11. Политика войны

 

(начало) 

 

Подготовка к войне

Ближайшие сотрудники Муссолини упорно отрицали факт сознательного создания культа его личности. Но иногда он вдруг сам признавался в этом, говоря в оправдание, что диктатору нужны сторонники, фанатично верящие в его непогрешимость. Если газеты величали его «наш пророк дуче», а его режим называли не иначе как «воплощением божественной воли», если из него делали чудотворца, одно только имя которого действовало на больных в госпиталях как обезболивающее перед операцией, то все это делалось не без его молчаливого одобрения.

В 1933 году Муссолини решил опубликовать свои труды так называемым «окончательным» изданием. Туда должно было войти все написанное и сказанное им, кроме относящегося к периоду, когда он был социалистом и редактором газеты «Аванти!». Были опущены также по меньшей мере шестьдесят статей девятнадцатого года; там были разделы, вульгарный тон или антиклерикализм которых не соответствовали его новому облику. Многое от настоящего Муссолини должно было остаться тайной. «Окончательное» издание вышло под псевдонимом.

К этому времени Муссолини опять взял на себя семь из четырнадцати должностей в кабинете министров и часто не скрывал раздражения по отношению даже к той ограниченной власти, которая досталась другим министрам. Он предупреждал их никогда с ним не спорить, «потому что противоречие только усиливает мои сомнения и отвлекает от того пути, который, я знаю, является правильным, так как мои животные инстинкты всегда верны». Иногда он признавался, что легко поддается влиянию других людей и именно поэтому предпочитает принимать все важные решения ни с кем не консультируясь. Даже самым низшим чинам было приказано не отдавать никаких исполнительных указаний, не сделав хотя бы вида, что они исходят от самого дуче. Поэтому министры и чиновники все реже и реже изъявляли желание принимать какие-либо решения даже по самым незначительным вопросам.

Впоследствии некоторые фашисты признавали, что этот процесс идолизации Муссолини был одной из ошибок режима, что попытка создать «восточный деспотизм», естественно, должна была привести ко всеобщему бездействию. Но сам Муссолини думал как раз обратное. Он считал, что уже сделал так же много для Италии, как и Наполеон для Франции, и время от времени указывал, в каких отношениях даже превзошел его. Это превосходство над Наполеоном стало обычной темой фашистских пропагандистов, которые утверждали, что дуче более оригинален и обладает более великим видением, лучшим знанием людей, большим мужеством и меньшим личным тщеславием.

Льстецы подогревали его самолюбие, внушая, что он такой же прирожденный полководец, как и Наполеон, и способен лично руководить любой военной кампанией. Они знали, что это как раз те слова, которые больше всего понравятся Муссолини. В то время как для более широкой международной аудитории он продолжал упорно утверждать, что вся его энергия направлена на сохранение мира, в душе Муссолини лелеял мечту, ставшую буквально навязчивой идеей, о том, как он поведет свою страну к победоносной войне. Он повторял прежние утверждения, что 1935 год станет годом готовности к войне. Фашизм должен воспользоваться шансом захватить еще одну колонию как доказательство того, что Италия под руководством Муссолини стала великой державой.

Первым и необходимым шагом стало укрепить власть вождя над экономикой. Разговаривая с иностранцами в начале тридцатых годов, Муссолини заметил, что он против тарифных барьеров и за возможно меньшее вмешательство государства в экономическую жизнь. Но вскоре заговорил совсем иное. Так как логика фашизма все больше склоняла его к надзору и покровительству, он объяснял, что идет на это неохотно и лишь потому, что другие страны принудили его действовать так в целях самозащиты. Однако в действительности изменить свою политику и прибегнуть к помощи больным секторам экономики его заставил мировой экономический кризис 1929 года вкупе с агрессивными веяниями в международной политике. Началось с государственного вмешательства в дела важных отраслей промышленности, временно попавших в трудное положение; потом успех этой операции показал Муссолини, что интервенцию можно использовать в более крупном масштабе, для создания более централизованного контроля за всей экономикой. К 1933 году он уже привык повторять, что капиталистическая организация производства больше неприемлема. Государство, говорил теперь Муссолини, должно вмешиваться в каждую отрасль экономики, из-за чего один сенатор обвинил его в том, что он стал почти коммунистом, так как три четверти итальянской промышленности скоро будут контролироваться, если не полностью принадлежать государству.

В 1934 году Муссолини почувствовал необходимость заявить о существовании корпораций. Он убеждал себя в том, что Англия и другие страны последуют его примеру, вводя собственные корпоративные системы. Дуче надеялся, что эти корпорации вскоре будут контролировать всю итальянскую экономику. Однако он просчитался. Дорогостоящая и обременительная корпоративная бюрократия «стала мощным органом, работающим для собственного увековечивания, при полной неясности его функций, за исключением того, что, требуя огромных денег, он постоянно ставит палки в колеса индустрии».

