8. Муссолини – вождь

 

(окончание)

 

Муссолини и культура

 

Муссолини на трибуне

Муссолини на трибуне

На вопрос, какой из видов искусств он любит больше всего, Муссолини иногда называл театр, иногда – музыку, кино, архитектуру. Он всегда страстно желал показать, что принимает активное участие в культурной жизни страны, и любил, когда его хвалили, как знатока, почти не имевшего себе равных на обширном поле интеллектуальной и творческой жизни. Муссолини считал, что мог бы сделать карьеру как преподаватель университета, но приказал вырезать из своего интервью с Людвигом место, раскрывающее его дидактическую манерность – наследие того времени, когда он работал учителем в начальной школе. Ходили слухи, что как Муссолини мог, ничего не пропуская, очень быстро просматривать сложнейшие книги, хотя те, у кого не было нужды подольщаться к нему, не сомневались, что его знания по любому предмету были весьма поверхностными. Он всячески поддерживал версию, что проштудировал все тридцать пять томов новой «Итальянской энциклопедии», а на самом деле заглядывал лишь в отдельные разделы, чтобы во время очередного интервью предстать в облике начитанного человека, обладающего необыкновенной памятью.

Как автор Муссолини, по словам некоторых подхалимов – писателей и знатоков литературы, мог стоять в ряду итальянских классиков. Кратчайшим путем к сердцу дуче было назвать его выдающимся стилистом века. Множество цитат из его трудов приводилось в учебниках грамматики и словарях как образцы для подражания, масса неологизмов, которые он сам изобретал, становились ходовыми и почти обязательными при употреблении словами. Одной из причуд Муссолини была навязанная им итальянцам манера общения: большую часть жизни он употреблял исключительно слово «ты», выведя из употребления прежнее «вы».

Муссолини был соавтором трех пьес, хотя его личный вклад заключался лишь в определении общей сюжетной линии. Три выбранные им темы были: Наполеон, Юлий Цезарь и Кавур. Что характерно,– все три произведения имели один и тот же мотив: великий человек, которого предали друзья. Пьесы получили совершенно фантастические отзывы со стороны критики, которая приравнивала их к трагедиям Шекспира и операм Вагнера. По двум из них были поставлены фильмы, вокруг которых была поднята невероятная шумиха. Однако их дутый успех соответствующими кассовыми сборами не подтверждался.

Хотя дуче и любил говорить, что скептически относится к книгам, что учится лишь по «книге прожитой жизни», все же он хотел, чтобы его считали образованным и начитанным человеком. Он утверждал, что прочел Шекспира и почти всего Мольера и Корнеля, знает наизусть длинные отрывки из Гете, а Данте читает ежедневно. На его рабочем столе постоянно лежала открытая книга диалогов Платона, что должно было производить сильное впечатление на посетителей. Как-то Муссолини сказал, что больше всего презирает всякого рода выдумки, и саркастически заметил, что хорошие новеллисты встречаются так же редко, как и честные женщины. Но тайком он с удовольствием читал бульварные романы, а иногда поучал романистов, как следует писать. По его собственной оценке, он прочитывал около семидесяти книг в год.

Претензии Муссолини считаться культурным человеком не могли приниматься всерьез. Основное, на что были направлены его усилия,– это выглядеть суперменом, человеком, стоящим над другими смертными, что в политическом ракурсе, конечно, имело какой-то смысл. Иногда такие усилия выглядели смешно – например, если в присутствии англичан он сравнивал себя с Сэведжем Лендором или если притворялся, что прочел в оригинале греческих классиков. Не было никакого подтверждения тому, что он знал о Шекспире и Мольере больше, чем мог прочесть в энциклопедии, невозможно также принять его голословное утверждение, что Дефо был одним из его любимых писателей или что он был поклонником Уитмена, Лонгфелло, Эмерсона, Уильяма Джеймса и Марка Твена. Это были всего лишь вскользь роняемые имена, а не прочитанные авторы.

