9. Консолидация и достижения

 

(продолжение)

 

Международная политика. 1926–1930

Характерной чертой Муссолини было – продолжать следовать в международной политике тому же курсу неуважения к правам других, как он это делал и в своем отечестве. За рубежом итальянцы не столько пользовались уважением, сколько вызывали чувство опасения. Но дуче важно было завоевать славу «власти без границ», чтобы Италия держала первенство над всеми другими нациями. Такой удел определен ей «непогрешимой рукой Господа». У одного из итальянских послов, еще в начале 1926 года наблюдавшего, как дуче стучит по столу кулаком и вращает глазами в предвкушении будущего величия, возникло подозрение об умственном расстройстве и зарождающейся паранойе диктатора. Муссолини, однако, не был сумасшедшим. Просто он изо всех сил старался произвести на окружающих впечатление властного человека, и это впечатление всячески поддерживалось официальными представителями его режима. Дуче должен был стать за границей лидером всеобщей борьбы с либерализмом и демократией, и это стало бы первым шагом на пути Италии к тому, что иногда называют конечной целью мирового господства. Целью было показать универсальность фашизма, который может легко быть использован в других странах, даже имеющих совершенно отличающиеся исторические традиции. Так как во всех странах Европы парламентарный режим находился в состоянии упадка, то принятие фашизма в конце концов означало бы признание первенства Италии. Муссолини полностью отказался от своего прежнего выражения «фашизм не на экспорт», как от самых глупых слов, которые он когда-либо произносил,

Конечно, Муссолини по-прежнему нуждался в зарубежных партнерах и зарубежном капитале, его сподвижники хлопотали, чтобы за рубежом не принимали всерьез его агрессивных вспышек, которые, как они объяснили, предназначались исключительно для «внутреннего потребления». Истину, которая стояла за пустыми случайными угрозами, следовало понимать так: «мы все строим друг другу свирепые рожи, но никто не собирается драться». Наоборот, другим странам следовало понять, что Муссолини великий миротворец. Он даже считал «недомыслием», что ему не дали Нобелевскую премию мира за его вклад в Локарнскую конференцию, и посол Италии в Осло имел в связи с этим массу неприятностей.

Европейские государственные деятели оказались перед проблемой, как примирить человека, провозглашенного поборником мира, с тем, кто говорил об Италии, как о «государстве перманентной войны». Муссолини заявил, что хочет создать армию из пяти миллионов человек с лесом штыков, такие воздушные силы, которые могли бы заслонить солнце над всей Италией, и такой морской флот, который являлся бы реальной угрозой для безопасности других стран. Подобные замечания привели журналистов, работа которых заключалась в предсказании и толковании скрытых мыслей дуче, к разговорам о новой мировой войне – не просто неизбежной, а положительно желанной и, несомненно, победоносной для Италии.

Эта двуличная поза агрессии и пацифизма стала непосильным бременем для нескольких чиновников в высших эшелонах власти и так уже деморализованных неумеренным фашистским рвением. Непременный секретарь министерства иностранных дел Сальваторе Контарини в марте 1926 года решил подать в отставку, будучи не в состоянии выносить неразбериху и испытывая отвращение к финансовой коррупции, которую ему приходилось наблюдать. Последней каплей явилась беспечная речь Муссолини, в которой он намекал на возможное вторжение в Германию. Контарини, будучи сам изрядным националистом, почувствовал полную беспомощность перед шквалом ненависти, обрушившимся на иностранное ведомство. Его собственная политическая линия, выражавшаяся в стремлении умиротворить Францию и Германию, пошла вразрез с планами человека, мечтавшего достигнуть мирового господства с помощью леса штыков.

Муссолини воспользовался подвернувшейся возможностью уволить и других чиновников этого ведомства и заменить их убежденными фашистами. Он уже устранил с помощью желанной, хотя и запоздалой реформы, ограничения, существовавшие в дипломатической службе, где должности занимали, как правило, состоятельные люди. Теперь, указав, что ведомство иностранных дел должно стать самым фашистским из всех правительственных ведомств, он назначил на дипломатические должности более сотни стойких партийных приверженцев. Для получения этой работы больше не требовалось формальной проверки, предпочтение отдавалось членам партии с октября 1922 года. Результатом стал резкий спад качества работы итальянских представительств за рубежом, что в значительной степени дискредитировало и режим и страну. С этих пор правительство долго испытывало недостаток в точной информации, поступающей из столиц других государств.

