14. Вторая мировая война

 

(начало)

 

Решение начать войну

Еще до того как Гитлер начал свое наступление в Норвегии, растущая уверенность Муссолини в победе Германии укрепила его в убеждении, что только война разрешит все проблемы Италии. Англичане были его естественным врагом, им не хватало боевого духа, сам факт вступления Италии в битву против них должен был предопределить их поражение. Дуче начал опасаться, как бы немцы не захватили себе всю добычу до того, как он сделает решительный шаг.

С 10 на 11 марта 1940 года министр иностранных дел Германии прибыл в Рим для переговоров. Намеренно преувеличенные требования Риббентропа укрепили уверенность дуче в быстром окончании войны. Бахвалясь, Муссолини опять уверил немецкого министра, что итальянские военно-морские силы превосходят английский флот и заставят его покинуть Средиземное море, как только Италия вступит в войну, что итальянские военно-воздушные силы более эффективны, чем когда-либо, и он ручается за это, так как они находятся под его личным контролем.

Несколько дней спустя Гитлер устроил еще одну личную встречу, во время которой заметил, что Муссолини, припертый к стене фактами и цифрами, которые представили немцы, вел себя как школьник, не выполнивший домашнего задания. Дуче, как всегда, был очарован и восхищен самоуверенностью Гитлера, но не упустил возможности снять с себя вину за неучастие Италии в войне. Гитлер не обратился к итальянской стороне с прямой просьбой присоединиться к наступлению, но повторил завуалированную угрозу, что им следует как можно скорее решить, хотят они или нет господствовать на Средиземноморье.

Муссолини и Гитлер

Муссолини и Гитлер в Берлине, 1937

 

В ответ Муссолини подтвердил свою решимость воевать, как только убедится, что война будет недолгой. К несчастью, он опять предпочел изъясняться на немецком языке без переводчика, и поэтому не смог доходчиво разъяснить противной стороне некоторых моментов, которые он, как «старейший среди всех диктаторов», считал себя вправе выдвинуть на первый план. Муссолини хотелось бы отговорить своего союзника от фронтального наступления на Францию, предполагая, что немцы уже достигли основных целей, и, следовательно, для обеих стран сейчас было бы лучше выработать компромиссное решение, открывающее возможности для примирения. Впоследствии он сомневался, прозвучало ли это предположение достаточно убедительно. Муссолини опасался также, что зашел слишком далеко, окончательно связав себя обязательством вступить в войну. Но он в равной степени боялся и оказаться в стороне – триумфальная победа немцев без всякого участия со стороны Италии его никак не устраивала. Это была хитрая уловка – отстаивать свое мнение, используя все оттенки иностранного языка в разговоре с человеком, у которого такая быстрая и безостановочная речь.

Некоторые из затруднений дуче можно понять из слов, которые он сказал сопровождающей его свите. Муссолини объяснил, что первое требование заключалось в таком маневрировании, которое позволяло бы в любой момент присоединиться к Гитлеру, чтобы потом заявить права на свою долю добычи. Но так как он предпочитал избегать тотальной войны, желательно было прозондировать почву, чтобы узнать сколько уступили бы англичане при условии немедленного заключения соглашения о мире. Пока же он намерен воздерживаться от какого бы то ни было активного вмешательства «возможно дольше» – последние слова дуче особо подчеркнул.

Муссолини хотел также поддерживать иллюзию, что итальянская промышленность полностью мобилизована для войны, а вооруженные силы достаточно сильны, чтобы решить ее исход. Поэтому снова и снова повторял, что может сразу же мобилизовать восемь или даже десять миллионов солдат, хот» ему следовало бы знать, что оружия и обмундирования хватит лишь на десятую часть этого количества – некоторые новобранцы уже сейчас вынуждены были обходиться одной рубашкой и брюками, которые носили на гражданке.

