9. Консолидация и достижения

 

(продолжение)

 

Тоталитаризм

 

Все попытки покушений на прежних итальянских премьер-министров держались втайне или им не придавали особого значения. Но нападение на Муссолини в 1925 году получило широкий отклик среди общественности и было удачно использовано, чтобы вызвать чувство симпатии и поддержки дуче. В следующем году последовало еще несколько попыток покушения на его жизнь – все это широко освещалось в прессе. После 1926 года ни о чем подобном не было слышно. На самом же деле в газеты поступили инструкции сократить до минимума сообщения о всякого рода преступлениях с тем, чтобы убедить людей в благотворном влиянии фашизма.

Как бывший защитник тираноубийства, Муссолини знал, что находится в опасности. Иногда его обвиняли в использовании агентов-провокаторов, намеренно действовавших в расчете на широкую огласку, чтобы вызвать в ответ на попытки убить его чувство симпатии. Муссолини сумел извлечь из покушений для себя выгоду. Попытка сумасшедшей ирландки убить его была сразу же представлена как международный антифашистский заговор и стала очередным предлогом для преследований оппозиции.

Другое инсценированное покушение, совершенное социалистическим депутатом Цанибони (агентом-провокатором), было опять-таки рассчитано на обвинения против воображаемых иностранных подстрекателей. Третья попытка была совершена анархистом, жившим до того во Франции, что послужило поводом начать кампанию против Франции и итальянских изгнанников-антифашистов, нашедших убежище в Париже.

Четвертая попытка, предпринятая в Болоньи в октябре 1926 года, стала решающим поводом для установления тоталитарной диктатуры. Предполагаемый снайпер, шестнадцатилетний мальчик, был незамедлительно подвергнут самосуду фашистской охранки. Его тело, разорванное на куски, возили по всему городу в ужасающей процессии. Против этого мальчика не было ни одной прямой улики, за исключением показаний самого Муссолини, давшего два совершенно противоположных описания террориста, ни одно из которых не соответствовало облику несчастного. Фашисты схватили его по незначительному подозрению, а затем им потребовалась жертва, на которую можно было бы свалить всю вину. Из соображений государственной важности Муссолини вынужден был рекомендовать судье также приговорить к длительным срокам тюремного заключения как соучастников двух членов семьи казненного мальчика, несмотря на то что полиция была абсолютно убеждена в их невиновности.

Произошедший в Болоньи инцидент стал удобным оправданием для паники, за которой последовала мгновенная – как будто он был заранее к этому готов – реакция Муссолини: он поспешно запретил все партии, кроме фашистской, закрыл остававшиеся независимые газеты, создал новую «политическую» полицию, а в дальнейшем – специальный революционный трибунал. В течение четырех дней, когда Муссолини предусмотрительно оставался в своем недосягаемом загородном доме, местные фашистские группы бесчинствовали, готовя нападения на иностранные консульства и дома антифашистских парламентариев.

После коротких дебатов 124 члена парламента, включая социалистов, коммунистов и «пополяри», были лишены своих мандатов и, следовательно, неприкосновенности от судебных преследований. Депутат от коммунистов Антонио Грамши был тотчас же арестован. Лишь 12 депутатов оказались достаточно храбрыми и независимыми, чтобы проголосовать против столь крайних мер. В сенате же против было подано 49 голосов, что не помешало передать представителям зарубежных стран информацию о единодушном одобрении программы.

Новый революционный трибунал для разбора «политических проступков» был необходим ввиду того, что гражданские суды считались слишком медлительными и недостаточно подобострастными. Когда-то Муссолини отрицал саму идею подобного трибунала как ошибочную и в частном кругу выражал недовольство теми, кто соглашался служить в таких органах в качестве судей. Тем не менее теперь он хотел иметь правоохранительный орган, который был бы всеобщим, тайным и устрашающим, не нуждающимся в свидетельских показаниях. Судьи персонально назначались самим Муссолини преимущественно из офицеров фашистской милиции, они проводили в жизнь законы военного времени.

Еще одним фашистским новшеством стала секретная казнь – мера наказания, которую сам же Муссолини недавно порицал как варварскую, но за которую упорно ратовали как экстремисты, так и умеренные в его партии. И вот этот недавний противник политического терроризма теперь требовал казнить каждого, кто не только совершил попытку убийства главы правительства, но даже просто заподозренного в подобном намерении. Он заявил в Большом Совете, что высшая мера наказания необходима, чтобы «сделать итальянцев более мужественными, приучить их к виду крови и к мысли о смерти». Представители парламента, пожелавшие, следуя требованиям совести, проголосовать против, были избиты или получили предупреждения с угрозой физической расправы.

