13. СОЮЗ С ГЕРМАНИЕЙ

 

(продолжение)

 

Наконец в мае 1939 года соглашение [Италии и Германии] было подписано. Муссолини, великий краснобай, придумавший слово «ось», назвал это соглашение «стальным пактом», после того как основательно подумав отказался от первого варианта – «кровавого пакта». Окончательное решение подписать его он принял с досады, после того как прочел в иностранной печати о чувствах, которые итальянский народ питает к Германии. Возможно, его ввели в заблуждение бутафорские демонстрации, организованные им самим в честь немцев.

По предложению Муссолини союз был заключен не только с целью защиты. Так как война против демократических государств была неизбежна, предпочтительно было бы занять наступательную позицию, тщательно выбрав оптимальный момент и ситуацию. Как бы Муссолини в дальнейшем ни притворялся, он подписал этот документ, отчетливо сознавая, что немцы планируют своим следующим шагом вторжение в Польшу. И хотя они уже не раз обманывали его, он не удосужился попросить их внести в договор свои намерения относительно Польши, а позволил продиктовать формулировку соглашения, по которому Италия обязывалась автоматически оказывать поддержку Германии.

Спустя несколько часов после подписания пакта Гитлер тайно приказал своим генералам приготовиться к нападению на Польшу. Другой приказ гласил, что это намерение следовало держать в строжайшем секрете от нового союзника Германии.

Муссолини едва ли вообще сомневался, – а Чиано был даже уверен, что опытная итальянская дипломатия полностью перехитрила Гитлера. Он допускал, что немцы могут занять Польшу, но взамен они должны были развязать ему руки на Балканах. Итальянцы могли напасть на Грецию, Турцию, Швейцарию или даже Румынию, и сделать это при поддержке Германии. Муссолини хвастался Гитлеру – но это была пустая похвальба, – что в первые же часы войны в его намерение входило оккупировать Балканы и бассейн Дуная, чтобы иметь доступ к обильным сырьевым ресурсам для своей военной индустрии. Одновременно он планировал хорошенько раздуть антисемитизм и революционное движение в английских и французских колониях, а также намеревался поддержать сепаратистские движения в Эльзасе, Бретани, Корсике и Ирландии. Муссолини заявлял, что не боится вмешательства Соединенных Штатов ради спасения Англии или Франции, равно бесполезно будет вмешиваться и Советскому Союзу. Наоборот, ему даже на руку, если русские выступят на стороне демократических государств, так как это толкнет их в лоно коммунизма.

Муссолини

Муссолини в военной каске

 

Какое бы время ни предполагал Муссолини походящим для начала войны, он почти ничего не предпринимал, чтобы сдержать своего партнера. Можно предположить, что он был заинтересован в использовании следующей агрессии Гитлера в своих целях. Несомненно, он также надеялся, что Польша сдастся без борьбы, но в то же время ясно дал понять немцам, что если польский вопрос приведет к общей войне, то он присоединится к ним на том же основании, что и раньше, когда обещал помочь сокрушить Чехословакию.

В эти критические дни дуче мог бы без всякого труда попытаться воспрепятствовать надвигающейся военной катастрофе, но не предпринял ничего. Итальянские послы за рубежом, как обычно, не получали никаких указаний относительно его намерений и иногда вообще не имели представления о том, как им себя вести: примирительно или враждебно. Муссолини по-прежнему не допускал с их стороны никаких советов, так что их отчеты, как правило, оставались непрочитанными, а письма – без ответа. Даже итальянские послы в Москве и Берлине часто пребывали в полнейшем неведении. Посол Соединенных Штатов провел в Риме пять лет, прежде чем получил возможность побеседовать с представителями министерства иностранных дел, а предложение Рузвельта о личной встрече с дуче было отвергнуто как совершенно неуместное. По мнению Муссолини, дипломатия – это в основном скрытый вид деятельности, реалии международной политики лучше держать подальше от профессионалов.

В начале июня 1939 года из Берлина пришел срочный запрос на организацию встречи с Гитлером, чтобы обсудить общие цели в свете «Стального пакта». Но дуче не желал подобной встречи и оставил без ответа еще несколько запросов, даже когда в них прозвучало предупреждение о надвигающейся войне. Возможно, что это фатальное упущение объяснялось нежеланием Муссолини раскрывать немцам собственные планы; возможно, его желанием было остаться в стороне и не оказаться связанным каким бы то ни было соглашением; а возможно, это был один из тех часто случавшихся моментов, когда он поддавался нерешительности и упадку духа. Ясно, что временно Муссолини утратил свое инстинктивное умение ориентироваться в этой обстановке, он даже на два месяца прекратил ежедневные звонки редактору «Пополо д'Италия».

