12. Итало-германская «Ось»

 

(продолжение) 

Аншлюс и расистские законы. 1938

В феврале 1938 года Муссолини вновь заверил Германию в продолжающейся подготовке Италии к войне с Англией и в том, что он считает свою страну достаточно сильной, чтобы на данном этапе обойтись без активной помощи немцев. В то же время он старался усыпить опасения англичан, предложив им еще один «дружеский пакт». Частным порядком он допускал, что пацификация Австрии неизбежна, хотя ошибочно полагал, что Гитлер заранее предупредит об этом Италию, чтобы можно было подготовить итальянский народ к этому «повороту кругом».

Между тем Муссолини принял решение ввести у себя дополнительный элемент «пруссизации», чтобы придать итальянскому характеру больше твердости. Солдатам было приказано перенять немецкий «гусиный шаг» как выражение нового воинственного духа. На первом публичном смотре Муссолини поразил всех, спрыгнув с подиума и встав во главе парада, чтобы показать, как это нужно делать. Тем, кто делал слабые попытки возражать против такого подражания Германии, он пренебрежительно отвечал, что это совсем разные вещи. «Гусиный шаг» – это маршевый шаг легионов Древнего Рима, а «гусь – римская птица», однажды спасшая Древний Рим от нападения.

В марте 1938 года Гитлер вошел в Австрию, лишь в самый последний момент поставив об этом в известность Рим. Италия таким образом потеряла огромное преимущество иметь на северной границе слабое буферное государство. Обещая слишком часто в прошлом бороться за независимость Австрии, Муссолини теперь заявил, что никогда не говорил подобных глупостей. Когда он сказал в парламенте, что два тоталитарных режима разделяют общие цели и будут продолжать идти и дальше в ногу, его слова были встречены обычными исступленными аплодисментами. По этому случаю он закончил свою речь «Джовинеццой», тотчас подхваченной всеми депутатами и зрителями, находившимися на галереях для публики.

Гитлер осторожничал, стараясь не говорить Муссолини о своих планах расширения «жизненного пространства» для Германии. Так как Италия была всецело поглощена войной в Испании, он решил, что сможет тем временем занять Австрию и Чехословакию, возможно, даже ничего не предлагая своему партнеру взамен. Гитлер постепенно вытеснял Италию с рынков Юго-Восточной Европы. После присоединения Австрии он привел итальянский порт Триест в почти полное бездействие, перекрыв его прежние торговые пути. Муссолини должен был понимать, что, несмотря на дружные овации в парламенте, невидимое течение общественного мнения убедительно склонялось к тому, что он совершил чудовищную ошибку. Уже почти ничего нельзя было исправить, но дуче время от времени заговаривал о том, чтобы перейти на другую сторону в европейском конфликте. Тогда он смог бы гарантировать, что «Германия будет сокрушена по крайней мере на два следующих столетия». Муссолини втайне решил начать расширенную программу строительства фортификаций вдоль их новой общей границы.

Дуче ужасно завидовал Гитлеру за его умение эффектно командовать армией и решил убедить короля, который в соответствии с итальянской конституцией являлся верховным главнокомандующим, позволить ему выполнять такие же функции.

Муссолини и Гитлер

Муссолини и Гитлер, 1937

 

Первым шагом было присвоить себе военный чин. Для этой цели было создано новое звание – первого маршала империи, которое могли носить лишь король и он сам. Дуче притворился, что принимает это назначение неохотно, но на самом деле не скрывал удовольствия. Некоторые генералы обиделись, что гражданское лицо, имеющее лишь поверхностные знания в военном деле, получило самый высокий чин в итальянской армии. Но когда эти новости достигли парламента, вышколенные депутаты дружно грянули свою «Джовинеццу».

В апреле 1938 года дуче подписал новый пакт о дружеских отношениях с Англией. Но это соглашение было чисто показным и не имело практического действия: англичане согласились утвердить его на условиях вывода итальянских войск из Испании, а это Муссолини как раз и не собирался делать, пока не отомстит за свое поражение при Гвадалахаре.

