12. Итало-германская «Ось»

 

(окочание) 

Мюнхен. 1938

Чувство расового превосходства, определявшее отношение Муссолини к испанцам, помогло ему сформировать и взгляд на чехов, которых он выделял из славян как представителей низшей расы, погрязших в устаревшей демократии и политической лояльности. Чехословакия – подобно Швейцарии, Бельгии и Австрии – была, по его мнению, искусственно созданной нацией, которую следовало просто «стереть с карты», и в мае 1938 года Муссолини сообщил немцам, что ради этой благой цели, если потребуется, готов поддержать их оружием. Подбодренный такой приятной новостью, Гитлер продолжал готовить спланированное им вторжение, чтобы «смести» последнее препятствие германской экспансии в Восточную Европу. В сентябре, перед самым нападением, Невилл Чемберлен обратился к итальянскому правительству с просьбой помешать Гитлеру, на что Муссолини смог победно заявить, что англичане, должно быть, страдают от климактерического расстройства и что их престиж в Европе, очевидно, пришел к концу, если они дошли до того, что просят его о помощи. Он опять уверил Гитлера, что Италия готова вступить в борьбу, а командование его армии подтвердило, что в любой момент пустит в ход отравляющие газы, чтобы обеспечить победу в «молниеносной войне».

Это легкомысленное подстрекательство к началу мировой бойни исходило от человека, который вовсе не был обязан воевать с Чехословакией и имел весьма смутное представление о том, каковы истинные цели Германии. Вероятно, Гитлер не принимал его заверения всерьез. Во всяком случае, он не сделал даже попытки поддержать чреватый опасностями разговор о мобилизации итальянской армии. Когда Муссолини говорил о своей уверенности, что можно «навсегда ликвидировать» Францию и Англию, его мнение основывалось на том, что демократические государства слишком трусливы, чтобы воевать. Если бы этот расчет оказался неверным, он мог бы подождать, пока Германия разобьет их, прежде чем возникнет необходимость в его вмешательстве.

В конце сентября, когда Муссолини убедился, что Англия, вероятно, согласится принять частичное присоединение Чехословакии к Германии, он внезапно решил, что больше выгадает, изменив направление политики, и обратился к Гитлеру с призывом предотвратить воину. В Мюнхене была поспешно созвана конференция, где дуче выступил в лучших традициях мелодрамы с решением, которое было единогласно принято и которое давало немцам даже больше того, чего они хотели: Муссолини назвал свои предложения работой честного маклера, хотя они были составлены в министерстве иностранных дел Германии и вручены ему непосредственно перед началом конференции. Он был смущен необходимостью пройти через общее обсуждение в присутствии двух премьер-министров демократических государств, Эдуарда Даладье и Невилла Чемберлена, но его репутация значительно выиграла от того, что он выглядел этаким примирителем Европы.

Чемберлен и Муссолини

Чемберлен и Муссолини во время Мюнхенского совещания 1938

Фото из Немецкого федерального архива

 

Возвратившись домой, Муссолини был встречен как герой: люди опускались на колени вдоль полотна железной дороги, по которой ехал поезд. На Флорентийском вокзале его встречал король. «Я спас Европу», – заявил дуче; Чемберлен, по его словам, «лизал ему сапоги»; сам же он чувствовал себя орудием Бога в деле сокрушения большевизма и обеспечения для Италии господствующей роли в мировой политике. Английский посол в Риме нашел его «очень расчувствовавшимся». Дуче намекнул ему, что благоприятный общественный отклик в Лондоне о его личном триумфе в Мюнхене будет встречен им с одобрением – это может быть отражено в итальянской прессе как свидетельство восхищения, испытываемого перед ним англичанами. Впоследствии Муссолини вспоминал это время как период своей величайшей популярности за двадцать лет. Его огорчало лишь то, что все эти аплодисменты он получает не как победитель в войне, а как исполнитель непривычной для него роли миротворца.

Одобрение общественности, несомненно, принесло какое-то чувство облегчения в Италию, где воинственные проповеди дуче, вкупе с законами о расовых различиях, не пользующаяся популярностью война в Испании и заигрывания с языческим нацизмом способствовали нарастанию основательного, хотя и приглушенного недовольства.