Конечно, Муссолини не мог публично признаться, что корпорации оказались ошибкой. Он просто дополнил их соответствующими агентствами, функции которых, часто пересекаясь, создавали административную неразбериху. Вскоре модным словом стал уже не корпоратизм, а автаркия, или самообеспечение. В этом дуче видел необходимость подготовки Италии к военным действиям, когда будет затруднен ввоз товаров из-за рубежа. В феврале 1935 года он поставил цель ликвидировать зависимость страны от внешних поставок. Муссолини говорил, что десять лет «битвы за хлеб» сделали Италию способной к самообеспечению основными видами продовольствия, так что теперь у нее есть достаточный запас продуктов для того, чтобы прокормить даже в два раза большую числом нацию. Немногие из ето слушателей знали, что это – совершеннейшая ложь. Муссолини сожалел, что не осознал еще десять лет назад необходимости самообеспечений промышленной продукцией. Он не смог оценить во всем объеме, что производство оружия будет неизменно увеличивать, а не уменьшать зависимость Италии от импорта. Автаркия стала для диктатора магическим заклинанием, которое само собой могло разрешить основные проблемы военной экономики.

Муссолини рассчитывал, что война внесет свой вклад в решение итальянских экономических проблем. Завоевание Эфиопии связало бы две уже существующие колонии, Эритрею и Сомали, и он мечтал послать миллионы итальянских поселенцев в объединенную Восточную Африку. Муссолини не был расположен выслушивать реалистов, которые знали, что колониальные предприятия обычно обходятся гораздо дороже, чем того стоят; он предпочитал советы других, считавших, что итальянские поселенцы через несколько лет превратят Эфиопию в богатую экономическую зону. Постоянно велись пространные разговоры об огромных месторождениях золота, бриллиантов, меди, железа, угля и нефти, хотя для Муссолини наиболее привлекательной была перспектива мобилизации в армию одного-двух миллионов эфиопов, которые, как только в новой колонии будет должным образом налажена промышленность, станут господствующей силой на всем африканском континенте.

В конце лета 1934 года в Эритрею были посланы значительные грузы военного снаряжения. В октябре Франция получила запрос разрешить Италии свободное «экономическое проникновение» на данную территорию. В начале декабря в Вол-Вал произошла одна из многочисленных стычек. В восьмидесяти милях от границы, на территории, которая даже на итальянских картах была обозначена как часть Эфиопии, был установлен итальянский гарнизон. Муссолини воспринял это как удобный повод для последующих военных приготовлений. Он отказался вынести инцидент при Вол-Вол на международное обсуждение, но – как и в случае с Корфу в 1923 году – потребовал денежной компенсации и наказания виновных в «агрессивных действиях» против итальянцев.

В конце декабря дуче издал секретный приказ готовиться к «тотальному» завоеванию Эфиопии. Теперь возникла необходимость спешить – не только потому, что перевооружение Германии скоро заставило бы его держать большую часть армии дома, но также и потому, что Эфиопия становилась европеизированной страной. Нужно было нанести удар до того, как она приобретет достаточно современного оружия и проведет соответствующую военную подготовку. Он не собирался официально объявлять войну, необходимо было застать мир врасплох, объявив, что эти действия были предприняты из соображений самообороны. Таким образом он мог бы избежать упреков в агрессии на заседании Лиги наций. Муссолини считал, что сначала необходимо обработать Францию, а англичанам потом можно будет дать взятку, предоставив им один из районов Эфиопии.

В январе 1935 года был подписан формальный договор с Францией. Главным намерением французов было создать общий фронт против нацистской Германии. Ходили слухи, что французский премьер-министр Пьер Лаваль тайно дал Муссолини устные гарантии, что Франция снисходительно отнесется к вторжению Италии в Эфиопию. Лаваль впоследствии всегда отрицал это, утверждая, что ему говорили лишь об экономическом проникновении Италии. Муссолини потом также сказал, что ничего не говорил Лавалю о возможности войны. Но зато он наверняка намекал французской стороне, что экономическое проникновение подразумевает некоторую степень политического контроля, и обе стороны удовольствовались этим, не уточняя деталей.

В течение февраля и марта Муссолини продолжал убеждать другие страны, что у него нет никаких агрессивных намерений. К этому моменту иностранные дипломаты начали выказывать некоторую подозрительность. Но никто не мог поверить, что Муссолини настолько недооценивает угрозу со стороны Германии, что собирается развязать большую войну в Африке. В самой Италии дуче приказал держать военные приготовления в абсолютной тайне. Были организованы мероприятия по распределению противогазов и возвращению на родину десяти миллионов итальянцев, по предположению, проживавших за границей.