Боясь встречи с немцами с глазу на глаз, Муссолини попросил Гитлера созвать международную конференцию. Он помнил совещание в Мюнхене, где его влияние оказалось решающим и, несомненно, надеялся, что демократические государства опять отступят после очередной нервной встряски. Но Муссолини не мог сказать это открыто, наоборот, он вынужден был притворяться перед Гитлером, что незыблемо стоит за Германию и в случае необходимости полностью готов к войне – конечно же, именно это и хотел услышать фюрер. В секретном сообщении, перехваченном англичанами, Муссолини пошел еще дальше: он заявил Гитлеру четко и ясно, что хотя предпочел бы повременить с войной, предусмотренной «Стальным пактом», но «если фюрер считает, что сегодня для этого самый подходящий момент, то Италия готова на сто процентов.

Невозможно было сказать ничего другого, что бы могло больше ободрить Гитлера и спровоцировать мировую войну. А ведь двумя днями позже Муссолини, вероятно, мог бы воздержаться от подобных заверений. Он понял бы свою ошибку, обнаружив, что предстоит отнюдь не очередная легкая победа ради поддержания престижа. Нападение Германии на Польшу было неизбежно; это могло в свою очередь вынудить Францию и Англию присоединиться к сражению и, таким образом, вовлечь Италию в войну, к которой она не была подготовлена. Дуче срочно послал Чиана в Германию с заданием объяснить, что такая война была бы совершенным безумием – лучше было бы подождать по крайней мере четыре года, если не семь или восемь. Похоже, он был уверен, что будучи старше по возрасту и более опытным, чем Гитлер, мог бы взять на себя определение дня для этого жизненно важного события.

Но Муссолини ошибался. Нацисты уже не позволили бы ему остановить их. Ошеломленный Чиано сначала пытался объяснить немцам, что Италии не хватает необходимого оружия, но затем под гипнотизирующими взглядами Гитлера и Риббентропа отступил. Они заверили его, что англичане и русские не станут вмешиваться, так что страны «оси» смогут спокойно «ликвидировать псевдонейтральные государства одно за другим». Италия при этом сможет получить Грецию и Югославию как часть сделки. К тому же в основной битве активной помощи итальянцев не потребуется. Услышав такую восхитительную новость, Чиано согласился с тем, что сделанный немцами анализ ситуации верен. Он упустил из виду тот факт, что Гитлер отказался проконсультироваться или хотя бы проинформировать Рим о своих действиях, и тем самым нарушил условия их союза; это упущение дало о себе знать. Немцы, не предупредив Чиано, опубликовали коммюнике, в котором говорилось о полном согласии итальянцев с нацистской политикой. Чиано не смог открыто отмежеваться от этого заявления – несмотря на его бестактную и почти оскорбительную навязчивость, оно было очень близко к истине.

Некоторые из более умудренных опытом и лучше информированных иерархов получили теперь дополнительное свидетельство того, что фашистская политика ошибочна. Гитлер смог обмануть Италию, сделав ее своим соучастником в очень опасной авантюре. Иные пришли к мнению, что единственная надежда – в расторжении договора, но храбрецы, которые намекали на это Муссолини, вынуждены были замолчать под угрозой увольнения с должностей, хотя дуче неоднократно признавался в том, что в сущности они были правы. Он был весьма раздосадован, обнаружив, что с ним так мало считаются. П.о мере того как проходили дни без какого-либо официального протеста, его молчание могло лишь способствовать укреплению уверенности немцев в том, что Италия поддержит их.

А у Муссолини вновь и вновь менялись противоречивые чувства, иногда по нескольку раз в день. Если Германия собиралась выиграть войну, то он тоже хотел получить свою долю добычи. Кроме того, он стал опасаться вторжения немцев в Италию, если он попытается отступить. Муссолини боялся вступать в войну, рискуя тем самым раскрыть свою многократную ложь о высокой готовности итальянских вооруженных сил. Особенно же он боялся обвинений в трусости и безрассудно надеялся либо на то, что демократические государства сдадутся без боя, либо на то, что успехи немцев принесут ему славу без участия Италии в основных военных действиях.

В какой-то момент, 21 августа, дуче решил сообщить Гитлеру, что хочет отказаться от своего предложения стопроцентной военной поддержки. Но как раз в это время он услышал, что немцы подписали соглашение с Россией, и все его поведение тут же изменилось. Это соглашение, строго говоря, явилось очередным нарушением «Стального пакта» и сделало бессмысленной антибольшевистскую политику, ради которой Муссолини послал на смерть в Испанию столько итальянцев. Однако инстинктивно дуче понял, что союз Германии, России и Италии был бы непобедим, и поэтому приветствовал его как завершающий штрих живописца, который полностью изменит всю картину мира.