Одной из стран, которую Муссолини старался не обижать, была Великобритания. Ему очень повезло, что министр иностранных дел Англии Остин Чемберлен предпочитал скорее иметь дело с ним, чем с профессиональными дипломатами старой школы. Англичане хлопотали о том, чтобы заручиться поддержкой итальянцев в их политике на Среднем Востоке, и Муссолини с радостью готов был им угодить. Он старался также убедить их, что авторитаризм и насилие, характеризующие фашизм,– явления временные. Однако в 1927 году это дружелюбие пошло на спад, так как английским политическим деятелям становилось все яснее, что основным принципом в фашистской политике было создание угрозы всеобщему миру.

Особенно эта политика стала очевидной в Восточном Средиземноморье, где Муссолини выказал одобрение антидемократическим силам в Египте и антифранцузским мятежам в Сирии и Ливане. Более того, он все еще надеялся получить обещанные итальянские владения на побережье Малой Азии. Муссолини восхищался турецким правителем Кемалем Пашой, но был готов заявить свои права, если Кемаль не удержится у власти, для чего продолжал укреплять острова Родос и Лерос близ турецких берегов.

Эти острова ранее находились под властью турок, но в 1912 году были завоеваны Италией. Их грекоязычное население пользовалось значительной автономией и почти не облагалось налогами. Но Муссолини не мог допустить, чтобы иностранцы, проживающие в колониях, имели права, которые он не признавал даже у себя на родине. Поэтому итальянский язык был навязан им в качестве единственного языка для образования; греческие газеты были запрещены, а надписи на греческом языке соскабливались даже с надгробных плит. Чтобы заставить население молчать, использовались уже известные методы касторки, избиений и пыток. Кроме всего прочего греческой православной общине был силой навязан римский католицизм. Некоторые из самых плодородных земель, несмотря на ранее данные формальные гарантии, были конфискованы у частных владельцев и переданы итальянским поселенцам. Высказывалась надежда, что, принудив местное греческое население к эмиграции, можно будет «латинизировать» острова и сделать их «итальянским часовым Леванта». Это было очередным примером того, как на самом деле велась фашистская колонизация.

На Балканах, где Италия имела один из своих основных рынков, политика Муссолини заключалась в том, чтобы вытеснить Британию из Албании, а Францию из Югославии. Таким путем он хотел создать группу государств-клиентов, которые смотрели бы исключительно на Рим. Они использовались бы как плацдармы для превращения всего Балканского полуострова и бассейна Дуная в поле итальянской Политической и экономической экспансии. От политиков этого региона требовали безоговорочного исполнения команд из Рима, порою с ними обращались так неучтиво, что это переходило всякие границы. Когда премьер-министр Греции Венизелос был приглашен на официальный обед, Муссолини не сказал ему ни единого слова, зато все время поддерживал непринужденную беседу с официантами.

Как утверждалось, политика Муссолини на Балканах была, само собой разумеется, миролюбивой. Но в октябре 1926 года он приказал привести в боевую готовность двадцать дивизий для внезапного нападения на Югославию, сказав своим генералам, что такой момент нельзя упустить. Затем, столь же неожиданно, отступил; первоначально Югославию нужно было, по возможности, расколоть, поэтому Муссолини начал поддерживать движения сепаратистов и выплачивать значительные суммы отрядам хорватских повстанцев. Известный хорватский террорист Анте Павелич в 1927 году приезжал в Италию и имел тайные беседы в министерстве иностранных дел. Ему дали денег для организации движения фашистского типа среди югославских диссидентов, а недалеко от Пармы была учреждена школа специальной подготовки террористов.

В 1927 году Муссолини вошел в контакт с группами македонских террористов, опять-таки преследуя ту же благую цель – вызвать волнения против существующих правительств. Заместителю министра Гранди было поручено встретиться с их вожаками и тайно снабдить их деньгами и оружием, хотя некоторые из этих представителей – как тотчас определил Гранди – мало чем отличались от обычных разбойников. Тот факт, что они не ладили друг с другом и с хорватскими сепаратистами, делал их совершенно бесполезными для Италии. Вскоре политики во всем мире узнали, что дуче субсидирует отряды террористов. Его имя открыто связывали с политическими убийствами. Это не могло способствовать укреплению репутации Муссолини как уважаемого политического деятеля. В 1928 году итальянскому посольству в Белграде были отданы поспешные указания уничтожить некоторые наиболее компрометирующие дуче документы.

В Албании Муссолини продолжал субсидировать внушающего доверие, но неразборчивого в средствах короля Зогу, и параллельно с этим группы албанских мятежников, относящихся к антимонархической оппозиции. Он надеялся, что в один прекрасный день сможет высадить в Албании огромное число итальянцев, но сначала хотел создать себе армию из албанцев, чтобы использовать ее в нужный момент в войне против Югославии.