Разумеется, Муссолини знал, что англичанам не понравится намеченная им война против Эфиопии, но положился на то обстоятельство, что они слишком обеспокоены активизацией Гитлера и предпочтут смотреть на его дела сквозь пальцы. 29 января Муссолини послал в Лондон сообщение о том, что хотел бы договориться о сферах влияния в Восточной Африке, но при этом не выказал никакой спешки. Посол Гранди сказал английским представителям, что это дело средней важности, опять сопроводив свои слова обещанием, что Италия не имеет абсолютно никаких агрессивных намерений. Возможно, Муссолини просто хотел еще одной двусмысленной договоренности, подобной той, которая была заключена с Францией. Это дало бы возможность потом сказать правительству в Лондоне, что у них нет причин удивляться разразившейся войне. В ответ англичане одобрили взятые им на себя обязательства избегать развязывания войны. Они недвусмысленно и не раз передавали Муссолини, что он совершит непоправимую ошибку, если прибегнет к насилию. К сожалению, Гранди больше заботился о том, чтобы не огорчать дуче. Правда искажалась в угоду лести: посол твердил о том, что англичане уверяют его в их полной поддержке.

Для того чтобы решиться начать войну, Муссолини не требовалось консультироваться ни с кем, кроме короля, и уж, конечно, не с его министрами и Большим Советом. Он слишком презирал своих гражданских коллег и признавался, что опасался их возражений против того, что уже подсказали ему инстинкт и «высший судия». Консультации, пояснил он, это прибежище для людей, не имеющих силы воли. Муссолини сообщил начальнику итальянской полиции, что через несколько месяцев начнется война, но не сказал против кого. И только в феврале 1935 года он высказался яснее, когда расшифровал своим министрам, что готовится основная военная операция. Он сказал, что вооруженные силы уже готовы, основные продовольственные запасы созданы и даже решена проблема доставки угля и нефти.

Дуче собирался взять на себя главное руководство кампанией. Командующий действующей армией Де Боно получил указания не вступать ни в какие прямые контакты со штабом вооруженных сил. К марту были отремонтированы самолеты, рассчитанные на переброску 300 тысяч человек, в состав которых должно было войти равное число фашистских милиционеров и солдат регулярных войск. Но Де Боно обнаружил, что милиция совсем не имеет военной подготовки и почти бесполезна. Когда на него поднажали, Муссолини сказал, что готов послать гораздо больше людей: фашистский престиж требовал быстрой и решительной победы в войне, чего бы это ни стоило.

Маршал Де Боно

Маршал Де Боно

 

В конце концов в Восточную Африку было послано полмиллиона солдат и гражданских рабочих – огромная армия, самая большая из всех, когда-либо использованных в колониальных войнах. Необходимо было перевезти несколько миллионов тонн груза за две с лишним тысячи миль: по оценке одного из старших офицеров, это в десять раз превышало действительно необходимое количество. Но Муссолини настаивал на том, что посылка только одного армейского корпуса была бы слишком большой ошибкой, особенно если учесть, что «войска потребуются нам потом для завоевания Египта и Судана». Де Боно пришел в ужас, когда обнаружил, что его запросы многократно увеличены таким случайным и бессистемным способом. Так как возможности порта в Массауа были рассчитаны только на разгрузку 3000 тонн в день, то некоторым кораблям приходилось ждать разгрузки по нескольку недель и даже месяцев.

Гитлер подождал, пока эти приготовления зайдут достаточно далеко, после чего потряс мир официальным заявлением, что немцы будут перевооружаться вопреки ограничениям Версальского договора. Муссолини, тайно помогавший им, внезапно понял, что поступил в высшей степени опрометчиво, сконцентрировав почти всю свою армию в Африке. Это беспокойство отразилось в статье, помещенной в его собственном ежемесячном журнале. Прозвучало обвинение в адрес Германии и Японии в попытке установить господство в мире, а также заявление, что немцы испугались Муссолини, зная, что у него хватит сил, чтобы воспрепятствовать их экспансии в Центральную Европу. Он был настолько бесстыден, что предупреждал английское правительство о посылке Гитлером оружия в Африку и возможном его намерении поднять «негритянскую расу против всех европейцев». Возможно, английские политические деятели и «не способны понять немецкий склад ума», но они могли бы по крайней мере принять от него добрый совет и построить как можно быстрее мощные воздушные силы.

Чтобы ответить на потенциальный вызов нацистов, в апреле состоялись переговоры Муссолини с французским и английским премьер-министрами. Местом встречи была выбрана Стреза, так что дуче не пришлось покидать Италию. На правах хозяина он мог председательствовать и составлять повестку дня. Министерство иностранных дел предложило воспользоваться этой возможностью, чтобы поднять вопрос об Эфиопии, но поскольку дуче знал, что Англия настроена против его африканских притязаний враждебно, то не хотел рисковать.