Внешне Муссолини был столь уверен в себе, рассчитывая на долю в предстоящей победе, что не спешил проконсультироваться относительно стратегии в будущей войне ни со штабом армии, ни военно-морского флота. Он не удосужился даже сообщить им о своих общих намерениях. В начале апреля, за два месяца до вступления Италии в войну, Муссолини наконец в общих словах сообщил им, что все же намерен воевать. Но командующие родами войск весьма удивились, услышав, что он собирается держать их на оборонительных позициях – в таком случае было непонятно, зачем вообще огород городить. С другой стороны, дуче отдал приказ военно-морским силам быть готовыми к быстрому наступлению по всему Средиземноморью и даже «вне его». Адмиралы указывали на то, что сама по себе эта задача невыполнима и даже бессмысленна, но Дуче не стал ее прояснять. Не приказал он также составить детальных планов атаки Мальты, Корсики, Бизерты или Египта.

Хотя в глубине души Муссолини уже ряд лет знал, что предстоит воевать в Африке, он полностью пренебрег подготовкой стратегических планов. Огромное число войск было сконцентрировано в Ливии без достаточного количества средств передвижения, должным образом составленной программы обеспечения воюющей армии питьевой водой и навыка использования танков в условиях пустыни. Дуче не принял также рекомендаций модернизировать порты Триполи и Бенгази, хотя и было очевидно, что это задача первостепенной важности. Если бы он создал соответствующее управление по разработке планов или хотя бы обличал старший офицерский состав большим доверием, он знал бы обо всех этих недостатках и, конечно же, понял бы, что за немедленным нападением на Мальту должно последовать вторжение в Египет, причем с основательным шансом на успех.

Мальта и Египет, по согласованию с немцами, были очевидными целями Италии. Для предстоящей североафриканской кампании Гитлер предложил Муссолини 250 тяжелых танков. Но дуче отказался – принять помощь от Германии было бы унизительно, и это расстроило бы его планы «параллельной» войны. Когда Гитлер предложил ему послать двадцать итальянских дивизий в Германию для совместного нападения на Францию, Муссолини не посмел прямо отказать, и фюрер соответственно пересмотрел свои планы. Но прошло шесть недель без всяких действий, и в конце концов немецкая сторона с возмущением осознала, что ей лучше оставить всякую мысль об активном сотрудничестве с итальянцами.

Провал расчетов на план широкой совместной стратегии стран «оси» едва ли был ошибкой Гитлера; просто Муссолини прикинул, что получит больше добычи от «параллельной» войны, благодаря этому ошибочному предположению он остался с весьма незначительными трофеями.

Несмотря на недовольство тем, что от Гитлера опять не последовало никаких предупреждений, Муссолини был рад услышать о вторжении немцев в начале апреля в Норвегию. После поражения англичан в Скандинавии, он заявил, что не может больше оставаться в стороне или откладывать свое «историческое предназначение». Он снова и снова твердил о своем убеждении, что если не вступит в войну, немцы могут вторгнуться в Италию, чтобы заставить его подчиниться – как будто у них не было дел поважнее. Если говорить более серьезно, то его вынудило к действию опасение, что теперь выживание фашизма может зависеть только от того вклада, который он внесет для победы Германии. Муссолини старался оправдать свою пассивность, утверждая, что считает Италию уже находящейся в состоянии войны, дело лишь за тем, чтобы оттянуть фактические боевые действия до окончания сбора урожая. Он говорил о себе, что похож на кота, подстерегающего добычу и выбирающего подходящий момент для точного прыжка, рассчитавшего «почти с математической точностью вероятность успеха».

Так как итальянский народ не проявлял в отношении грядущей войны никакого энтузиазма, то в апреле дуче опять поверг критике своих земляков за их глупую невоинственность. Ежедневно министерство пропаганды публиковало сообщения о том, что война – славное, героическое и выгодное мероприятие. Оно убеждало людей, что фашизм в совершенстве овладел искусством «тотальной войны» и что благодаря дуче Италия на многие годы опережает Германию и другие страны по созданию новых видов оружия и тактики, необходимых при ведении войны. Более того, англичане трусливы, чтобы сражаться всерьез, так что легкая победа гарантирована.