С целью воспитания достойных продолжателей дела фашизма Муссолини потребовал изменить школьную программу. Особенно это относилось к преподаванию истории: итальянцам следовало гордиться, что на их земле стоял Древний Рим, «величайшая империя мира»; и наоборот, не стоило привлекать внимание «к целым столетиям упадка» – другими словами, к Средним векам, Ренессансу или более поздним периодам, отмеченным военными поражениями и иностранным владычеством. Утверждалось, что либералы практически ничего не сделали для объединения Италии, что это было исключительно делом рук Гарибальди и Маццини, которые и положили начало фашизму.

Муссолини искренне любил музыку, предпочитая таких композиторов, как Палестрина и Вивальди, Вагнер и Верди. Он не только сам играл на скрипке, но также любил слушать граммофон и пианолу. Любимыми его музыкальными вещами были победные марши и мелодии из больших симфоний. Подобострастные музыкальные критики очень хвалили технику его скрипичной игры, чего нельзя сказать о других слушателях. Много времени спустя после того, как дуче бросил этим заниматься, он продолжал поддерживать среди иностранных журналистов версию о том, как уставший от работы политик исполняет наедине соло на скрипке. К пятидесяти годам музыкальный вкус Муссолини еще более обратился к крупным оркестровым произведениям, которые лучше поддерживали «коллективную дисциплину масс». Кроме того, он любил классическую оперу, хотя предпочитал отдельные арии, так как не мог высидеть, не засыпая, весь спектакль.

Его любимым дирижером был Тосканини – «величайший артист, но презренный человек». В 1919 году Тосканини был фашистом, но быстро отошел от партии и в начале декабря 1922 года устроил скандал в театре Ла Скала, отказавшись играть «Джиовинеццу». В 1926 году Муссолини хотел организовать презентацию в этом театре первого представления «Турандот» Пуччини, но узнал, что Тосканини откажется выступать. Тосканини категорически отрицал компромиссы; он очень страдал от сцен избиения людей фашистскими хулиганами, и впоследствии был вынужден перебраться в более благоприятную для творчества атмосферу Соединенных Штатов. Но вполне вероятно, что он сказал что-то непозволительное о фашизме, вследствие чего ему и было предложено уехать из страны.

В 1926 году Муссолини решил, в подражание Наполеону, учредить Итальянскую академию для «координации и направления» итальянской культуры и расширения ее влияния во внешнем мире. В первую группу академиков, отобранных лично Муссолини, входили поэт-футурист Маринетти, композитор Маскадни, драматург Пиранделло и блестящий 28-летний физик Энрико Ферми. Они попросили дуче дать им возможность самим подобрать кадры, но он отклонил все их просьбы, которые счел унизительными для себя. Приверженцев Муссолини раздражало; что он особенно любил выбирать кандидатуры из нефашистов или не особенно ревностных фашистов, так как хотел использовать академию для подкупа интеллектуалов и художников, чтобы создать хотя бы видимость согласия в стране. Члены академии получали очень высокую зарплату, почти ничего не делая, но должны были дать клятву в преданности фашизму и начинать свои собрания с официального «да здравствует дуче!». Увы, почти никто не отказался от приглашения присоединиться к этому сообществу так называемых «бессмертных».

Считалось, что свободные научные исследования надо было искоренить. Такую науку олицетворял Эйнштейн, которого Муссолини заклеймил как еврея и обманщика. По его убеждению, свободная наука могла давать только сомнительные решения, в то время как централизованное фашистское управление обещало принести быстрые результаты. К науке больше нельзя было относиться как к «политически нейтральной»; итальянским ученым не позволялось ездить на конгрессы за границу, пока дуче сам не отберет кандидатуры для поездки.

Муссолини требовал от творческих работников демонстрировать первенство Италии во всех областях человеческих достижений. Они должны были доказать, что Пастер, Гарвей, Фарадей, Ампер, Кох и другие великие ученые лишь разработали те открытия, которые были сделаны ранее в Италии. Телефон, пишущая машинка, динамо-машина, двигатель внутреннего сгорания – были изобретениями итальянцев. Одним ученым было даже доказано, что имя Шекспира является псевдонимом итальянского поэта – это открытие вызвало в Англии бурю негодования. Культурный национализм подобного рода был характерной чертой фашизма, что роднило его со сталинизмом.