В мае Гитлер приехал в Италию с официальным визитом. Муссолини принял личное участие в подготовке встречи и прошел весь путь следования кортежа, чтобы проследить, все ли дома были покрашены (или, если нужно, снесены), высажены деревья и возведены искусственные фасады, чтобы создать иллюзию богатства, изобилия и силы. Сам он был уверен, что устроит гораздо более великолепный прием, чем тот, которому был свидетелем в Германии. Итальянские газеты с гордостью писали о новых типах оружия, которые будут демонстрироваться во время военного парада. Военачальники понимали, что это не более чем очередной искусственный фасад, а маршал Грациани с тревогой заметил, что на некоторых бронеавтомобилях были деревянные пулеметы.

Гитлер возвратился домой успокоенный. Он приезжал в Италию, чтобы облегчить свой следующий агрессивный шаг – против Чехословакии. Однако итальянцы не спешили и делали все возможное, чтобы избежать любой серьезной политической дискуссии. Они дали общую гарантию поддержки против чехов, но предложение союза фактически повисло в воздухе.

Муссолини решил использовать любое дальнейшее продвижение Германии как благоприятную возможность получить что-нибудь и для себя. В своих публичных выступлениях он продолжал утверждать, что готов к войне, чтобы отстоять превосходство Италии над другими странами, но иногда понимал, что рискует зайти слишком далеко, и приказывал газетчикам вычеркивать свои наиболее агрессивные заявления. Однако Муссолини пришел в бешенство, обнаружив, что многие итальянцы хотят менее рискованной международной политики и не испытывают чувства радости от его обещаний нарушить международный порядок, выступив против «так называемых демо-плутократов». Муссолини усиливал напряжение, заявляя, что Италия находится в перманентном состоянии мобилизации и подготовки к войне, и приказал организаторам общественного мнения развернуть кампанию ненависти против французов.

Муссолини обманывал лишь себя и свой народ, потому что другие страны имели достоверные источники информации относительно военных приготовлений Италии и знали так же хорошо, как и немцы, что итальянское оружие устарело, а восемь миллионов солдат – миф. Дуче, как и немцы, понимал, что Италия зависит от ввозимого морем импорта. В 1939 году в доки заходило ежедневно в среднем по сорок четыре корабля, из которых тридцать пять проходили через Гибралтарский пролив. С потерей иностранной торговли и незначительными запасами стратегических материалов Италия становилась чрезвычайно уязвима для английских и французских военно-морских сил. Возможно, Муссолини просто хотел произвести впечатление на народ своим обычным бахвальством; возможно, он верил тем из своих генералов, которые создавали видимость, будто они намного опережают Германию в технических аспектах перевооружения. Августовские маневры итальянской армии лишний раз укрепили немцев в их полной уверенности, что подготовка дуче к войне безнадежно отстала, но до какой степени, вряд ли даже знал он сам.

В этот момент Муссолини удивил всех заявлением, что введет расовые законы по немецкому образцу, как очередной шаг для консолидации его нового дружеского соглашения с ними. В прошлом он и другие руководящие фашисты категорически отрицали, что в Италии существует еврейская проблема, и высмеивали саму идею о возможности существования чистых рас. Во времена зарождения фашистского движения рядом с дуче было много соратников-евреев, какое-то время он поддерживал сионизм в надежде использовать его в антианглийских целях. В сентябре 1934 года Муссолини все еще вел переговоры о своем «беспредельном презрении» к расистским доктринам нацистов. Тем не менее с самого начала своей деятельности он время от времени забавлялся идеей принадлежности итальянцев к арийской расе, что означало этническую однородность и превосходство над другими – он с особой силой подчеркивал их превосходство над испанцами, румынами, греками и «левантинцами». Его очень беспокоило, что какая-то доля «левантинцев» могла попасть в Италию вместе с рабами, ввезенными еще при Римской империи, что и создавало у иностранцев ошибочное впечатление об итальянском национальном характере. Это впечатление он и хотел исправить. Та же внутренняя готовность к расизму объясняет попадающиеся в его ранних выступлениях выпады против евреев и «европейского интернационализма».