Естественно в Лиге наций возникали неприятные предположения, что Италия раздувает вражду в таком далеком от равновесия регионе. В 1926 году Муссолини надеялся спровоцировать международный кризис, который ускорил бы кончину Лиги. Когда эти ожидания не оправдались, он попытался переместить Лигу наций в какую-нибудь авторитарную страну. Когда и это не получилось, Муссолини дал себя убедить, что Женева может оказаться полезным рупором для распространения фашистской пропаганды, и с готовностью поддержал назначение одного из своих преданных помощников на пост генерального секретаря Лиги наций. Этому официальному представителю регулярно посылались из Рима секретные приказы обеспечить максимальное количество мест в международном секретариате для других итальянских фашистов. Они должны были действовать строго по указке Муссолини, в противном случае им грозило тюремное заключение. С их помощью Муссолини предполагал ненавязчиво вмешиваться в некоторые административные решения, например, чтобы помешать оказанию помощи политическим эмигрантам и саботировать международное посредничество между Югославией и Албанией. Одному итальянцу, специальному уполномоченному от Лиги наций в Данциге, было приказано приготовиться вызвать кризис и способствовать присоединению к Германии этого города, как только Муссолини сочтет момент подходящим.

Хотя Лига обладала полномочиями наблюдать за положением национальных меньшинств в Европе, Италию в расчет не принимали. Кроме 100 000 греков на Додеканессах в стране было еще почти столько же людей, говорящих на французском языке, не говоря уже о гораздо более многочисленных меньшинствах словенского и немецкого происхождения в Истрии и Альто Адидже. Но Муссолини вопреки очевидному продолжал притворяться, что Италия – самое однородное государство в Европе и что, согласно статистике, ее меньшинства совершенно незначительны. Он, не колеблясь, опротестовал попытку французов денационализировать итало-язычную общину в Тунисе, выступил против подобных попыток швейцарцев в кантоне Тичино и англичан, ратовавших за замену на Мальте итальянского языка на местный. В самой же Италии все «этнические пережитки» подлежали полному искоренению – если потребуется, даже силой.

Вопреки действиям Лига и статьям, предусматривающим демилитаризацию в соответствии с соглашениями 1919–1920 годов, Муссолини тайно продолжал перевооружать Германию, Болгарию и Австрию, надеясь возбудить распри и усилить итальянскую систему рычагов в Европе. Было также послано оружие в Венгрию, организовано военное обучение венгерских солдат и офицеров в Италии. В январе 1928 года на австрийской границе была обнаружена уже восьмая партия груза с оружием и некоторыми видами «сельскохозяйственных машин», оказавшихся на деле пулеметами. Итальянское представительство в Женеве пыталось, с некоторым успехом, предотвратить большой международный скандал относительно незаконного ввоза оружия. Но вскоре была подготовлена очередная партия груза. Очевидно, дуче рассчитывал получить что-нибудь взамен. Какая-то часть оружия предназначалась для путча в Вене, подготовляемого полувоенной организацией правого толка. В то же время деньги посылались и нацистским группировкам в Австрии, несмотря на то, что они были противниками правых. Очевидно, Муссолини просто старался создать как можно больше трудностей для правительств других стран.

В 1928 году дуче подписал пакт Келлога, объявлявший войну как инструмент национальной политики вне закона. Сначала это предложение показалось ему абсурдным. Затем он сказал, что даст свое согласие, но только в том случае, если делегаты приедут в Италию за его подписью, что дало бы ему возможность лишний раз покрасоваться перед общественностью. Но под конец Муссолини согласился на любой вариант, отметив в личной беседе с приближенными, что все равно не верит в пакт и надеется, что он провалится, но не может позволить себе остаться в стороне. И добавил, что за два года уже подписал 134 различные международные соглашения и едва ли станет артачиться еще из-за одного. Его саркастические замечания в парламенте относительно пацифизма и пакта Келлога вызвали бурную радость среди депутатов, а когда он добавил, что, невзирая на этот пакт, увеличит расходы на перевооружение, весь парламент дружно поднялся и разразился неистовыми рукоплесканиями.

За исключением 1929–1932 гг., Муссолини практически всегда лично руководил тремя военными министерствами, несмотря на вечную нехватку времени и недостаток компетенции. Он считал, что подготовить Италию к войне – одна из его основных целей. После пятилетнего пребывания на посту министра Муссолини объявил, что уже началась коренная перестройка, которая подготовит армию к грядущим событиям. Армия, флот и военная авиация преисполнены боевым духом и сплотились в единую координированную силу. Однако в действительности почти ничего не было сделано. Генералы так же обманывали своего дуче, как он обманывал свою страну.