Каковы бы ни были причины, успех Муссолини был неоспорим и он извлек из него максимальную выгоду. Даже те, кто видел в европейском кризисе один из величайших примеров его безответственности – ведь это дуче подстрекал Гитлера к воине, пренебрегая при этом жизненными интересами Италии ради блага Германии,– чувствовали себя обязанными в тот период превозносить его мудрость и политическое мастерство.

Позволив Германии занять Австрию и сделать из того, что осталось от Чехословакии, германский протекторат, Муссолини добровольно помог Германии вступить на Балканы и вторгнуться в долину Дуная – две области, которые однажды он наметил для себя, не получив ничего взамен. В мае нацисты предложили ему заключить официальный союз, а затем опять повторили это в сентябре в Мюнхене. Соглашаясь с ними в принципе, Муссолини не спешил связывать себя окончательно. Он получил истинное удовольствие, почувствовав себя в Мюнхене арбитром Европы, уважаемым всеми, и надеялся, что это может и впредь служить ему козырной картой. Это был прекрасный шанс попробовать с помощью одних угроз заставить демократические государства уступить ему некоторые колониальные территории, не прибегая к войне.

Мюнхенское соглашение

Подписание Мюнхенского соглашения. Слева направо: Чемберлен, Даладье, Гитлер, Муссолини, Чиано

Фото из Немецкого федерального архива

 

В любом случае Муссолини необходимо было время, чтобы подготовить итальянцев принять идею союза с Германией. Он убеждал Гитлера, что «динамизм истории» неизбежно через несколько лет приведет к войне против западных демократических систем, но хотел подождать, пока инстинкт не подскажет ему, что время пришло, хотя и знал, что гонка вооружений слишком дорого обходится его стране.

В октябре Большой Совет вновь рукоплескал Муссолини, когда он сообщил, что, поскольку война в Испании угасает, у него в запасе есть другие военные авантюры, так как он решил «не давать итальянцам жить в мире». Возможно, у французов на бумаге и имеется более сильная армия, но они разложились благодаря алкоголю и сифилису и им не хватает воли для борьбы, поэтому победа итальянцам гарантирована. «В Италии все должно быть милитаризировано», – заявил Муссолини под продолжительные аплодисменты. Он уверил членов Совета, что географические атласы больше не будут публиковаться в переплетах, так как каждому понятно, что надвигается эпоха завоеваний, которая изменит карту мира. Тоталитарные страны не боятся того, что другие нападут на них, поэтому они имеют огромное преимущество в выборе времени и места для атаки.

Французы, возможно, не знали о том, что дуче подстрекал турок к войне с ними в восточной части Средиземноморья, но не сомневались, что ему нужен непрерывный ряд «театральных эффектов», чтобы поддерживать в мире постоянное состояние беспокойства.

К ноябрю 1938 года Муссолини решил создать «непреодолимую пропасть» между Италией и Францией. Его новый посол в Париже Рафаэль Гуарилья, устроив брифинг для разъяснения французам фашистской международной политики, не сказал абсолютно ничего нового. За четыре критических месяца пребывания в Париже Гуарилья получил всего одну телеграмму из Рима, касавшуюся политической ситуации.

Муссолини втайне надеялся, что можно будет настолько запугать Францию, что она добровольно отдаст ему Корсику и Ниццу. В то время как журналисты покорно писали статьи, описывающие неукротимую решимость каждого корсиканца стать итальянцем, они же в своем частном кругу признавались, что на Корсике едва ли нашелся десяток жителей, выразивших подобное желание. Дуче также планировал присоединить Албанию и, возможно, швейцарский кантон Тичино. Англичане были частным порядком проинформированы относительно этих планов. Муссолини, как ни странно, верил, что это так напугает их, что они предпочтут капитулировать. Тем временем армия получила указания подготовиться к нападению на Джибути.

30 ноября, после полугодового перерыва, вновь собрался парламент, и французский посол в Риме был приглашен присутствовать на его заседании, чтобы выслушать важное сообщение Чиано. Для его бенефиса была срежиссирована специальная театральная сцена: одиннадцать раз натренированные депутаты поднимались с мест, выражая шумное одобрение, и по сигналу хором стали выкрикивать требование аннексии Ниццы, Корсики и Туниса. Муссолини делал вид, что эта демонстрация единства – чисто спонтанное явление, но иностранные послы и журналисты, находившиеся в Риме, заранее точно знали, что должно было произойти. Студенты и гражданские служащие получили выходной, чтобы в это же самое время пройти демонстрациями по улицам; их предупредили, однако, не называть в своих требованиях Мальту – эта заявка была отложена до следующего года.