Даже в сентябре 1937 года Муссолини все еще настаивал на том, что 40 000–70 000 евреев в Италии не составляют никакой проблемы, которую даже отдаленно можно было бы сравнить с проблемой цветного населения Итальянской Африки. Но уже в это время он двигался в направлении крайнего антисемитизма. В начале 1936 года Муссолини заговорил о начале антиеврейской кампании и к концу того же года уже ввел меры по дискриминации евреев, ограничивая их прием на работу. Вскоре после этого он стал называть себя чистокровным расистом и предвкушал наступление времени, когда высшие итальянская и немецкая расы, освобожденные от еврейской коррупции, смогут свободно показать свои высшие качества. Вероятно, эта перемена произошла во время четырехдневного пребывания Муссолини в Германии в 1937 году, когда он увидел политическую пользу от антисемитизма. К 1938 году его взгляды четко и быстро определились. Впоследствии он пытался оправдаться, обвиняя немцев в оказанном на него давлении, толкнувшем его в попутчики расизма, но найти свидетельства какого бы то ни было давления трудно. Мотивом послужило его собственное решение найти удобного козла отпущения за те суровые годы, которые он собирался навязать Италии.

В начале 1938 года пресса получила задание информировать общественность о том, что евреи пробрались на многие стратегические должности в итальянских ведомствах. Муссолини уже обдумывал принципы «Устава о расах», опубликованного в июле 1938 года, относительно которого он заявлял, что в основном составил его сам. Дуче продолжал утверждать, что обладание Восточно-Африканской империей вынудило его прийти к открытому решению вопроса о расах, хотя по «Уставу» было и так предельно ясно, что низшей расой являлись не только арабы и эфиопы, но также и евреи. Как и в истории с «гусиным шагам», он опять пустился во все тяжкие, чтобы доказать, что никого не копирует, что на протяжении последних пятнадцати лет был заядлым расистом.

Однако следует заметить, что, несмотря на единодушное одобрение в парламенте, новая расовая политика не была так же радостно принята общественностью. Итальянцам говорили, что они должны осознать и вести себя как пристало высшей расе, подавляя всякое чувство жалости к гонимым. Каждая газета обязана была публиковать статьи, оправдывающие преследования по расовым признакам, а на публикации протестов, поступающих от Папы, был наложен запрет.

Особое наслаждение Муссолини доставила шоковая реакция демократических государств. Когда до него доходили новости об особо жестоких преследованиях евреев в Германии, он небрежно замечал, что на месте немцев поступал бы еще круче. Муссолини делал вид, что «исход» евреев из Европы необходим, так как нужно сохранить чистоту итальянской расы. Хотя в глубине души он считал идею о чистоте рас чепухой, политически она была целесообразна.

Муссолини любил говорить, и не без основания, что жестокости фашизма не входят ни в какое сравнение с тем, что творится кругом. Тем не менее он гордился фашистскими деяниями и учиняемыми кровопролитиями, и в конце тридцатых годов называл себя таким же поборником насилия, каким он был в 1921–1922 годах. Он поговаривал о том, чтобы опять спустить с цепи сквадристов, добавляя, что не прочь был бы сам проломить несколько голов в доказательство того, что фашизм остался тем же, каким и был. Человек, который приказывал казнить военнопленных, отравлять газом целые деревни в Ливии и Эфиопии, который сожалел, что в Восточной Африке было убито мало итальянцев, и который, по словам Чиано, не задумываясь приказал расстрелять толпу голодных демонстрантов, конечно же, с готовностью стал изгонять евреев из Италии, как только узнал, что этого хочет Гитлер.

Когда Ватикан начал протестовать более решительно, Муссолини предупредил, что расизм в настоящее время является основной фашистской догмой, не оставляющей места для компромисса. Чтобы досадить Папе, который, как он надеялся, скоро умрет, он старался убедить себя в том, что религия приходит в упадок: если итальянцы все еще ходят в церковь, то «лишь потому, что они знают – дуче хочет этого!» В душе они все антиклерикалы, дай им только волю, они будут рады навсегда избавиться от Папы.

Антиклерикализм Муссолини вновь и вновь заявлял о себе. Теперь он стал открыто признаваться, что является неверующим, а однажды удивил кабинет, заявив, что ислам, возможно, более действенная форма религии, чем христианство. Папство – это злокачественная опухоль на теле Италии, и она должна быть «вырвана с корнем раз и навсегда», потому что в Риме нет места для них двоих – Папы и дуче. Однако когда кто-нибудь из молодых фашистов, поняв его буквально, начинал разворачивать яростную кампанию против религии, Муссолини тут же пятился назад и отрекался от своих слов.