15. Поражение 1940 - 1943

 

(начало)

 

Неудачи в Ливии и Греции

В октябре, после четырех месяцев бесконечных разговоров о решительном наступлении в Северной Африке, Муссолини пригрозил маршалу Грациани снять его с должности, если тот наконец не вторгнется в Египет. Грациани похвалялся, что командует «самой замечательной колониальной армией в мире», но не проявлял желания двигаться дальше, так как думал, что у англичан в Египте восемнадцать дивизий или около 300 000 человек, то есть столько же, сколько и у него. В действительности же у англичан было менее 35 000 солдат, но они ловко вводили в заблуждение итальянские разведывательные службы. В декабре гораздо меньшие по численности, но более мобильные и более обученные английские и индийские части застигли Грациани врасплох неожиданной атакой, и за несколько дней его жалкое полководческое искусство привело итальянскую армию к сокрушительному поражению.

У Муссолини на этот раз была более легкая задача: обвинить в некомпетентности собственных генералов. Но Грациани поражение придало храбрости. Он выразил протест против подобного обвинения, заявив, что вина лежит не столько на армии, сколько на фашистском руководстве, которое пыталось заставить его действовать вопреки его мнению.

Маршал Грациани

Маршал Родольфо Грациани

 

Поражения в Греции и Северной Африке были столь неожиданными, что вызвали среди высшего командования панику. Первой мыслью Грациани было снова попытаться сделать второй стремительный бросок до Триполи – на расстояние 1500 километров. Это он считал лучшим выходом, «нежели выставлять напоказ перед фронтом мою беспомощную персону». Командующий в Албании генерал Содду предлагал еще более унизительное решение – попросить греков о временном перемирии. Но Муссолини притворился совершенно спокойным. Он приказал войскам умереть, но не сдаваться. При этом он обвинял не только посредственных командиров, но также албанские и арабские подразделения, которые под напором неприятельского огня бросились наутек, как и солдаты с юга Италии, которые, по его мнению, доказали свою очевидную расовую неполноценность. Он сказал, что дезертиров нужно расстреливать на месте, а военнопленными – этими отбросами общества – забить до отказа тюрьмы.

Из отставки, чтобы занять место генерала Бадольо как начальника генерального штаба, был отозван генерал Кавальеро. Ему предложили немедленно отправиться в Албанию для одновременного командования войсками непосредственно на поле сражения. Муссолини уже и раньше прибегал к таким действиям. Ему нравилось единолично править в Риме.

За внешним спокойствием Муссолини скрывалась растерянность. Уж слишком много было допущено ошибок. Он мог уволить Бадольо, Грациани и других генералов, но вынужден был признать, что даже рядовые солдаты сражались без всякого энтузиазма, как если бы фашистская революция не только не повлияла на улучшение «итальянской расы», а произвела обратный эффект. Невероятно, но факт – итальянцы лучше воевали во время первой мировой войны, еще до того, как впервые услышали о фашизме. Не зря многие в Италии сделали вывод, что причина лежит на самом верху.

Немцы прекрасно поняли это. Если итальянские генералы оказались настолько плохи, сказал Гитлер, то истинный лидер не станет просто снимать их с должностей. Они должны быть расстреляны, а войска, позволившие себе отступить, уничтожены. Главную вину следует возложить на самого Муссолини – и более всего за распыление военных сил Италии и начало совершенно ненужной войны против Греции.

Несмотря на то что итальянские бронетанковые дивизии до сих пор были чистейшей выдумкой, Муссолини продолжал отказываться от предложенной помощи и советов немцев. Он упорно делал вид, будто греки вот-вот сдадутся. Муссолини отказывался также от требования Германии способствовать движению за независимость среди арабов Северной Африки, так как это противоречило его империалистическим амбициям. Его поспешное решение о присоединении Туниса привело к невозможности соглашения с потерпевшей поражение Францией и лишило Италию кратчайшего военного пути, пролегавшего через тунисские порты для военных поставок в Северную Африку.

Однако, два крупных военных поражения в декабре заставили Муссолини проглотить свою гордыню и умолять немцев о срочной материальной помощи. Некоторые думали, что он пойдет и дальше и попросит их выработать общее направление для совместной войны. Гитлер считал, что ему самому придется захватить Северную Африку, чтобы восстановить моральный дух и помешать Италии заключить сепаратный мир, но боялся предпринять что-либо, что могло подорвать престиж дуче. Хотя он соглашался послать в Италию немецкие войска и самолеты, но всячески поддерживал иллюзию ее независимости, представляя все так, как будто это делается по команде итальянского руководства.