По мере продвижения немцев в Бельгии и Франции стала расти уверенность, что, возможно, Муссолини прав. Впоследствии фашистские лидеры Италии притворялись, что сделали все возможное для предотвращения войны. Но в тот конкретный момент они были охвачены совсем другими мыслями. Как только они поняли, чего дуче требует от них, Гранди и Федерцони покорно присоединились к другим, рьяно ратующим за войну.

Заветной, взлелеянной честолюбием мечтой Муссолини было прославиться как полководец-победитель. По его мнению, секрет успеха немцев заключался в том, что, именно Гитлер, а не генералы, осуществлял стратегическое руководство своими армиями. Поэтому он заранее наслаждался тем ударом, который нанесет своим коллегам, сообщив, что как только будет объявлена война, он «вскочит на коня и возьмет на себя командование». Бальбо и Де Боно, двое из прослуживших дольше всех фашистских лидеров, оказались не одиноки в своих предположениях, что дуче явно не в своем уме, если может употреблять такие выражения. Но большинство тех, кто окружал дуче, продолжали ему льстить, называя военным гением, и он сам почувствовал уверенность, что сможет, вдобавок к другим многочисленным обязанностям, взвалить на себя еще и должность верховного главнокомандующего. В результате Италия оказалась не только без эффективной командной структуры, но даже и без понимания того, что она необходима. Большинство ошибок, сделанных в последующие несколько месяцев, произошли именно в результате этого недостатка.

Дуче считал, что нет никакой необходимости в консультациях с руководителями гражданских ведомств и фашистскими иерархами. Когда кто-нибудь предлагал собрать Большой Совет для обсуждения политического положения, он отвечал, что сделает это после победы в войне. Ему не приходило в голову, что желание присвоить себе всю славу могло накликать на него беду, обрушив в случае поражения всю тяжесть ответственности на него одного.

Особое беспокойство вызывала у Муссолини необходимость скрывать от других, что Франция и Англия до сих пор намекали ему о своей готовности вести переговоры и дать гарантии, что, даже не вступая в сражение, он может рассчитывать на уступки. Назывались три или четыре варианта компенсаций в Африке. Но принять такой огромный и дешевый приз было бы слишком не героическим поступком. Даже если бы ему предстояло получить в два раза больше без борьбы, он предпочел бы отказаться – его могла удовлетворить только военная победа. То же самое Муссолини говорил перед началом войны с Эфиопией и Албанией: военный успех был гораздо более желанным, нежели приобретение территории мирным путем. Отступление теперь означало бы «переход в разряд наций более низкой категории».

В конце мая, после падения Кале, когда Бельгия была оккупирована и началась эвакуация Дюнкерка, Муссолини в последний раз проинформировал военных лидеров о своем решении на следующей неделе объявить войну. Он объяснил, что не может больше ждать, так как, по всей вероятности, через пару недель Франция будет разбита, а фашизм «не станет доверять человеку, который бьет лежачего». Легенда, предназначенная для широкой пропаганды, должна была состоять в том, что французы еще оказывали стойкое сопротивление, когда дуче объявил им войну. Однако про себя он очень гордился, что смог выбрать подходящий момент, когда уже не осталось никаких сомнений относительно победы Германии и надо было только готовиться к мирной конференции.

Время и впрямь было выбрано почти правильно. Несмотря на гневные речи Рузвельта об «ударе в спину», со стороны дуче было бы чрезвычайно глупо вступить в войну раньше чем в самый последний момент. Он надеялся, что прежде чем немцы придут к окончательной победе, они получат еще несколько тяжелых ударов: дуче не забывал, что Германия – его потенциальный враг в будущем. Невзирая ни на что, Муссолини уповал – и часто говорил об этом другим – на незначительные потери в живой силе. Каких-нибудь одна-две тысячи итальянцев – и он сможет потребовать свою долю при распределении так называемых трофеев. Он получил прекрасную возможность для маневра и считал, что, если упустит ее, ему никогда этого не простят. Если повезет, ему не понадобится проводить всеобщую мобилизацию, и он постарается по возможности не нарушать обычного ритма жизни итальянского общества.