22 августа Гитлер проинформировал немецких генералов, что через несколько недель собирается «уничтожить» Польшу, применив, если будет необходимо, «чрезвычайную жестокость». Он сказал, что может рассчитывать на поддержку Муссолини и Сталина. Германия и Россия должны были сначала разорвать на части Польшу, а затем договориться и о «разделе остального мира». Таким образом поддержка Муссолини Гитлера, пусть не столь весомая, какой могла бы оказаться поддержка Сталина, явилась одной из причин начала очередной второй мировой войны.

Муссолини за несколько часов опять изменил свои взгляды, сэнтузиазмом встав на сторону войны, резко метнувшись назад до крайне опасного предела. Не в первый и не в последний раз крайняя необходимость застала его неспособным принять твердое и рациональное решение. Несмотря на это он по-прежнему не хотел делить ответственность решения с кабинетом министров или с Большим Советом. Не стал дуче также действовать и тогда, когда прибыли секретные сообщения от некоторых близких соратников Гитлера, умолявших его отказаться от участия в войне и использовать свое влияние для предотвращения угрожающего Европе мирового пожара. Тем временем итальянские военные эксперты, стараясь держать нос по ветру и согласуясь с постоянно меняющимся настроением вождя, то подсчитывали, что французы имеют преимущество над Италией в отношении пять к одному, то настоятельно утверждали, что итальянская армия способна самостоятельно выиграть любую войну.

Когда 25 августа англичане подтвердили свои гарантии поддержать Польшу в случае войны, Гитлер понял, что один из его расчетов – возможность вступить только в локальную войну в Восточной Европе – оказался неверным. Тогда он обвинил итальянцев в тайном подстрекательстве англичан к проявлению твердости. Несколькими днями раньше англичане действительно получили сообщение от осведомителя – подружки Чиано, что состояние итальянской армии полностью исключает вмешательство. Эта информация была принята в Лондоне как вполне надежная. Объяснялось это тем, что мог послать ее сам Чиано в отчаянной попытке избежать войны.

26 августа Гитлер сделал попытку заставить итальянцев принять решение в выборе пути. В ответ Муссолини сделал вид, что готов присоединиться к Германии, но лишь при условии, чтобы ему в помощь для перевооружения армии послали 17 000 вагонов стратегических материалов: требование, как он сам прекрасно понимал, невыполнимое. Эта цифра была составлена за несколько минут, а некоторые запросы были удвоены и даже утроены с тем, чтобы немцы наверняка не смогли их выполнить и поняли как завуалированный отказ присоединиться к нападению. Вполне очевидно, что Гитлер мог упрекнуть дуче в трусости и ненадежности. После стольких обещаний за предыдущие два года вступить в войну вместе с Германией «сразу же», сражаться «до победного конца» и со «стопроцентной поддержкой», Муссолини отступил при первых же признаках того, что война – что-то большее, чем блеф.

Гитлер опасался, что «эта свинья» Муссолини может лишить его возможности развязать войну в самый последний момент, предложив себя в качестве посредника. А дуче как раз и пытался сейчас сделать это, усматривая в таком способе действий свой лучший и, возможно, единственный шанс снова завоевать политический успех. Муссолини очень расстроился, когда немцы и англичане лишили его возможности провести еще одну мирную, конференцию. Когда Гитлер попросил дуче держать свой нейтралитет в тайне, чтобы их противники терялись в догадках, тот сделал противоположное и послал в Лондон уведомление, что ни при каких обстоятельствах не начнет войну против Франции и Англии. Самым благоразумным сейчас Муссолини считал заискивать перед обеими сторонами, пока не составится более четкое предположение о возможном победителе.

1 сентября Муссолини заявил кабинету министров, что решил не вступать в войну и что «вероломство» Гитлера освобождает Италию от каких бы то ни было обязательств соблюдения договора. Так как слово «нейтральный» носило антифашистский характер, дуче как специалист своего дела, изобрел термин «невоюющая сторона», предназначенный для того, чтобы замаскировать истину. Кабинет единодушно одобрил это и разразился привычными аплодисментами, которые, казалось, смутили дуче – он предпочел бы более мужественное выражение сожаления. Газетам были даны указания не употреблять слово «нейтральный». Когда образованные люди попытались устроить массовую демонстрацию радости под стенами палаццо «Венеция», Муссолини приказал им разойтись. Большинство итальянцев, должно быть, вздохнуло с облегчением, считая, что дуче принял правильное решение. Они не знали, насколько неожиданно и неохотно он пошел на это.