9. Консолидация и достижения

 

(окончание)

 

Апофеоз

Муссолини

Муссолини

Обращаясь к «человеку, посланному самим провидением», чтобы избавить Италию от ереси либерализма, Папа Пий XI оказал гораздо большую помощь фашизму, чем он, вероятно, того желал. Старшие жрецы фашизма называли Муссолини «пророком Цезаря», вторым святым Франциском или «духовным отцом» и «великим спасителем под Римским небом». Согласно изданному партией приказу, относящиеся к дуче местоимения следовало писать с большой буквы, как все, что связано с Богом, и хотя он стал отказываться от такого экстравагантного способа почитания и говорил, что это его смущает, каждый знал, что основным пропуском к успешной карьере является способность превзойти другого в подобострастной лести.

Фашистская пресса равнялась на газету Муссолини «Пополо д'Италия». Невзирая на скрытые субсидии, а в некоторых местах – на принудительную продажу, «Пополо д'Италия» время от времени терпела большие убытки.

Сам дуче привык тратить значительную часть своего времени на критический просмотр газет и планирование новостей на следующий день: постоянно звонил редакторам и владельцам газет, чтобы дать им инструкции и даже разметку первых страниц. Он хорошо знал, что благодаря умелой подтасовке фактов сможет поддержать свой престиж на должном уровне независимо от того, какие события его подстерегают. Начальник личного пресс-офиса, часто встречавшийся с Муссолини и иногда присутствовавший на заседаниях кабинета, должен был рассылать соответствующие указания – если необходимо, по нескольку раз в день.

Так как многие фашистские «иерархии» пришли из мира журналистики, то руководство новостями стало их основным занятием. В 1930 году половина министров и половина членов Большого Совета были журналистами. Двадцать других газетчиков стали ведущими дипломатами, а шестьдесят восемь оказались в парламенте. В начале своей деятельности Муссолини как-то сказал на ассамблее газетчиков, что, вероятно, каждый из них носит в ранце маршальский жезл, и это было удачное замечание, так как в фашистской Италии журналисты представляли собой как бы эквивалент наполеоновских маршалов. Большинство видных фашистов имели свои собственные субсидируемые газеты или журналы. Их никто не читал, но они были удобным способом привлечения официальных фондов и создания для каждого иерарха отряда платных льстецов и личных пропагандистов.

Другим элементом возвеличивания Муссолини была все возрастающая потеря независимости фашистской партией, первый признак которой появился, когда в конце 1928 года Большой Совет партии был формально преобразован в правительственное ведомство. Муссолини все реже и реже созывал его – в 1934 году лишь один раз. На иных заседаниях говорил только он, а функция Совета сводилась к тому, чтобы огулом одобрять решения, уже принятые дуче. Некоторые фашистские лидеры были разочарованы и даже встревожены этим, но большинство предпочитало довольствоваться чисто внешними признаками власти, известностью и личной неприкосновенностью, спасавшей от ареста. Поэтому они, хотя кое-кто впоследствии горько о том пожалел, ничего не предпринимали, чтобы обуздать рост диктатуры, и не выступали против нее до самого последнего заседания в июле 1943 года. Другие органы фашистской партии были подобным же образом лишены всякой инициативы. Тот факт, что партийный секретарь стал назначаться королевским указом, стал свидетельствовать о том, что это ведомство превратилось в простой государственный орган без права на независимое существование.

Аугусто Турати, занимавший пост секретаря партии с 1926 по 1930 год, в конце концов стал довольно норовистым и оказал некоторое сопротивление дуче. Он сделал последнюю попытку сохранить практику выборности в партии, но допустил ошибку, защищая свою позицию в газетных статьях. Это было воспринято как ущемление привычных прав дуче. Того, что Турати считался честным человеком, оказалось достаточным, чтобы вызвать к нему неприязнь многих других иерархов, а выступления против них, особенно против семьи Костанцо Чиано, министра средств сообщения, сплотили недовольных. В конце концов, Фариначчи смог свергнуть своего соперника, выдвинув против него целый ряд обвинений, начиная с садомазохизма, кровосмешения и педерастии и кончая привычкой к наркотикам и умопомешательством. Когда слухи об этих обвинениях просочились наружу, многим следовало бы, казалось, почувствовать себя шокированными: как мог человек с такими изъянами пять лет быть правой рукой Муссолини?! Но скорее всего итальянцы уже привыкли не верить тому, что пишут в газетах. Как бы там ни было, самого деятельного партийного секретаря за весь период существования фашизма с позором сослали на остров Родос.