В изобразительном искусстве задача Муссолини была не столь трудной. Он любил подчеркивать значение живописи, и многие считали, что сам дуче оказывает плодотворное влияние на современных художников. В частных беседах он порой признавался, что не понимает картин и с негодованием отмечал, что погоня за иллюзорными и развращающими эстетическими ценностями всегда отвлекала Италию от устремленности к политическому величию. Иностранцам иногда рассказывали, какое удовольствие получал дуче от посещения картинных галерей, но в одной из бесед он сам признался, что никогда не был ни в одной галерее, пока его не принудили к этому обстоятельства – например, когда Гитлер надоел ему до крайности, настаивая на посещении галереи Уфицци. Но так как Муссолини боялся, что фашизм может быть принят недостаточно серьезно, если не будет представлять свою, характерную форму искусства, он пообещал начать революцию в искусстве. Некоторые идеи этой революции привнесли футуристы, от которых Муссолини узнал, что иностранное искусство не может служить примером для подражания и следует отказаться от всего чарующего, красивого и женственного. Но будучи явлением дофашистским, футуризм вызывал у него некоторое недоверие. Фашистское искусство должно быть новым, универсальным, не сектантским, и традиционным и современным, а также агрессивным и воинственным. Одно время Муссолини казалось, что он нашел ответ на это в «новечентизме», почитаемом его любовницей Сарфатти, но спустя два года дуче уже называл работы «новечентистов» нелепыми и ужасными. Его инстинктивно тянуло к чему-то похожему на социалистический реализм, имевший место в России.

Иногда Муссолини советовал художникам, не принадлежавшим к фашистской партии, следовать своим влечениям. Но его слова звучали гораздо убедительней, когда он говорил, что искусством необходимо управлять, чтобы оно было созвучно политике. По его мнению, фашизм с его «тоталитарной концепцией культуры» сделал больше для всех видов искусства, чем любое из прежних правительств. Он указывал, что пора прекратить перебранку между соперничающими кланами художников, которые лишь приводят людей в замешательство и наводят на мысль, что у фашизма нет собственной позиции. Художники и ученые должны удовлетворяться ролью подчиненных в государстве; нельзя допускать никакой теории «нейтрального творчества». Италия, говорил Муссолини, помогает своим художникам больше, чем любая другая страна, и в благодарность за это им следовало бы подчиниться руководству правительства и отражать в своих творениях величие времени – теперь дуче уже с уверенностью называл свою эпоху «веком фашизма и Муссолини». Его министр Ботта, на попечении которого находилась культура, впоследствии описал в мельчайших подробностях фашистскую «художественную политику»: она сторонилась сюрреализма, дадаизма, абстракционизма и других «ностальгических» течений, так же как и всего «политически бесполезного»; фашистским художникам не нужно создавать какой-то стиль – их работы должны быть просты и «полезны». Как это часто бывало при фашизме, сильные слова не соответствовали эффективным действиям, и многие талантливые художники продолжали продуктивно работать. Некоторые из них, далеко не самые безвестные, получали огромные суммы от своих официальных покровителей, особенно в тридцатых годах. Назначались щедрые призы. Один из самых высоких ежегодных призов был присужден картине, которая отражала эпический сюжет, выбранный лично Муссолини. В последующие годы его прописными темами были «слушание речи дуче по радио», «настроение, созданное фашизмом», «битва за хлеб», «новая Европа, рожденная из кровопролития». Муссолини очень огорчался, что выдающиеся художники не откликались на подобные конкурсы.

Так как истинное фашистское искусство создавалось очень медленно, энтузиазм дуче заметно ослабел, и он опять начал яростные выпады против преклонения перед живописью, которая через столетие «превратит итальянцев в трусов». Поговаривал он и о том, чтобы пустить на экспорт некоторые сокровища национальной живописи, чтобы выручить побольше иностранной валюты для перевооружения. Дуче «предпочитал иметь в итальянских музеях поменьше картин и статуй, зато побольше флагов, захваченных у врага».