Узнав о невозможности итальянской интервенции в сентябре 1939 года, немецкие генералы очень встревожились. Но сейчас их это интересовало гораздо меньше. Они даже считали более удобным для себя, чтобы Италия оставалась нейтральной. Их сомнения были подтверждены запутанностью стратегических планов Муссолини. Несмотря на предстоящее объявление войны Франции, Муссолини распорядился, чтобы на альпийской границе не производилось вообще никаких наступательных операций, даже самолетовылетов. Он намерен был сохранить свои силы в целости и не собирался идти на риск бесславного поражения. Истинный смысл его слов следовало понимать так: он объявит войну, но не будет воевать. Будучи уверенным, что сражение почти пришло к концу, он наконец предложил послать какую-то часть своих солдат в Германию, чтобы иметь право заявить об участии в достижении окончательной победы.

Спустя несколько дней Муссолини подкрепил свои слова предложением располагать всеми корпусами своей армии, прекрасно оснащенными превосходным оружием, добавив, что сюда же входит дивизия бронированных машин. Гитлер хорошо знал, что в итальянской армии нет такой дивизии. Дуче также сообщил немцам, что восемь с половиной миллионов итальянских солдат находятся в состоянии готовности, но Гитлеру было известно, что и эта цифра также завышена в десять раз.

 

Первые месяцы войны

Объявление войны, сделанное Муссолини 10 июня 1940 года, похоже, было встречено итальянцами скорее с недоумением, нежели с энтузиазмом, хотя их вождь изо всех сил старался убедить себя, что общественное мнение ничего для него не значит. Предполагая, что война продлится всего несколько недель, он подтвердил свое желание не нарушать обычного течения жизни гражданского населения и заявил, что люди будут защищены от всяких беспокойств, связанных с широкой мобилизацией. С другой стороны, министрам кабинета и фашистским главарям было приказано покинуть свои рабочие места и тотчас приступить к военным обязанностям на линии фронта. Не в последний раз Муссолини отдавал такой приказ. Он уже посылал их сражаться во время предыдущих войн и любил создавать впечатление, что его министры, даже не имея серьезной военной подготовки, являются по природе своей борцами, способными тут же научиться командовать батальонами в бою. Дуче также хотелось, чтобы народ видел, что он может управлять страной и без помощи министров. Но в действительности их отсутствие привело в полный беспорядок государственные ведомства. Вот только один пример: корабли, находившиеся в море и в зарубежных портах, не были вовремя предупреждены о необходимости возвратиться домой – таким образом, треть итальянского торгового флота была потеряна еще до того, как начались какие бы то ни было боевые действия. Ни одна другая страна не сделала подобной ошибки со столь печальными последствиями. Но для Муссолини такие «мелочи» не имели значения: он надеялся получить эти корабли обратно в соответствии с условиями мирного договора, так же как и другие, принадлежащие Англии и Франции, которые отойдут ему в качестве компенсации.

Муссолини все еще категорически отказывался обсуждать с немцами общую стратегию или долговременные цели войны. Но так как теперь он сказал им, что собирается воевать со всей энергией, то немцы очень удивились тому, что предполагаемое нападение на Мальту, Египет и Корсику не состоится. Удивило их также и то, что армия Муссолини, находящаяся на французской границе, остается на оборонительных позициях. Немецкие газеты получили указание не допускать никаких иронических замечаний по поводу того, что Гитлер без стеснения вышучивал в узком кругу как характерную овечью трусость итальянцев. Лишь 17 июня, когда французы обратились с просьбой о прекращении огня, Муссолини приказал своим генералам начать наступательную операцию в Альпах. Он вдруг понял, как важно занять какую-нибудь вражескую территорию до того, как война подойдет к концу. Хотя его штаб всячески намекал на абсурдность этого решения – чтобы сменить оборонительный способ действий, которого он приказал придерживаться ранее, на наступательный, потребуются недели, дуче отверг все возражения и отдал приказ начать немедленное наступление, не дожидаясь прибытия необходимой для этого тяжелой артиллерии. Он попросил немцев тянуть с подписанием перемирия как можно дольше, чтобы предпринятая им наступательная операция имела время развернуться.