Еще труднее дуче было признаться, что ему нужна помощь против одной из презираемых им «балканских агломераций». Самое большое, что он мог сделать, это попросить Гитлера произвести на Балканах отвлекающий маневр, чтобы оттянуть греческие войска от итальянской границы. В ответ Гитлер предложил собрать еще одно совещание и посоветовал дуче на сей раз приехать не одному, а вместе с военными специалистами, с которыми можно было бы вести серьезный разговор. Муссолини отложил решение этого вопроса в надежде, что ход войны изменит направление событий и сделает встречу менее унизительной, но в конце концов они встретились. Это была затяжная пытка для Муссолини, так как каждому здравомыслящему человеку уже было ясно, что «параллельная» война окончена и лишь поддержка Германии поможет трагикомедии фашизма удержаться на плаву.

Муссолини и Антонеску

Муссолини и румынский правитель Антонеску. Ноябрь 1940

 

И опять дуче принял решение послать своих министров и партийных лидеров «добровольцами» на войну, на сей раз на албанский фронт. Однако общественное мнение наконец-то отнеслось к этому решению в критический для нации момент как к абсурду. Министры не только заняли на фронте высокие командные посты, для которых совершенно не подходили как в физическом отношении, так и с точки зрения боевой подготовки, но деятельность их департаментов резко пошла на спад. Иногда приходилось пересылать официальные документы для подписи в расположения войск, находящихся в албанских горах под шквальным огнем.

Весь январь 1941 года, по мере того как армия продолжала (хотя и значительно медленнее) отступать в Албании, Муссолини забрасывал своих генералов приказами о контратаках и продолжал создавать там огромную, но громоздкую полумиллионную армию, надеясь, что немецкое командование отложит активное вмешательство, пока он не восстановит свою репутацию, завоевав некоторый успех. 2 марта Кавальеро опрометчиво уверил его, что переломный момент наступил. Дуче прибыл на фронт. Он оставался в Албании три недели, каждый день надеясь, что вот-вот враги дрогнут и побегут. Но этого не случилось.

Дуче возвратился домой, разъяренный трусостью своих генералов, неспособных защитить его от очередного взрыва общественного презрения. Он пытался прикрыться баснями о том, что в Албании взял на себя командование «величайшей и кровопролитнейшей битвой в современной истории», а в бюллетенях о военных действиях представлял незначительный бой как огромный успех итальянской армии, в результате которого греческая армия фактически перестала существовать. Но те, кто знал правду, говорили, что его визит в Албанию был просто хорошо разыгранным спектаклем перед войсками.

В конце марта 1941 года итальянский военно-морской флот потерпел поражение при мысе Матапан на юге Греции. Эту победу англичане одержали с помощью радаров и «Ультры» – устройства по расшифровке радиопередач, с помощью которого Лондону становились известны все детали итальянских военно-морских планов иногда раньше, чем верховному командованию в Риме. Муссолини выпустил один из своих обычных бюллетеней, называя этот бой блестящим успехом, но на самом деле потери итальянцев были самыми ужасными за всю историю морского флота страны (англичане потеряли лишь один самолет с экипажем). С этого момента крупные итальянские корабли, относившиеся к разряду лучших в мире, получили указание придерживаться более пассивной тактики, чем когда бы то ни было, и не уходить дальше 100 миль от своих портов. О хваленых, превосходящих всех на Средиземноморье военно-воздушных силах в газетах более не упоминалось.

Чтобы исправить неудачи своего союзника, немцы решили напасть на Грецию и сообщили в Рим, что надеются выиграть эту незначительную войну в течение нескольких дней. Это подвигло Муссолини сделать еще одно, последнее воззвание к своим войскам в Албании атаковать противника «любой ценой». Честь армии требовала избежать исторического позора поражения Италии в битве со страной, составляющей шестую часть ее размеров. К тому же только быстрая победа итальянцев могла помешать Балканам подпасть под влияние Германии. Он опять заговорил о возможности массовых бомбардировок Афин, но получил предупреждение, что это может вызвать у англичан желание воздать тем же Риму, откуда, полагаясь на неприкосновенность этого города, дарованную присутствием в нем Ватикана, дуче продолжал осуществлять свое военное руководство.

В апреле немцы пошли в наступление. Вся военная кампания длилась две недели. Они попросили Муссолини выступить одновременно, но теперь он предпочел не спешить и отдал армии приказ оставаться на оборонительных позициях, пока не будет сломлено сопротивление врага. Гитлер был этим очень недоволен и говорил о своем союзнике с явной насмешкой. Он написал в Рим, что в будущем все решения будут принимать только немцы. Муссолини теперь оставалось просто делать вид, что приказы по-прежнему исходят лично от него.