Основным интересом Муссолини было заключение договора об открытии так называемого «Стрезского фронта» против Германии – не имея защиты на северной границе, он не мог рисковать, начиная войну в Африке. Поэтому Муссолини попросил английских делегатов не обсуждать эфиопский вопрос, разве что неофициально, за стенами конференц-зала. Они согласились, хотя некоторые из их официальных представителей – равно как и его – считали, что это было крупной ошибкой. Впоследствии молчание англичан позволило Муссолини заявить, что так как в Стрезе не было запротоколировано никакого официального протеста, англичане, как и французы, должны предоставить ему возможность следовать своим путем.

Муссолини уже знал, что Англия решительно настроена против затеянной им войны. Недовольство англичан недвусмысленно высказывалось за кулисами конференции в Стрезе. Эфиопия, указывали они, является членом Лиги наций, и любое посягательство на ее территориальную целостность повлечет за собой вмешательство внешнего мира. Несомненно, они надеялись на то, что итальянцы пытаются всего лишь застращать Эфиопию и принудить ее пойти на уступки. Муссолини не стал разубеждать их.

Создавшаяся в результате неопределенность была умышленно спровоцирована Муссолини. Он знал, что в противном случае ему придется обратить внимание на повторное, на этот раз публичное предупреждение против развязывания войны, сделанное англичанами на следующий день после окончания конференции в Стрезе. Так как военные приготовления Муссолини стали более явными, из Лондона опять поступили частные указания предупредить его, что как только Эфиопия пожелает принять международный арбитраж, происки Италии против значительно более слабой страны оттолкнут от нее потенциальных союзников, и возникшее враждебное отношение разрушит систему коллективной безопасности, в которой Италия, как и другие страны, очень нуждается.

Но Муссолини не был человеком, которого можно сдвинуть с места подобными аргументами. Он дал понять, что, в случае если его планы будут расстроены, навсегда выйдет из Лиги наций. В любом случае, добавлял он, враждебность мирового общественного мнения ничего для него не значит. Муссолини уже потратил огромные суммы на подготовку своей колониальной войны и «намеревался дать Италии возможность вернуть обратно свои вложения». По мнению Гранди, эта новая перспектива вызова Лиге наций доставила Муссолини даже большее удовольствие, чем присоединение Эфиопии.

В конце мая 1935 года Муссолини продолжал придерживаться антигерманской позиции и разглагольствовал о том, что в случае необходимости «сокрушит» Гитлера. Италией было подписано секретное военное соглашение с Францией о совместной защите независимости Австрии, с французским генеральным штабом проводились консультации относительно стратегии войны против Германии. Но в действительности Муссолини собирался двинуться в совершенно противоположном направлении. Еще до заключения военного пакта с Францией он проинформировал Германию, что готов к принципиальной переориентации политического курса от «Стрезского фронта» к конфронтации с западными демократическими государствами.

На протяжении нескольких лет люди Муссолини подслушивали переговоры между английским и французским посольствами в Риме. Дуче должен был иметь из этого источника подтверждение тому, что в Лондоне и Париже была твердая установка – почти любой ценой предотвратить войну против Италии. Когда в июне англичане предложили заключить соглашение относительно Эфиопии, Муссолини не принял это всерьез: перевооружение Англии едва началось, и он знал, что в Лондоне решили отдать приоритет японской угрозе на Дальнем Востоке.

По мере того как проходили недели, а от других членов Лиги наций не слышно было ничего, кроме устных протестов, Муссолини понял, что его план благополучно продвигается и становится вполне осуществимым. Публично он перечислил девяносто один пример эфиопской «агрессии» и заявил, что всего лишь пользуется правом самозащиты. Но в частном кругу дуче сказал: если бы он даже мог завладеть всей этой обширной империей путем мирных переговоров, то предпочел бы войну – победа в войне стала бы отмщением за поражение Италии в Эфиопии в 1896 году. Муссолини хотел «войны ради войны, потому что фашизму необходима слава победи геля». Парадокс заключался в том, что как раз в это время кое-кто опять начал выдвигать его кандидатуру на соискание Нобелевской премии мира.

Какое-то время Муссолини забавлялся идеей лично отправиться в Восточную Африку, дабы возглавить наступление. В своих неопубликованных речах он заявлял, что хочет заставить весь Мир подчиниться своей воле и, если эфиопы окажут малейшее сопротивление, он предаст их землю «огню и мечу».

К августу Муссолини начал поговаривать также и о войне с Англией, если она станет у него на пути. Это очень встревожило его генералов и адмиралов. Они попытались убедить дуче, что начать такую войну нет никакой возможности, но он нагло утверждал, что сможет напасть и потопить весь английский флот в Александрии за несколько часов. Возможно, он не знал того, о чем было известно итальянскому генеральному штабу – лишь около полудюжины самолетов в Италии имели достаточную для этого дальность полета, к тому же им не хватало для поражения вражеских кораблей бронебойных бомб.