Перед тем как начать наступление, Муссолини передал Гитлеру список своих территориальных притязаний на случай прекращения военных действий. Туда входили Южная Франция, Корсика, Тунис и Французское Сомали. Но спустя несколько часов он вдруг передумал и заявил, что вообще не будет притязать на французские колонии. Удивленные офицеры его штаба прекрасно понимали, что отказ от оккупации Туниса и морской базы Бизерта в случае продолжения войны может оказаться серьезным упущением, так как только с помощью Бизерты они могли бы осуществлять полный контроль за путями снабжения Ливии и блокировать передвижение судов врага через Сицилийский пролив. К их великому сожалению, Муссолини, передав немцам список своих требований, уже не мог вернуться к своему первому решению, не рискуя выглядеть смешным. Лишь спустя время, когда это, казалось бы, случайное упущение можно было рассматривать как основную причину поражения Италии, Муссолини сделал вид, что это Гитлер попросил его не посягать на Бизерту. В действительности немцы очень сожалели о том, что он так мало попросил. Истинное объяснение этого промаха заключалось в чрезмерной вере дуче в собственную интуицию, неприятие советов, боязнь показаться глупым, если бы вдруг пришлось в очередной раз изменить свое решение, овладевшая им уверенность, что война закончена.

Перемирие было подписано неделю спустя, 25 июня. Нападение итальянской армии на Францию не имело никакого успеха. Сторонние наблюдатели могли заметить, что работа итальянского военного штаба и вооружение армии полностью не соответствуют обстановке. Муссолини распустил слух, что Италия одержала огромную победу и заняла обширные площади французской территории. Он не мог допустить, что слишком поспешил с решением о наступлении, а также что совершил ошибку, не проконсультировавшись со своим генеральным штабом, что недостатки подготовки к альпийской наступательной операции ложатся на него лично. Он слишком долго заставлял итальянцев верить в то, что у них самые лучшие в мире военно-воздушные силы, способные одержать победу в «молниеносной войне»; последовавшее разочарование вызвало тяжелый шок в обществе и разрушило миф о его непогрешимости. Несколько сотен тысяч солдат могли судить теперь об этом, исходя из собственного опыта, какие бы там небылицы ни плела фашистская пропаганда.

Сам Муссолини предпочел свалить вину на свои войска и на итальянский народ, недостойный его руководства. Он отмечал, что отсутствие успеха следует вменить главным образом в вину буржуазии с ее вечными мечтами о комфорте и материальном благополучии. Муссолини говорил, что в один прекрасный день скажет итальянцам всю правду о них и возьмется с еще большим тщанием воспитывать новую, более стойкую расу. У него одна надежда, что война продлится еще какое-то время, достаточное, чтобы показать им настоящие трудности.

Где-то в глубине его сознания уже обрисовывалась одна из возможностей будущей войны – против Германии. Муссолини не собирался играть у Гитлера вторую скрипку, так как справедливо боялся, что Италия рискует стать еще одним вассальным государством немцев. Много лет назад он осуждал тех, кто не понимал, что именно германская гегемония особенно опасна для Италии, но именно такую гегемонию он рисковал сейчас создать своими руками, и это не могло его радовать. Муссолини уже беспокоился о том, что Гитлер может предпочесть в качестве союзника побежденную Францию.

