ведущих итальянских финансистов и промышленников, имевший широкие международные связи. Его основным достижением было убедить американцев и англичан отказаться от большей части военных долгов Италии: Вольпи мудро приписал свой успех Муссолини. Решение о ликвидации долгов открыло путь в Италию американским инвестициям, и это было огромным достижением режима.

Не столь выгодной была проведенная Муссолини ревальвация денежного курса в 1926–1927 гг. Через несколько дней после того, как он занял пост премьер-министра, Муссолини решил провести умеренную ревальвацию лиры как символ дееспособности фашистского правительства. Но в последующие три года лира продолжала падать в цене – со 100 до 150 лир за фунт стерлингов. Этот факт воспринимался режимом как вызов его авторитету и кредитоспособности. Муссолини настаивал, что у этого явления были скорее политические, чем экономические причины – другими словами, его личный престиж и престиж фашизма в целом требовали политики жесткой дефляции независимо от ее экономических последствий.

Стабилизация валюты и возвращение к золотому стандарту принесли некоторые положительные результаты, но по мнению большинства экспертов, в том числе Де Стефани и Вольпи, 90 лир за фунт было уж слишком высокой ценой за престиж. Она оказалась гораздо более тяжким бременем для итальянской экономики, чем мог предположить Муссолини. Новый курс лиры был выгоден для экспортеров, цены на акции резко упали, выросла безработица, поднялись производственные издержки, а в результате снизился общий уровень жизни. Но Муссолини не сдавал позиций, так как в закладе была его репутация, а он не мог допустить, чтобы думали, что он ошибся. Спустя несколько лет он согласился на очень существенную девальвацию, которая скорректировала некоторые пагубные действия этого преждевременного решения.

Манипуляции экономическими фактами являлись частью созданной Муссолини системы. Он добивался больших кредитов, обещая, что годовой бюджет будет «кристально чист», так что каждый гражданин сможет узнать, на что будут потрачены его деньги. Но на самом деле приводившиеся цифры оказывались еще более туманными, чем когда-либо. К концу двадцатых даже эксперты были сбиты с толку, когда пытались определить баланс платежей или размеры сумм, потраченных на общественные работы или милицию. «Корте дей Конти», призванной наблюдать за расходами, был ловко устранен из-под наблюдения парламента и передан непосредственно под правительственное управление. Директор Института статистики был проинструктирован не публиковать никаких цифр без одобрения сверху. Муссолини понимал ценность гласной статистики, но считал, что не будет греха «ослабить» те цифры в ежемесячных бюллетенях, которые ему не нравились. В результате всего этого иностранцы перестали принимать всерьез итальянские официальные публикации.