До последнего момента дуче надеялся, что сможет явиться в Грецию вовремя, чтобы лично присутствовать при сдаче страны на милость победителя. Но греки опередили его, сложив оружие не перед той армией, которая собиралась их побить и которая, спустя полгода все еще не могла перейти их границу. Оскорбленный Муссолини потребовал с должным уважением отнестись к достоинству итальянских сил, которые так долго и так отчаянно сражались. Гитлер моментально решил бросить итальянцев сражаться дальше без его участия.

Немецкие генералы вообще не приняли во внимание его неуклюжую попытку подтасовать факты. Однако Муссолини пошел еще дальше и придумал небылицу о том, как греческая армия, что, вероятно, известно всему остальному миру, обратилась в постыдное бегство еще до того, как немцы начали наступление. Но слишком многие были свидетелями поражения и должны были уже понять, что ни одной из его деклараций нельзя верить без подкрепляющих слова действенных подтверждений. После этой неудачи, престижу режима уже никогда не суждено было восстановиться.

Чтобы вернуть утраченную репутацию, Муссолини постарался занять как можно больше территории на Балканах. Затем он благословил своих проконсулов, поставленных управлять этими территориями, на осуществление типичной фашистской политики зверств и репрессий. И хотя дуче разглагольствовал о либеральных методах правления, чтобы завоевать там союзников против Германии, на деле же он решил провести насильственную итальянизацию Далматии и других областей Югославии.

После нескольких месяцев фашистского управления все балканские полмиллиона итальянских солдат оказались связанными партизанской войной, в которой они потеряли ранеными и убитыми больше, чем в Северной Африке. Это была жесткая война. Муссолини заявил, что голод в Греции никого не должен особенно беспокоить – население само накликало на себя беду. Он приказал в случае необходимости уничтожать целые деревни и за каждого убитого итальянского солдата казнить двадцать заложников. Тщетная попытка присоединить часть Греции закончилась для Муссолини унизительной и изнурительной войной, в которой нельзя было добиться ни славы, ни победы.

 

Война. 1941

Захватив Грецию и Далматию, Муссолини хотел было предложить англичанам компромиссный мир, но затем решил вместо этого положиться на скорую, как он надеялся, победу немцев. В феврале 1941 года в Северной Африке принял командование генерал Роммель. Спустя несколько недель, не дожидаясь даже присоединения двух немецких танковых дивизий, он одержал замечательную победу, отбросив англичан назад к египетской границе. Дуче, конечно же, заявил, что этот успех принадлежит итальянцам, которым «помогали немцы», хотя в действительности его генералы в Ливии препятствовали наступлению из страха потерпеть очередную неудачу.

Муссолини раздражала низкая эффективность фашистских войск. После того как Роммель научил его, что нужно делать, Муссолини хотел, чтобы итальянцам была предоставлена возможность самим завоевать Египет. Когда немцы потребовали установления общего командования и создания совместного комитета начальников штабов, дуче ответил отказом. По крайней мере номинально немецкие бронетанковые силы в Африке должны были оставаться подчиненными итальянскому верховному командованию и ему лично. Однако он согласился сделать кое-какие уступки, пообещав не посылать больше никаких приказов, разве что через Кавальеро, который получил возможность действовать до некоторой степени независимо. В действительности, дуче не посмел ни возражать против прибытия немецкого подкрепления, ни против дальнейших самостоятельных действий Роммеля, не особенно-то считавшегося с приказами из Рима.

В апреле 1941 года перед войсками антифашистского блока капитулировала Аддис-Абеба. Спустя ровно пять лет после ее создания Италия потеряла Восточно-Африканскую империю. С гордостью называемая Муссолини «жемчужиной фашистского режима», Эфиопия вновь обрела независимость. Огромная итальянская армия потерпела поражение. Муссолини был раздражен тем, что один из итальянских генералов сдался бельгийскому подразделению. Слишком много итальянцев в Восточной Африке сдалось в плен и слишком мало погибло – факт, который дуче, как ни странно, интерпретировал как еще одну демонстрацию «неполноценности итальянской расы».

Его министрам не понравились такие нелестные заключения. Но еще меньше им правились его разговоры о предстоящей долгой войне, которая даст возможность восстановить утраченный престиж. Муссолини говорил о вербовке еще большей армии, забывая о том, что имеет уже гораздо больше солдат, чем может обеспечить оружием и обмундированием. Иногда он брался убеждать кабинет в том, что у них нет недостатка в снаряжении, хотя большинство министров достаточно долго пробыли на передовой, чтобы знать, насколько он ошибается; иногда же Муссолини начинал говорить совершенно противоположное, отказываясь отвечать на вопросы, как согласовать эти противоречивые заявления, и тут же закрывал заседание. В равной степени не желал он прислушиваться и к мнению боевых офицеров, которые пытались убедить его, что новые легкие танки недостаточно прочны для боевых условий. Некоторые истины выслушивать было слишком неприятно.