Как только было подписано перемирие с Францией, Муссолини решил, что война почти окончена, хотя понимал, что англичане не сдадутся, прежде чем он получит шанс провести против них хоть одно большое сражение. Он считал также, что немцы при нападении на Англию значительно ослабеют. От Гранди и других итальянских дипломатов, возвратившихся из Лондона, Муссолини узнал, что Англия на грани гибели. Информация подтверждала его весьма невысокое мнение об «англосаксонской расе». Это опять вдохновило дуче на требование, чтобы итальянским солдатам была предоставлена привилегия принять участие во вторжении в Англию. Он был очень расстроен, когда немцы отказали ему в этом, предложив, чтобы итальянцы занялись средиземноморским театром войны.

Уверенность в быстрой победе привела дуче к ряду опрометчивых решений. Одним из них было проведение частичной демобилизации, чтобы направить рабочую силу на уборку урожая; другим – подготовка нападения на Югославию.

В конце июня в армию был послан приказ сменить в Ливии оборону на наступление. В самом начале июля – сконцентрировать силы на Югославии. Гитлер, у которого были совсем другие планы, посоветовал, чтобы итальянцы направили все свои усилия на Северную Африку, ударив на Суэц. Муссолини заверил его, что к концу месяца уже будет в Египте.

Муссолини во Второй Мировой войне

Журнал «Ньюсуик» за май 1940 с фото Муссолини и подписью: «Дуче – ключевая фигура в Средиземноморье» 

 

9 июля дуче чуть было не одержал большую победу на море у берегов Калабрии. Благодаря мастерской системе перехвата и расшифровки сообщений из Александрии, об опасном маневре английского флота стало известно за пять дней до его начала. Если бы итальянские военно-морские силы воспользовались этой информацией, они могли бы легко сконцентрировать большую часть своих кораблей под прикрытием самолетов прибрежной военно-воздушной базы и разгромить английский флот. Но эта возможность была упущена, а другой больше не представилось.

Этот бой при Пунта Стило, оказавшийся дорогостоящей ошибкой, был прямым результатом нежелания Муссолини передать часть своих обязанностей другим или организовать командную структуру, которая могла бы принимать быстрые решения и координировать действия морских, сухопутных и воздушных сил, боязнью рисковать тяжелыми морскими кораблями в главном сражении. Впоследствии Муссолини притворялся, будто хотел прийти к окончанию войны, сохранив свой флот. Немецкие морские специалисты, как и многие его собственные, находили подобное решение неразумным. Пойдя на риск, Муссолини мог бы закрыть центральную часть Средиземного моря для всех английских судов при весьма небольших потерях со своей стороны.

Одним из самых странных фактов было то, что Муссолини все еще затягивал – возможно, он просто об этом забыл, пока не стало слишком поздно – подготовку нападения на Мальту, хотя знал, что англичане оставили намерение защищать ее. Впоследствии дуче признал, что это была главная его ошибка, но по привычке свалил вину на Гитлера, не признававшего Средиземноморье главным театром военных действий и не пожелавшего предоставлять Италии достаточную помощь. Но эта критика была более чем несправедлива. В эти первые месяцы войны Гитлер с готовностью помог бы изгнать англичан со Средиземного моря. Муссолини же отказывался от повторных предложений Германии оказать помощь из-за политических соображений – как уже говорилось, он хотел выиграть «параллельную» войну самостоятельно и боялся, как бы немецкое влияние не распространилось на Южную Европу. Другом странным объяснением отказа от их помощи было то, что немцы, в отличие от итальянцев, будто бы не годились для сражений под палящими лучами солнца Северной Африки.

В мае Гитлер предлагал Муссолини в помощь для нападения на Египет танки, в июле он повторил это предложение. В начале сентября опять приказал отправить две танковые дивизии для войны в Ливийской пустыне. Вполне справедливо предположить, что если бы это предложение было принято, огромная армия Грациани, находящаяся в Северной Африке, легко могла достигнуть Суэца. Но хотя генералы Муссолини давно поняли, что им необходимо что-то более существенное, чем трехтонные бронемашины с двумя пулеметами, Муссолини упорно отказывался прислушаться к их словам.