Гораздо меньше Муссолини был разочарован в архитектуре, считая, что монументальность зданий как нельзя больше соответствует духу фашизма. Осмотрев Парфенон, дуче сказал, что Капитолий в Риме гораздо величественнее. Он восхищался небоскребами – чем выше, тем лучше – и однажды неожиданно решил построить рядом с Миланским кафедральным собором огромную готическую колокольню. Никто не осмелился сказать ему, что с эстетической точки зрения это будет выглядеть по меньшей мере нелепо. Более того, он лелеял мечту построить «Рим Муссолини», город совершенно нового облика, своего рода вызов творениям императоров и пап, превосходящий все, что было создано в последние две тысячи лет. Рим, в вопиющем противоречии с развернутой им кампанией против «урбанизации», должен был стать обширной метрополией, как во времена императора Августа; его население должно было вырасти вдвое, а площадь занять двадцать километров в диаметре, протянувшись до самого моря. Муссолини приказал, чтобы за пятилетний период все построенное в течение «веков упадка», начавшихся после Августа, было сметено и заменено новыми постройками, достойными великой империи. Он хотел войти в историю как величайший зодчий Рима, а также как «величайший разрушитель»: Муссолини собирался снести все «мерзко колоритные» дома «веков упадка» (в число которых, по его мнению, входили строения в стиле барокко и контрреформации), чтобы они не заслоняли царственного величия Колизея, Пантеона, Капитолия и гробницы Августа.

Вскоре, однако, Муссолини понял, что его высокопарные идеи слишком претенциозны.

Прошло двадцать лет и за это время в Риме были расчищены лишь отдельные небольшие площадки. Несомненным достижением были несколько акров земли, залитые асфальтом на развалинах великих римских форумов – новый «Проспект Империи», соединяющий Колизей и Капитолий. Муссолини с гордостью заявлял, что были разрушены одиннадцать улиц, чтобы проложить этот триумфальный путь, предназначенный для величественных военных парадов, о которых он давно мечтал. В разных частях старого Рима исчезли с лица земли пятнадцать древних церквей, равно как и многие неудобно расположенные дворцы. В результате десятки тысяч людей вынуждены были переселиться в другие места.

Среди его проектов был план воздвигнуть на месте древних форумов величественный дворец фашизма, который стал бы самым большим зданием в мире. Дворцу – символу фашистской силы и мужества – предопределено было пережить все другие римские памятники. Муссолини обещал, что это здание будет готово к 1939 году. К счастью, как и в случае с готической колокольней, архитекторы не смогли прийти между собой к общему решению, и здание так и не было начато.

В Италии в тот период было много прекрасных архитекторов, некоторые новые здания, возведенные ими, действительно вызывают восхищение. Но в общем «фашистский стиль» был громоздким и порою исключительно безвкусным. В тридцатые годы дуче приказал построить новый «форум Муссолини» между Монте Марино и Тибром, по площади равный Риму пятнадцатого века. Он определил, что здание должно быть больше собора Святого Петра и Колизея, с мраморными плитами высотой 36 метров и весом 770 тонн. Но и этого оказалось недостаточно. Была высказана следующая идея: над всем комплексом должна возвышаться колоссальная бронзовая статуя, символизирующая фашизм: полуобнаженная фигура Геркулеса, поднявшего одну руку в римском салюте, а другой сжимающего жезл, причем мифический герой должен был иметь черты лица Муссолини. Этот колосс предполагалось вознести на высоту 80 метров, откуда он смотрел бы вниз на купол собора Святого Петра, находящегося за рекой. Группа литейщиков приступила к работе, но после того как было израсходовано 100 тонн металла, оказалось, что сделана только часть лица и одна ступня, в несколько раз превышающая человеческий рост. Муссолини был очень доволен, но деньги и материал иссякли, и экстравагантное безрассудство потихоньку предали забвению.