Политика Англии, проводимая в сентябре относительно Италии, как узнал Муссолини по своим каналам перехвата информации, продолжала оставаться политикой попустительства агрессору. Имея ограниченные возможности и многочисленные обязательства, особенно на Дальнем Востоке, Англия вряд ли имела возможность защитить независимость Эфиопии. Но так как в итальянской прессе начали появляться статьи о возможных нападениях на Суэц, Гибралтар и Мальту, в Лондоне сочли разумным укрепить флот на Средиземноморье. Муссолини в частной беседе сказал англичанам, что на их месте он сделал бы то же самое, но публично заявил, что это недопустимая угроза, и ловко воспользовался этим фактом у себя на родине, чтобы поднять патриотические чувства.

Командующие войск поражались самоуверенности дуче, так как знали, что его басня о слабости британского флота – всего лишь плод его воображения. То, что Италия получала свыше трех четвертей импорта по морю и даже вынуждена была посылать морским путем питьевую воду своим вооруженным силам в Восточной Африке, делало ее чрезвычайно уязвимой. Адмиралы докладывали, что если Англия вступит в войну, они не смогут защитить даже итальянское побережье от бомбардировок. Но Муссолини правильно рассудил, что англичане никогда не выступят против Италии, пока будут уверены, что главную опасность для них представляют Германия или Япония. Когда дуче оказался прав, руководители вооруженных сил, как и вся Италия, преисполнились восхищения.

В эти последние недели перед началом войны во всем облике Муссолини было что-то поразительно дерзкое. В Лиге наций у него почти не было друзей, в Ватикане считали, что он слегка спятил, и Папа, несмотря на всеобщую симпатию к предстоящему «католическому крестовому походу», замышлял ввести общественную цензуру, направленную против «цивилизованной нации, вознамерившейся захватить другую страну». По словам посла США, Муссолини был не сумасшедшим, а «коварным, непреклонным, упрямым, безжалостным и охваченным злобой» человеком; английский посол считал его «на редкость лишенным угрызений совести», но создающим «постоянное впечатление человека, оказавшегося жертвой, а не хозяином своей судьбы».

 

Война в Восточной Африке

Стратегические планы Муссолини основывались на том предположении, что эфиопы плохо вооружены. У них могло быть несколько сотен пулеметов, возможно, десять невооруженных самолетов (хотя перед общественностью Муссолини притворялся, что его противники очень хорошо вооружены самым современным оружием). Имея неоспоримое превосходство в воздушных силах, Муссолини предполагал с их помощью осуществить тщательно подготовленную стратегию терроризирования гражданского населения, пока оно не сдастся на милость победителя. Планировалось, если будет необходимо, разрушить главные эфиопские города с помощью бомбардировки. Он полагался также на силу подкупа, что впоследствии делал и в других странах, которые собирался атаковать.

2 октября звон колоколов и вой сирен собрали народ Италии на площадях городов, где через репродукторы дуче объявил о начале войны. Вся эта процедура была тщательно отрепетирована Стараче в предшествующие месяцы. Двадцать шесть миллионов человек приняли участие в этом так называемом величайшем событии в истории человечества.

 

Итало-эфиопская война 1935-1936 (видео)

 

В то самое время, когда флотилия самолетов отправилась бомбить город Адуа, Муссолини направил сообщение в Лигу наций о том, что Италия стала жертвой варварской и ничем не вызванной агрессии. В этих самолетах находились два его старших сына и зять Галеаццо Чиано. Младшего сына Бруно забрали из школы. В неполных семнадцать лет, после незначительной подготовки, он тоже получил лицензию летчика.

Итальянцы встретили начало войны, как ни странно, без особого энтузиазма. Это вынужден был признать про себя и Муссолини. Его заявлениям о том, что это оборонительная война против варварского агрессора, явно не хватало убедительности. На призыв записаться в армию добровольцами откликнулись немногие. Что в конце концов подняло волнение среди народа, так это, как он и ожидал, единодушное осуждение Италии пятьюдесятью членами Лиги наций. Именно это и было нужно дуче, чтобы убедить итальянцев, что их страна находится в опасности, что все истинные патриоты должны сплотиться ради общего дела.

По условиям договора о создании Лиги наций любое государство, являющееся ее членом и напавшее на другое государство, считалось совершившим акт агрессии против всех остальных членов, которые должны были разорвать с ним торговые отношения. Муссолини согласился с тем, что нарушил договор, но заявлял, что попытка поставить Италию на один уровень с нецивилизованной Эфиопией является актом унижения ее национального достоинства. Всеобщее осуждение в Женеве отрезало его от западных демократических государств, но обеспечило неожиданную поддержку в своем собственном отечестве.