В результате введения этих чрезвычайных мер последовало не так уж много смертных казней. Главной целью всего мероприятия было прежде всего вселить в сердца людей ужас. Действительно, были диктаторы куда более жестокие, чем Муссолини. Тем не менее эти меры позволяли совершать зверские расправы, в которых не было никакой необходимости. Было что-то омерзительное в соревновании за право стать судьями особого трибунала и стремлении адвокатов от защиты просить судей вынести клиенту смертный приговор, в посылке счета семье покойника за ведение дела.

Конституция Италии, какой ее унаследовал. Муссолини, предусматривала систему представительства, свободу печати и равенство всех перед законом. Но она в сущности была отменена к концу 1926 года, когда король Виктор Эммануил, поклявшийся в свое время соблюдать ее, подписал все представленные ему пункты с нарушениями основного закона. В качестве оправдания перед теми, кто считал, что он должен оказать сопротивление фашистам, король мог возразить, что так как сенат с его преобладающим большинством нефашистов не сделал ничего, лично он не может идти против явного парламентского большинства. Благодаря «неконституционному» принятию фашизма в октябре 1922 года, король прекрасно понимал, что ставкой для него теперь является трон.

Отношения между королем и его премьер-министром были хорошими, хотя и не дружескими. Виктор Эммануил всегда считал, что его долг ничего не скрывать от своих министров и, вероятно, сообщал Муссолини обо всех разговорах, которые вела во дворце оппозиция. Он оставался главой государства и, теоретически, сохранял законное право сместить любого, если найдет эту меру необходимой. Но на деле, после принятия фашистской революции, пути отступления для него уже были отрезаны. К уцелевшим либералам король стал относиться как к «бывшим»; в 1928 году ни он, ни Муссолини не побеспокоились присутствовать на погребении Джолитти – премьер-министра, столь долго и преданно служившего Италии и королевскому дому.

Основной фигурой режима стал Артуро Бокчини, начальник органов безопасности с 1926 до 1940 года. Несмотря на то что его имя почти никогда не появлялось в газетах, Бокчини был третьим могущественным человеком Италии – после Муссолини и партийного секретаря. Считалось, что во времена фашизма было двадцать различных полицейских организаций, которые не всегда действовали согласованно. Их работа не отличалась ни чрезмерной эффективностью, ни особой жестокостью. После 1926 года дуче весьма разумно позаботился, чтобы полиция оставалась структурой, независимой от фашистской партии.

Несмотря на то что он уделял пристальное внимание каждодневной информации, предоставляемой префектами, «карабинерами», тайной полицией и службами органов безопасности фашистской милиции, Муссолини более всего прислушивался к циничному, беспринципному и не лишенному некоторого добродушия Бокчини. Хорошо налаженная Бокчини шпионская сеть доносила обо всем, что происходило в любой сфере национальной жизни, уделяя немалое место грешкам фашистских иерархов. Муссолини обожал смаковать эти, часто незначительные и лживые мелочи, занимавшие большую часть его времени. Он не удосуживался проверять достоверность источников информации, информаторы умели сказать ему то, что он хотел от них услышать.

Именно эта особенность затрудняет оценить силу оставшейся оппозиции. Мнения зарубежных наблюдателей расходились; одни считали, что фашизм втайне ненавидело подавляющее большинство итальянцев, другие верили в совершенно обратное. А кое-кто и сейчас уверен, что при свободном голосовании 80 процентов итальянцев подали бы голоса за Муссолини. Муссолини утверждал, что ни одно правительство за всю историю не имело такой поддержки. Но тот же журналист был уверен, что небольшой отряд вооруженных людей держит в подчинении страну, по большей части безразлично или враждебно настроенную к данному режиму.

У Муссолини не было иллюзий относительно промышленного пролетариата – и к 1927 году он все еще не был завоеван фашизмом. Хотя эта часть населения неизменно воспринимала речи диктатора враждебно, все равно официальные сводки бодро сообщали обратное. То, что на стенах домов по-прежнему продолжали появляться лозунги, направленные против фашистского режима, конечно же, никогда не доводилось до ушей общественности и не попадало в газеты. Лишь изредка через швейцарскую границу просачивалась информация о единичных бурных демонстрациях. Но при отсутствии свободной прессы степень критического или враждебного отношения народа к режиму оценить было невозможно.

Многие интеллектуалы, юристы, представители более высоких слоев общества, имевшие доступ к источникам информации, находившимся вне фашистского контроля, чувствовали отвращение к открытому казнокрадству и неспособности фашистов вести дела. Но ясной и практической альтернативы фашизму не было, поэтому большинство людей не видели возможности отказаться от подчинения ему. В те редкие моменты, когда возникала альтернатива – как это было в июне 1924 года, после убийства Маттеотти, в июле 1943 года или в отдельных районах в декабре 1924 года – весь механизм тоталитарного согласия мгновенно разрушался.