Для некоторых иностранных наблюдателей, имевших возможность высказывать свое мнение, фашизм ассоциировался с коррумпированностью и безнравственностью, которые расцвели пышным цветом благодаря отсутствию критики и совершенно бесконтрольным тратам огромных сумм общественных денег. Местные фашистские боссы контролировали суд и полицию в своих регионах, прибегая для защиты к помощи вооруженных бандитов. Когда Муссолини стало известно, что некоторые фашистские лидеры (включая Фариначчи, который еще в 1922 году находился в исключительно стеснительном финансовом положении) живут как миллионеры, он был обеспокоен не столько самой коррупцией, сколько тем, что подумает о нем общественность, когда станет известно, что он назначает на высшие должности негодяев. Тем не менее он продолжал скрывать скандальные инциденты и дальше удерживать этих преступников у власти.

Один из наиболее серьезных случаев касался бесчестных доходов, полученных с займов и контрактов в администрации Милана. Главными преступниками были фашисты, которые, как это часто случалось, поднялись на самые высокие посты с помощью безграничной лести Муссолини, а затем использовали свое положение, чтобы оградить себя от закона. Однако на этот раз проблема осложнилась: оказался замешан в преступлении его собственный брат, Арнольдо, сладкоречивый проповедник морали. Дуче, как обычно, попытался замять это дело, а когда разразился скандал, постарался скрыть детали.

В 1929 году должно было закрыться двадцать седьмое законодательное собрание Италии. Несомненно, Муссолини вообще распустил бы парламент, если бы не хотел увековечить иллюзию – особенно за границей – что его диктатура опирается на волю народа. Так что он решил ограничиться изменением способа выборов для двадцать восьмого законодательного органа. Теперь страна могла быть представлена только одним, тщательно подобранным списком из 400 имен. Их можно было либо принять, либо отвергнуть все сразу. Муссолини говорил, что не видит необходимости в дебатах в парламенте по поводу закона, вводящего эту фундаментальную реформу, так как обсуждения не в «фашистском стиле»– фактически за последние пять лет предметом обсуждений были только 45 из 5553. Он гордился, что навязал стране некую «совершенно оригинальную систему представительства... не имевшую аналогов в мировой истории». 86-летний Джолитти произнес свою последнюю речь против этого закона, но сказанные им несколько слов потонули в общем гаме. Выборы были назначены на май 1929 года.

Выборы происходили как раз после того, как дуче заключил договор с церковью. Папа выдвинул в число 400 назначенных кандидатов своих представителей, пригрозив, что в противном случае не позволит своей пастве сотрудничать с властью. Его желания были частично удовлетворены, и поэтому священники посоветовали католикам голосовать за официальный список. Муссолини пообещал, что на выборах не будет давления на избирателей, но очевидцы сообщали о многочисленных угрозах и нападениях.

Результат выборов был – 98,4 % в пользу фашистского списка. И хотя миллионы избирателей не подчинились инструкциям и отказались пойти к избирательным урнам, лишь 135773 человека были зарегистрированы как проголосовавшие «против». Другой подобный плебисцит, в 1943 году, дал уже только 15215 «нет», а в некоторых районах голосов «против» не было вообще.

Эти два плебисцита мало говорят нам об общественном отношении к власти: каждый знал, что оппозиция бесполезна.

При лишенных независимости партии и парламенте Муссолини достиг вершины личного авторитета. Он добился того, что министры были абсолютно довольны своей ролью солдат, обязанных беспрекословно повиноваться приказам, и даже не думали посягать на его личную самодержавность. Муссолини предпочитал частую смену официальных лиц, объясняя это тем, что находиться в министерстве более трех лет – слишком большое напряжение сил для любого человека. Разумеется, эти частые «смены караула», как он их называл, не давали возможности никому, кроме него самого, обрести всю полноту власти.