Экономическая блокада по условиям договора Лиги наций была не только обязательной, она носила определенно политический характер для стран, которые видели в коллективной безопасности единственную для себя систему защиты. Однако в действительности санкции против Италии оказались более чем бесполезными. При отсутствии прецедента применения требовалось слишком много времени для создания механизма их реального исполнения одновременно столь большим числом различных стран. В частности, не было согласия относительно закрытия Суэцкого канала для военных перевозок или запрета поставок нефти, что было бы равносильно началу военных действий против Италии.

Так много говорилось о фашистской военной подготовке и так важно было захватить как можно больше территории, прежде чем даст о себе знать международная реакция, что Муссолини, отвергнув советы своих командующих армиями, приказал не обращать внимания на остающегося в тылу врага и двигаться вперед, в центральные районы Эфиопии. Де Боно жаловался на некомпетентность дуче как организатора и стратега, другие считали, что по-настоящему некомпетентен как раз Де Боно, решивший вести длительную войну и не рассчитывавший на молниеносную победу, которой требовала политическая ситуация. Выбор командующего был очевидной ошибкой и, судя по первым часам наступательной операции, Муссолини тут же стал искать ему замену.

Между тем случившееся вызвало в Лондоне и Париже ужасную тревогу за судьбу «Стрезского фронта», образованного тремя антигерманскими государствами. Гранди, находившийся в Лондоне, оставался почти в полном неведении относительно политических решений Рима, так что иногда вынужден был спрашивать, что происходит, у английского правительства. Частным порядком он все пытался убедить англичан в том, что воинственные публичные заявления Муссолини предназначены для ушей итальянцев за границей, их не следует принимать всерьез.

Не поставив в известность посла, Муссолини послал в Лондон своих эмиссаров, появление которых вызвало еще большее замешательство. Один из них привез предложения по урегулированию конфликта. Но когда из Эфиопии в Рим прибыл посланец, чтобы обсудить условия, Муссолини отказался принять его под тем предлогом, что это может быть подосланный наемный убийца. Вместо этого дуче заключил странное соглашение с обаятельным жуликом по имени Джакир Бей, который взял на себя обязательство либо похитить Хайле Селассие и доставить его в Италию, либо обеспечить тайный сговор с ним о проведении фиктивного сражения, которое якобы выиграют итальянцы, после чего эфиопы согласятся на компромиссный мир. Два месяца фашистское правительство продолжало играть в эту неслыханную игру, но в конце концов решило откупиться от Джакир Бея, щедро заплатив ему за молчание. Кое-какие документы, касающиеся этого факта, были изъяты из архива.

В декабре французы и англичане представили очередные предложения для компромисса, в соответствии с которыми Италии была бы отдана большая часть того, на что она претендовала. Муссолини был уже готов принять этот план «Хора-Лаваля» как основу для обсуждения, но взрыв народного негодования в Англии против такого предательства по отношению к Эфиопии заставил Семюэля Хора оставить должность секретаря по иностранным делам. В свою очередь это дало возможность Муссолини отказаться от предложения, заявляя в то же время, что отказ был ему навязан.

Декабрь был трудным месяцем для дуче. Его коллеги считали, что он плывет по течению без какой-либо ясной политической цели и удивлялись, как он смог пережить почти единодушное осуждение западного мира. Несколько итальянских министров и иерархов были посланы сражаться в Эфиопию, чтобы показать, что они остаются в глубине души преданными сквадристами, и дать возможность каждому увидеть, что Муссолини может легко управлять государством и без их помощи. Бальбо отмечал, что их лидер навязал им войну без какого-либо предварительного обсуждения или консультаций, и что он «редко видел спектакль такого масштаба с таким отсутствием мастерства или с такой фривольной наивностью. Политические, дипломатические, финансовые, даже военные приготовления полностью не отвечали требованиям». Муссолини «жил изолированно, в четырех стенах, ничего не видя и не слыша из реального мира... окруженный лишь лизоблюдами, говорившими ему только то, что он хотел услышать. Если человеку сто раз на дню говорить, что он гений, то он в конце концов и сам поверит в свою непогрешимость».

Победа должна была служить Муссолини оправданием, он ожидал ее от маршала Бадольо, сменившего Де Боно. Бадольо было приказано использовать любые террористические методы, включая уничтожение деревень и применение отравляющих веществ в широком масштабе. Хотя Муссолини сам подписал международную конвенцию о запрещении применения отравляющих газов, он продолжал считать их обычным оружием войны, пока факт его использования сохраняется в тайне. Дуче был готов в случае необходимости применить даже бактериологическое оружие для распространения инфекционных заболеваний. Так как Джакир Бей и другие посредники потерпели неудачу в завоевании Эфиопии хитростью, было принято решение использовать любые возможные военные средства. Не было никакого смысла тратить десять лет на производство сотен тонн отравляющего газа, не применив его для устрашения и деморализации врага.