Для политических заключенных Муссолини учредил специальные колонии на Липари и других островах. Он называл это необходимым актом «социальной гигиены». Самым легким наказанием было «изгнание» – ссылка или высылка в какую-нибудь отдаленную сельскую местность. Издательства газет получали инструкции, чтобы эти политические наказания по возможности сохранялись в тайне. Ссыльным было запрещено обращаться к помощи адвоката или представлять свидетелей, а также апеллировать в обычные суды. Даже те, кого специальный трибунал признавал невиновными, могли годами томиться в изгнании лишь потому, что этого хотел Муссолини.

Условия жизни на этих островах в общем были гуманными, но далеко не легкими, в некоторых случаях там применялись пытки. Муссолини раздражало, когда обнаруживалось, что фашистские иерархи иногда отправляли в ссылку просто своих личных врагов. Но он не хотел менять удобную практику избавления от противников без всякой шумихи или огласки и, возможно, никогда не понимал, насколько глубоко коррумпированной была система, порождавшая невероятное число анонимных доносов от лиц, заинтересованных только всведении личных счетов.

Однажды Муссолини саркастически заметил, что управлять итальянцами нетрудно; «Чтобы управлять ими,– сказал он,– нужны лишь две вещи: полицейские и резвящиеся на улицах банды». Но он любил подчеркивать, что его режим основывается на добровольном согласии и ни в какой мере не зависит от действий полиции. Политический опыт еще в юности научил его, что вполне можно обойтись «девяносто семью процентами газетной шумихи и тремя процентами веских аргументов». Трудность заключалась в том, чтобы найти правильное соотношение «пряника и кнута» – весьма любопытно, что впоследствии Муссолини использовал это выражение для названия своей книги.

После нескольких попыток покушений Муссолини постоянно сопровождали вооруженные охранники. Сколько это стоило казне, нигде не зафиксировано. Он никогда не появлялся на улицах Рима, как это делали его предшественники. Когда Муссолини позировал перед камерами, офицеры-сыщики из его охраны изображали крестьян, пловцов, окружавших его в море на Риччионе, неистово рукоплещущих граждан во время поездок по улицам, и вообще они были повсюду, образуя так называемый «санитарный кордон», ограждающий дуче от любых контактов с внешним миром. На одном из митингов Муссолини даже пошутил по этому поводу, попросив настоящих фермеров выступить вперед, чтобы он смог на них посмотреть.

В 1927 году Бокчини учредил секретный отряд политической полиции, которому Муссолини дал название «овра». Слово не имело никакого смысла, но, как он надеялся, было способно вызвать чувство страха и любопытства. «Овра» с точки зрения эффективности не оправдал себя; среди его членов, получавших гораздо большую зарплату, чем рядовые полицейские, было несколько нефашистов, которых Муссолини иногда использовал для наблюдения за своими коллегами фашистами – их образом жизни и деятельностью.

С 1926 по 1930 год партийным секретарем был Аугусто Турати, журналист, который, подобно всем фашистским руководителям, создал себе репутацию, руководя сквадрами. Параллельно с ним, в качестве административного секретаря и казначея партийных финансов, работал Маринелли. После отсидки в тюрьме за соучастие в убийстве Маттеотти, Маринелли был освобожден по амнистии, а спустя несколько месяцев принят обратно в высшие эшелоны власти. Турати настаивал на том, чтобы партия состояла из «самых честных и интеллигентных» людей Италии, которые были бы готовы умереть за фашизм, а если нужно, и убивать: все они должны были дать клятву беспрекословно повиноваться Муссолини во всем и защищать его, не жалея своей жизни.

Прежний партийный секретарь Фариначчи, несмотря на склонность к авторитарности, не запрещал полностью обсуждений в партии. Иногда и Муссолини соглашался с тем, что следует сохранить некоторую выборность высшей иерархии, а не зацикливаться на назначениях сверху. Но вскоре и этому пришел конец: Муссолини заявил, что он сам будет выбирать всю партийную верхушку. Обсуждения излишни, единственная оппозиция, которую он может признать,– это его собственные сомнения.

С отменой всех других политических партий и изгнанием депутатов от оппозиции из парламента в ноябре 1926 года фашистская партия, чисто внешне, стала единственной и всевластной. Турати издал указ, по которому все прохожие должны были отдавать салют, когда мимо них проходила колонна с партийными флагами. В декабре 1926 года вышел декрет о включении фасций в государственную символику. Но сама партия, как и все прочее, фактически была лишена независимости и инициативы. Ее задачей было соглашаться, одобрять и повиноваться. Когда кто-то пренебрежительно заметил, что Италия начинает напоминать «прусские казармы», то последовал ответ, что именно это и нужно стране. Муссолини был очень доволен тем, что ему больше не придется тратить время на споры с коллегами.