В 1929 году Муссолини пришел к выводу, что его позиции настолько укрепились, что он может позволить себе уйти с некоторых из своих многочисленных постов. Обязанности министра иностранных дел он возложил на Гранди, бывшего заместителя министра, хорошо зарекомендовавшего себя как истинный и даже яростный фашист, обладавший некоторой долей интеллигентности и утонченности. Гранди уже показал, что предпочитает напористую, если не сказать агрессивную, международную политику. Став министром, он подтвердил это на деле. Под маской громких разговоров о добрососедстве и международной морали, он по-прежнему оставался сквадристом, отдававшим предпочтение увесистой дубинке. Гранди хотел сделать Италию более макиавеллистской, недружелюбной к Англии и настолько сильной в венном отношении, чтобы она могла, когда придет великий день войны, перевесить чашу весов в Европе.

Муссолини все еще продолжал направлять общий политический курс. Он дал согласие на присутствие своего нового министра иностранных дел на конференции по разоружению, проходившей в 1930 году, где предполагалось договориться с Францией о равенстве вооружений на Средиземном море. Что-либо меньшее, чем равенство, умалило бы статус Италии в мире, поэтому Гранди был уполномочен саботировать конференцию, если данное требование не получит поддержки. Это навязывало Италии дорогостоящую программу построения морского флота, чтобы облегчить эту задачу, Гранди должен был постараться убедить прочие страны запретить другие дорогостоящие типы оружия, такие, как авианосцы и тяжелые артиллерийские орудия. На это была очень слабая надежда, но стоило попытаться; Италия могла бы много выиграть, если бы имела возможность сконцентрироваться на более дешевом оружии – например, на малотоннажных подводных лодках или отравляющих газах, которые в конце двадцатых Муссолини уже тайно использовал против мятежных племен в Ливии.

Вопрос о мире никогда не был ему близок по духу, и, продолжая разглагольствовать на мировой арене о разоружении, у себя в Италии Муссолини предпочитал говорить о своих «обожаемых» пулеметах и самолетах-бомбардировщиках, которые были куда действеннее и прекраснее любых слов. Он подчеркивал, что есть что-то «священное» в неумолимом марше Италии к величию, и что когда наступит нужный момент, он должен быть готов мобилизовать каждого итальянца – даже детей – «чтобы сплотить их в единую массу, которая явится тем неожиданным громовым ударом, который обрушится на любого врага в любом регионе мира». Гранди приветствовал эти воинственные слова и выразил надежду, что иностранцы будут должным образом укрощены, имея такую перспективу, хотя при личной встрече с английским послом вынужден был принести извинения за эти слова.

Нелегко было понять, когда Муссолини говорил действительно искренне, а когда просто хотел произвести впечатление или забывался в порыве риторики. Он считал, что это его особая тактика – смущать и обрабатывать противников, внезапно сменяя напряжение на разрядку, свирепость на приятную рассудительность. Он признавался также, что иногда старается накалить аудиторию, просто чтобы убедиться, насколько он может рассчитывать на нее в случае чрезвычайных обстоятельств. В конце 1930 года Муссолини повторил, что Италия скоро станет полностью милитаризированной нацией, единственной в Европе действительно способной рискнуть вступить в большую войну и добиться военной славы. Итальянцы должны научиться ненависти, а пока их следует приучить к дисциплине и молчанию.

Иностранные дипломаты знали о болезненном стремлении дуче к престижу, личному и национальному, и использовали эту слабость в своих интересах, принуждая его иногда поступаться в практически более важных вопросах. Тем не менее их тревожило его равнодушие к чьему бы то ни было мнению, кроме собственного. Один иностранный посол – и это типичный случай – не имея возможности сказать хотя бы слово, был вынужден выслушать часовую лекцию дуче о своей стране, начиная с исторического экскурса и кончая текущей экономической статистикой, которая не имела никакой определенной цели, за исключением разве тщеславной похвальбы его весьма сомнительной эрудицией. Английский посол в Риме, довольно хорошо, относившийся к Муссолини, считал его дилетантом и оппортунистом в международной политике и «нетерпеливым в желании добиться эффектных дипломатических успехов»; поэтому его постоянные угрозы и хвастовство не следовало принимать всерьез. Какой-то американец заметил, что «его целью было, в основном, поддерживать «значимость неприятности», чтобы иной раз люди, желающие мира, умоляли дать ему что-нибудь, дабы сдержать его воинственный пыл». Основным беспокойством для него было то, что он не мог вечно угрожать, не рискуя однажды нарваться на ответ.