Сам факт применения газа, возможно, заслуживает меньшего внимания, чем те огромные усилия, которые делались, чтобы его скрыть. Муссолини нужно было заставить мир поверить, что такая цивилизованная страна, как Италия, была вовлечена в войну дикой страной, поэтому все репортажи с фронта тщательно проверялись. Он не хотел также, чтобы люди думали, что итальянцы победили, лишь прибегнув к незаконным методам борьбы. Дуче знал, что если такие факты всплывут на поверхность, это нанесет сильный удар по фашистскому престижу. Горчичный газ был секретным оружием Муссолини, и он хотел сохранить этот секрет, чтобы иметь возможность использовать его и в дальнейшем.

В начале 1936 года огромная армия Бадольо начала продвигаться вглубь Эфиопии с севера, Грациани наступал из Сомали на юге. Муссолини понял, что компромиссный мир теперь уже не нужен. Опасность возникла, когда англичане наконец решили предложить ввести запрет на нефтяные поставки. В ответ на что Муссолини пригрозил, что выйдет из Лиги наций и, возможно, нападет на Судан. Однако он не забывал ободрять миротворцев, продолжая вести с ними сепаратные переговоры в Риме, Женеве и Джибути, чтобы создать впечатление, что с ним все еще можно договориться.

Тем временем Гранди попытался опять завоевать доверие Муссолини. Он сообщал из Лондона маловероятные сведения о том, что якобы король Эдуард хочет, чтобы итальянцы знали, что втайне он на их стороне и под большим секретом сказал итальянскому послу, что считает «преступной и смехотворной» попытку английского правительства поддержать Лигу наций. Усилия Гранди были направлены на то, чтобы вызвать в Лондоне панику из-за угрозы войны: следовало помещать в английские газеты статьи, где бы говорилось, что Италия располагает восьмимиллионной армией и самыми мощными военно-воздушными силами в Европе и что любое сопротивление ей не только обречено на провал, но может привести к установлению в Европе гегемонии нацистской Германии.

В начале мая Бадольо занял Аддис-Абебу. Судя по всему, война подошла к триумфальному завершению. Тот факт, что большая часть Эфиопии оставалась незавоеванной и что борьба продолжалась на протяжении последующих трех лет, постарались скрыть от итальянской общественности. Виктор Эммануил был провозглашен императором вместо «Синьора Тафари». Муссолини заявил, что пленных эфиопов будут теперь казнить как «мятежников». Его генералы получили официальное разрешение продолжать использовать отравляющий газ и проводить «систематическую политику террора», а также особые инструкции уничтожить незначительную прослойку интеллектуалов, которые могли бы направить движение сопротивления. Было введено правило за каждого даже случайно погибшего итальянца казнить десять эфиопов.

Создавая итальянскую империю, Муссолини наконец достиг цели, которую поставил перед собой много лет назад. Итальянский народ с радостью воспринимал известия о том, что эфиопы единодушно и по-дружески приветствуют завоевателей, благодарят их за то, что они принесли им цивилизацию, справедливость и технические достижения. Европейские страны усиленно заверяли, что Италия удовлетворила все свои державные требования и более не будет претендовать на какую бы то ни было территорию. Фашизм станет теперь консервативным, склонным выступать против насилия и в отношении революции перейдет на «другую сторону баррикад». Муссолини убеждал англичан, что слухи о вербовке им огромной армии из эфиопов не имеют под собой почвы.

Ни одно из этих заявлений не соответствовало действительности, но дуче надеялся, что им поверят.

Приближенным дуче признавался, что ведение такой войны, какую вел он, возможно, аморально, но единственная мораль в политике – это успех. «Величайшая колониальная война за всю историю» была спланирована и выиграна лично Муссолини – это должен был понять каждый. Он всячески старался, чтобы заслуги его военачальников Де Боне, Бадольо и Грациани не затмили славы, которая принадлежала по праву ему одному. Победа в Эфиопии была описана как «шедевр», поразивший мир. Говорили, будто европейские военные эксперты считали Эфиопию страной, не знающей поражений. Среди иностранцев были наняты писаки, которых потом можно было щедро цитировать в Италии.

Трудно определить, чего стоила эта война. По оценкам эфиопов, возможно, несколько преувеличенным, они потеряли полмиллиона человек. Итальянская сторона утверждала, что с ее стороны погибло около 5000 солдат, причем преимущественно из числа цветных. Муссолини, комментируя эти цифры, цинично заявлял, что хотел бы, чтобы погибло больше итальянцев, дабы эта война выглядела более серьезной. На войну был потрачен почти полный годовой национальный доход. Количества израсходованных военных материалов хватило бы для снаряжения семидесяти пяти дивизий. В финансовом выражении это равнялось всему военному бюджету страны за последующие три года. Однако Муссолини думал, что сможет заставить людей поверить в то, что армия вышла из войны сильнее, чем когда-либо. Так же преувеличивая, он говорил о новой колонии как о «земле обетованной», с помощью которой возможно решение всех итальянских экономических проблем. В действительности же она стала причиной огромных расходов и без того ограниченных национальных ресурсов.