Дуче был непреклонен в своем решении завоевать Египет собственными силами, предполагая, что англичане теперь должны сконцентрировать все свои войска дома для сопротивления готовящемуся вторжению немцев. Он приказал начать наступление в июне, затем в июле повторил этот приказ. Но и в том и в другом случае его генералы были неспособны двинуться вперед из-за недостатка боевой техники. В третий раз, в августе, когда Муссолини опять обеспокоился скорой возможностью начала германского вторжения в Англию, он вновь повторил свой приказ маршалу Грациани. Но тот, к крайнему неудовольствию Муссолини, созвал своих старших офицеров на военный совет, на котором единодушно было решено, что для наступления в условиях пустыни армия недостаточно оснащена.

Грациани имел мужество указать дуче, что все утверждения относительно господства итальянского воздушного флота над Средиземноморьем – утверждения, которые Муссолини муссировал изо всех сил, были всего лишь пустой пропагандистской уловкой для поднятия морального духа собственного народа. Он заявил также, что большая часть моторизованной техники, в которой нуждалась армия, стояла без всякого употребления на югославской границе, потому что Муссолини предоставил своим военачальникам слишком мало инициативы, а сам был не в состоянии прийти к решению сконцентрировать силы на каком-нибудь одном фронте. В ответ на это из Рима последовала очередная безапелляционная команда: наступать! И в сентябре Грациани наконец перешел египетскую границу около Сиди эль Баррани.

Муссолини был доволен, что взял на себя личную ответственность за отказ следовать совету опытных специалистов, и таким образом завоевал Италии «славу, которой она тщетно искала на протяжении трех столетий». Не ведая о том, что вторжение немцев в Англию уже отложено на неопределенный срок, он считал, что уже само состояние войны теперь можно воспринимать как победу. Дуче искушал судьбу, говоря, что будет жаль, если мир заключат раньше, чем у него появится шанс для дальнейших побед. «Война, – сказал он в сентябре на коронации принцессы, – единственное истинно прекрасное действие, которое может оправдать смысл жизни».

Вместо того чтобы исправить свои ошибки и сосредоточить основные силы в Северной Африке, Муссолини размечтался о последующих экспедициях по захвату Корсики и Туниса, которые предполагалось провести во время заключения мирного договора, и настаивал, чтобы немцы позволили ему ввести четвертую часть итальянских военно-воздушных сил для оказания помощи в битве за Англию. Высшие офицеры его штаба, с опозданием узнав об этом предложении, тщетно пытались доказать, что ослабление воздушных сил на Средиземноморье может пагубно сказаться на ходе войны. Но лишь после прибытия этих самолетов в Бельгию Муссолини понял, что радиус их действия и оснащение совершенно не годятся для бомбардировки Лондона. После нескольких месяцев бесполезной траты времени и запасов горючего самолеты были отправлены домой. За это время его армия в Северной Африке, испытывающая огромный недостаток защиты с воздуха, успела потерпеть решительное поражение.

Эти несколько месяцев выявили все недостатки дуче как военного лидера. Он никогда не умел, даже имея опыт войны, избегать рассеивания сил на нескольких разных фронтах, но неизменно оставлял каждый сектор с такими ограниченными возможностями, при которых нельзя было добиться настоящего успеха. В отличие от Гитлера он не любил выслушивать советы от кого бы то ни было. Другой его слабостью была склонность удивлять начальников штабов внезапным изменением планов, как будто именно в этом он видел признак полководческого искусства, указание на решительность характера и богатое воображение. Муссолини мог приказать подчиненным офицерам действовать наперекор официальным инструкциям, даже не поставив в известность их начальников о том, что он предпринял. Во время войны, как и в мирное время, он совершал все ту же ошибку, жертвуя сущностью ради внешнего эффекта, озабоченный более всего тем, чтобы продемонстрировать свое единовластное управление.

Он был бы горько разочарован, если бы узнал, что в армии о нем сложилось впечатление не как о главнокомандующем или военном министре, а как о журналисте, озабоченном лишь придумыванием хлестких газетных заголовков на завтра.