В сентябре 1929 года Муссолини ознаменовал свое дальнейшее возвышение, переведя личную штаб-квартиру в строгое палаццо «Венеция», находившееся также в центре Рима, но отдельно от других государственных учреждений. Здесь, как повествует легенда, он постоянно работал до полуночи, после чего возвращался домой, чтобы прочитывать отчеты и обдумывать решения в ночные часы, «которые считал наиболее плодотворным временем». Днем, кроме занятий разными видами спорта, он все же находил время читать обо всем; «ни одна изданная в Италии или за рубежом книга не ускользала от его взора». Непогрешимость его интуиции и гения, прозревающих будущее, описывалась, как тайна, делавшая его фигуру наиболее заметной в мировой политике. Некоторым иностранным посетителям казалось, что в Италии больше нет фашизма, только «муссолинизм». Другой легендой, очень удобной, было то, что «все плохое происходит по вине фашистов, а все хорошее – благодаря Муссолини». Его портреты помещались в магазинах, в офисах и на улицах, поддерживая ощущение его вездесущности, и когда в кинотеатрах в кинохронике появлялось его лицо, зрители дружно вставали с мест. Даже на заседаниях Большого Совета его члены поднимались с мест в подходящие моменты, чтобы прокричать «Да здравствует дуче!», а простой народ с улиц, по словам его приближенных, находил высшую радость в беспрекословном повиновении его малейшей прихоти.

Муссолини почитали как великого юриста, главного вдохновителя основного свода новых фашистских законов, которые должны были стать для двадцатого столетия тем же, чем стал свод законов Наполеона для девятнадцатого. Уголовный кодекс вошел в силу в 1931 году и представлял резкий переход от индивидуальных прав к государственным. Фашизм упразднял суды присяжных, а забастовки и локауты объявлял незаконными. То, что могло повредить престижу дуче, становилось преступлением. Муссолини был почти единственным среди длинной вереницы итальянских премьер-министров, не имевшим никакой юридической подготовки, а тем более университетского образования; но тем больше уважения вызывало то, что он смог заменить основные принципы юридической науки «пророческими» озарениями интуиции. В отличие от Наполеона, Муссолини не осуществлял непосредственного руководства комитетом по составлению законопроектов, но на последнем этапе работы прочитал за одну ночь все 734 пункта, внеся нужные, на его взгляд, изменения.

До 1929 года Муссолини с готовностью соглашался на беседы с журналистами и иногда встречался с ними без всяких формальностей. Но постепенно эта связь с внешним миром все больше превращалась в односторонний спектакль демонстрации величия диктатора. Не желая больше выслушивать живых посетителей, Муссолини стал отдавать предпочтение просмотру кип информационных материалов, стекавшихся в его кабинет из всевозможных агентств и служб надзора, большая часть которых была совершенно недостоверна. Он не понимал, насколько лишал этим сам себя важной информации.

Время от времени у Муссолини спрашивали, кого бы он хотел видеть своим преемником, но он всегда уклонялся от этого вопроса. Нескольким из близких к нему людей Муссолини говорил, что уже выбрал человека, чье имя в нужный момент будет оглашено в его завещании. Если такое имя когда-либо и существовало в действительности, то, вероятнее всего, это был Костанцо Чиано, один из наиболее старых фашистов, герой первой мировой войны, сын которого был женат на дочери Муссолини Эдде. Большой Совет в соответствии с законом должен был хранить список всех возможных преемников, из которых король мог бы сделать выбор. Однажды Муссолини привел в замешательство Совет, попросив рассмотреть этот вопрос. Впоследствии он говорил, что они остановились на нескольких кандидатурах, но этот факт маловероятен. Его нежелание решать этот жизненно важный вопрос подтверждает подозрение, что фашизм не имел для Муссолини большого значения, а был лишь средством достижения власти, и он допускал, и не раз намекал на это, подстрекаемый придворными льстецами, что фашизм умрет вместе с ним.