Скульптура Муссолини-Сфинкс

Скульптура Муссолини-Сфинкс, сооружённая солдатами после победы над Эфиопией

 

Диктаторская пропаганда стремилась увековечить многие подобные заблуждения. Но все же посторонним наблюдателям нетрудно было заметить, что в результате предпринятых военных усилий Италия стала гораздо слабее, чем прежде. Программа долговременного снабжения войск в бассейне Красного моря оказалась очень дорогостоящей и чрезвычайно уязвимой, особенно теперь, когда систематические провокации и угрозы со стороны Муссолини побудили наконец Англию к более быстрому перевооружению. Экономические санкции, хотя и неэффективные, все же приносили убытки. Отталкивая западные демократические страны, Муссолини тем самым подталкивал себя все ближе к альянсу с Германией и таким образом начал терять одно из важнейших преимуществ Италии – возможность натравливать могущественные европейские державы друг на друга. Возможности маневра в иностранной политике резко сузились. Теперь Муссолини стал действительно видной фигурой – в Соединенных Штатах к фашистам начали относиться как к банде неразборчивых в средствах гангстеров, а кое-кто вновь выдвигал предположения, что если дуче и не спятил окончательно, то все же способен наброситься «как бешеная собака» на кого-нибудь еще.

Отрицательные результаты победы Муссолини в Африке выявились значительно позднее. За короткое время он успел бросить вызов пятнадцати странам – членам Лиги наций. Мгновенно став центральной фигурой в мировой политике, Муссолини заставил англичан согласиться с тем, что он бросил вызов и победил. В самой Италии он убедил в своей гениальности многих сомневающихся и достиг звездного часа своей популярности.

Говоря о том, что все его честолюбивые стремления удовлетворены, Муссолини все чаще приходил к мысли, что если он смог выиграть величайшую колониальную войну в истории человечества, то сумеет свершить и что-то большее. «Всякая остановка есть проигрыш», – сказал он как-то одному старому знакомому, не допуская даже мысли о том, сколь опасен подобный лозунг. Муссолини собирался основать в Эфиопии мощную металлургическую промышленность, способную производить необходимое оружие для миллионной армии солдат, которых планировал там же завербовать, и хотел, чтобы думали, что он занят изучением амхарского языка, как и приличествовало правителю империи. Уже в марте 1936 года он начал поговаривать о неизбежности следующей войны и необходимости направить всю национальную экономику на эту основную цель. Большая часть промышленности должна была прекратить производить продукцию для частных потребителей и сконцентрироваться исключительно на выпуске оружия. Некоторые из министров дуче наконец поняли, что его самоуверенность, возникшая в результате слишком легкой победы над плохо вооруженной и неорганизованной эфиопской армией,– злая шутка судьбы, заманившей его на путь окончательного поражения.

Последовавшие за войной в Эфиопии месяцы были отмечены новым подъемом в движении «дучизма», а Муссолини не был настолько сильной личностью, чтобы устоять под шквалом обрушившихся на него восхвалений. Крестьяне на полях падали перед ним на колени, женщины поднимали вверх младенцев, дабы он мог дать им свое благословение, а министры кабинета иногда часами стояли навытяжку в его присутствии. Наступило время, когда Стараче установил общее правило для тех, кто хотел взять у дуче интервью: они должны были бежать к его рабочему столу, а затем точно так же обратно, лишь на мгновение останавливаясь в дверях, чтобы отдать ему салют.

Любой благоразумный человек должен был понять, что это переходит всякие границы и несет в себе определенную опасность. Но сам Муссолини этого не понимал. Стая хорошо оплачиваемых журналистов каждый день твердила, что дуче почти божество, по крайней мере, наместник Бога на земле, пришедший, чтобы вершить историю, кормчий и вождь расы, которой предопределена роль господствовать во все времена.

Мать Муссолини также стала своего рода культом. В память о ней школьники распевали речитативом песню «Счастливая мать». Место рождения дуче и захоронения его родителей превратилось в святыню, перед которой посетители должны были преклонять колена в знак благодарности. В новом издании биографии, написанной Пини, вполне официально говорилось о том, что Муссолини во всем мире считают сверхчеловеком и величайшим гением современности. К тем, кто придерживался такого мнения, относили Ганди, Дугласа Фербенкса, Киплинга, Де Валера, Стравинского, Лехара, Пьеро Моргана, Франклина Рузвельта и «бесконечное множество других».