Некоторые из наиболее независимо настроенных фашистов были к этому времени исключены из партии – в основном те, кто не мог примириться, что старые бурные времена сквадризма уже миновали, или те, кто не понял, что Муссолини, захватив власть и избавившись от всех противников, уже не будет нуждаться в «расах» и их жалких уголовных методах. После наведения дисциплины внутри своей организации, партии предстояло «фашизировать» нацию сверху донизу, постепенно захватывая все рычаги управления, смещая всех нефашистских работодателей и просачиваясь во все культурные, социальные, экономические ведомства и образовательную систему.

С самого начала у Муссолини была идея создания совершенно нового правящего класса. В 1922 году фашистская элита насчитывала немногим более тысячи преданных последователей, но Муссолини верил, что, имея сорок-пятьдесят тысяч человек, занимающих все командные посты и натренированных «работать с абсолютной точностью часового механизма», он сможет привести страну к подлинному величию. Он надеялся, что этот новый класс появится уже в 1927 году, но скоро понял, что на это потребуется десять или пятнадцать лет. В какой-то момент Муссолини осознал также, что вместо того, чтобы вербовать элиту, которой все будут восхищаться, фашизму лучше продолжать поощрять беспринципных приспособленцев, мошенников и сутенеров. Клятва верности Муссолини, которую должна была давать вся итальянская молодежь, достигшая восемнадцати лет, могла стимулировать лишь тупость и притворство. Задолго до этого некоторые из наиболее идеалистически настроенных последователей Муссолини осознали, что его запрет на обсуждения и настойчивое желание спускать все решения сверху, неизбежно приведут к невозможности выявления новых творческих талантов. Но подобного рода сомнения решительно отметались официальными лицами.

Муссолини был счастлив сознавать, что наконец-то он стал истинным диктатором. «Отдельная личность не может существовать вне государства, она должна быть его Частью и подчиняться его требованиям», а государственный порядок должен быть чем-то тайным, что следует четко оградить от непосвященных – другими словами, от той же отдельной личности. Некоторые иностранцы, побывавшие в Италии в 1927 году, называли ее тюрьмой или кладбищем; никто не смел говорить о политике, а элементарные человеческие права были упразднены. Тоталитаризм становился, по определению конституционных законоведов, абсолютным господством одного человека.

Когда кто-то намекнул Муссолини, что недостойно и даже опасно обращаться с итальянским народом как с беспомощными детьми, тот ответил: «Я прилагаю нечеловеческие усилия, чтобы образовать этих людей, и знаю, что мои труды не напрасны. Они должны понять, что приобретут зрелость лишь повинуясь. Когда они научатся повиноваться, они поверят в то, что я говорю, и тогда пойдут маршем, стройными колоннами под мою команду». Он хотел достичь времени, когда сможет заставить итальянцев маршировать мимо нацепленной на палку фуражки и отдавать ей салют.

Мысль изменить характер итальянцев не покидала его. Муссолини заявлял, что всего за десять лет времени произойдет полное преобразование нации, и итальянцы полностью уподобятся его собственному образу. Он считал фашизм лабораторией, из которой выйдут новая культура, новый способ мышления и новый тип человека – воителя, «готового в любой момент пожертвовать своей жизнью» и подготовить страну для высшего удела.

Постепенно выработалась формула, по которой идеальный фашист должен был иметь характерный физический облик. Иногда описания в точности соответствовали физическому облику Муссолини, личные манеры дуче вскоре стали копировать повсеместно. Итальянец нового типа должен быть в меньшей степени индивидуалистом, нежели его предшественники, иметь более героические манеры, быть собранным, менее оптимистичным и менее критичным. Он должен быть более серьезным, более трудолюбивым, менее разговорчивым, не столь риторичным, менее продажным. Истинного фашиста можно будет узнать по его бескорыстности, мужеству, твердости и дружелюбию. Итальянец нового образца будет отрицать «альтруизм» и «комфорт» – эти ужасные слова, изобретенные англичанами. Он будет меньше спать и меньше времени тратить на удовольствия и развлечения, презирать цинизм и материализм, типичные для американского образа жизни, угрожающего поглотить более идеалистический и интеллектуальный европейский быт.

Уже к 1929 году Муссолини пытался создать видимость того, что эти изменения начались в широком масштабе. Любой сторонний наблюдатель может заметить, твердил он, как неузнаваемо изменились итальянцы: они меньше болтают, меньше жестикулируют, менее колоритны, менее восторженны, менее мягкотелы. Они уже подготовлены к тому, чтобы принять философию сверхчеловека, и понимают радость подчинения воле вождя.