Чиано говорил, что Муссолини остался доволен, «как всегда, когда начинал битву», пока не узнал от Гуарильи, что во Франции никто не принял этот странный эпизод всерьез. Он спекулировал на том, что французы пребывают в смертельном страхе и уже готовы отступить, но на деле эффект получился обратный. Действия дуче убедили и профашистов и антифашистов во Франции объединиться ради общего дела – перевооружения для отпора Италии. Столь же неожиданным было то, что репутация умеренного миротворца, которую Муссолини завоевал в Мюнхене, неожиданно исчезла. Как прокомментировали некоторые итальянские дипломаты, это была элементарная ошибка, абсолютно ничего не давшая Италии и сыгравшая лишь на руку Гитлеру в его окончательном разгроме «Стрезского фронта».

На протяжении нескольких месяцев фашистской прессе приказывали продолжать кампанию оскорбительных выпадов против всего французского. Итальянцы заметили и возмутились тем фактом, что от создания «оси» материально выиграла только Германия, и Франция оказалась удобным козлом отпущения за эту неудачу. Дуче попытался скопировать Гитлера, который уже показал, что запугиванием можно достичь очень многого.

Муссолини нагнетал очередную военную панику. Был издан новый закон, предписывающий с началом военных действий всем депутатам парламента, даже старым, слепым и немощным, записываться добровольцами для отправки на линию фронта: этот закон был принят партийным голосованием единодушно, и все депутаты опять дружно грянули «Джовинеццу». Подобно многим другим законам, он никогда не был осуществлен и едва ли что-нибудь значил вообще, разве что служил средством вызвать ужас в сердцах врага.

В январе 1939 года Невилл Чемберлен приехал в Рим с последней бесполезной попыткой добиться выхода Италии из «оси». Этот визит был специально организован Муссолини, который, в свою очередь, надеялся убедить англичан использовать свое влияние для того, чтобы заставить французов подчиниться, по крайней мере, некоторым из его требований. Однако он поставил условие, чтобы из Лондона пришел официальный запрос на эту встречу, дабы представить все так, как будто это ответный визит «вежливости по отношению к основателю империи»: Муссолини подчеркнул, что это одиннадцатый визит английского министра в фашистский Рим, в то время как он сам не был в Лондоне с 1922 года.

Невзирая на указания не встречать английского премьер-министра с чрезмерным радушием, итальянцы очень тепло приветствовали гостя. Это особенно заслуживает внимания, если учесть тот факт, что, в отличие от оваций, устроенных в честь Гитлера, встреча не была официально организована. Впервые за последние годы сановникам было велено надеть на официальный прием гражданскую одежду, и Муссолини в последний раз надел белый галстук и фрак. Чемберлену пришлось просмотреть множество маршей «гусиным шагом» и детских парадов с игрушечными ружьями. Изрядная порция этого представления показалась гостям и отвратительной и смешной.

Исходя из реакции за рубежом Муссолини допускал, что сцена в парламенте 30 ноября, возможно, была неразумной, так как не завоевала ему друзей, а лишь создала врагов. Единственное преимущество заключалось в том, что это приблизило его к Германии и углубило непреодолимую пропасть, которую он стремился создать между Италией и Францией. Теперь, когда итальянская общественность выдвинула требования об аннексии Корсики, Сомали и Туниса, дуче как бы не мог отступить, не потеряв своего лица. Поэтому он взял на себя обязательство воевать против Франции, сказав, что «французы уважают только тех, кто нанес им сокрушительное поражение».

К началу 1939 года в поведении Муссолини наблюдалось какое-то нарастание бешенства и нелогичности. Постоянно публично звучали угрозы применения силы. Затем он объяснял, что хотя и готов к битве, все же, возможно, лучше подождать еще года три. Однако когда во французских газетах стали появляться бесконечные истории о его беспорядочной частной жизни, о деградации его умственных способностей,– «на такие оскорбления можно ответить только пушечным выстрелом» – дуче заявил, что владеет секретным оружием, о котором не сообщил даже Чиано, но которое скажет свое решающее слово в этой войне. Он добавил что, завоевав Францию, прибегнет к физическому истреблению французского народа, чтобы тот никогда больше не возродился.