Присутствие на египетской границе немецких войск с их гораздо более тяжелым снаряжением создало Италии непредвиденную проблему поставок. Одним из решений этого вопроса был проект использования французского порта Бизерта в Тунисе. В отличие от Триполи этот порт был оснащен большими кранами для разгрузки кораблей и находился на расстоянии всего десяти часов морского пути от Сицилии. Маршрут же до Триполи занимал тридцать два часа и находился под угрозой нападения английских самолетов с мальтийских военно-воздушных баз. Муссолини не воспользовался шансом взять Бизерту в июне 1940 года – ошибка, которую он признал с явным опозданием. Но теперь, в 1941 году, у немцев имелась вполне оправданная причина не оказывать слишком большого давления на Францию. Фашисты чувствовали себя оскорбленными и негодовали, что французы все еще владеют какой-то империей, в то время как они свою потеряли. А тем временем корабли с жизненно важными грузами продолжали курсировать опасным маршрутом на Триполи, и войска генерала Роммеля с большими трудностями обеспечивались необходимыми припасами.

В начале июля Гитлер созвал совещание на Бреннерском перевале. Муссолини все меньше нравились эти Встречи, на которых его обычно так забрасывали вопросами, что он редко мог что-нибудь ответить, болезненно переживая собственный комплекс неполноценности. Он ни разу не нашел в себе мужества возразить Гитлеру, когда они оказывались с глазу на глаз, несмотря на похвальный пример Молотова и генерала Франко, показавших ему, как это делают люди, обладающие храбростью. Дуче обычно с презрением отзывался о Франко, как о безмозглом типе или человеке, начисто лишенном политического чутья, но упорное, открытое неповиновение Франко Гитлеру приносило каудильо неизменный успех. Оно спасло Испанию и завоевало ее правителю уважение Гитлера, в то время как нерешительная уступчивость Муссолини все дальше и дальше уводила Италию навстречу катастрофе.

Спустя несколько недель немцы неожиданно напали на Россию. Время от времени Муссолини подумывал о том, что однажды он мог бы открыть общий со Сталиным фронт против демократических государств, и некоторые фашисты одобряли эти планы на будущее. Но в июне 1941 года он, ни минуты не колеблясь, предложил двинуть свои войска против России, несмотря даже на то, что немцы неохотно приняли это предложение и предпочли бы лучше, чтобы он сосредоточил все свое внимание на Северной Африке. У Муссолини было неважное мнение о русской армии, которую фашистская пропаганда поносила за чрезмерную политизацию. Он считал, что итальянцам достанется больше добычи, если они появятся на русском фронте до того, как закончится война. Это была точно та же ошибка, которую Муссолини сделал год назад. Желая показать, что он командует в этой войне наравне с Гитлером и будучи убежден, что русские по расовым признакам стоят настолько ниже итальянцев и немцев, что не смогут оказать большого сопротивления, он считал, что новая война продлится не более нескольких недель или месяцев. А так как у него не было ни времени для повторного обдумывания этих вопросов, ни потребности выслушать мнение министров и генералов, он вновь положился на свою политическую интуицию.

Муссолини самонадеянно полагал, что итальянцы проявят большой энтузиазм, услышав о появлении у них нового врага, с которым можно померяться силами. Как бы странно это ни звучало, Муссолини опять стал говорить о том, что у него и войска, и вооружение лучше, чем у немцев, приспособлены для такой войны. И даже когда спустя несколько дней обнаружилось, что русские гораздо сильнее, чем он предполагал, дуче не изменил своего мнения, но потребовал как привилегии права еще больше усилить итальянский контингент. Итальянцы на русском фронте во что бы то ни стало должны были численностью превосходить румын и испанцев, чтобы Муссолини имел право на равное партнерство с Германией при новом дележе Европы.

В августе Муссолини опять посетил Гитлера, дабы окончательно обсудить предстоящее мирное соглашение. При встрече в Восточной Пруссии дуче с удовлетворением отметил менее воинственный, по сравнению с его собственным, внешний вид фюрера. Когда немецкие генералы предложили обменяться рукопожатием, он решил, что чувство достоинства повелевает ему отказаться от этого, и отдать римский салют. Но ему указали на то, что это может быть воспринято, как проявление неучтивости и дурного тона.

Совершая перелет на немецком самолете, Муссолини настоял на допуске в кабину личного пилота Гитлера своих агентов и потребовал, чтобы этот факт был отмечен в информационном сообщении.

Из того что происходило на восточном фронте, Муссолини должен был понять, что о молниеносной войне говорить не приходится. Однако попросил Гитлера позволить ему послать еще десять дивизий.

В октябре 1941 года, после того как фюрер еще раз убедил Муссолини, что война почти выиграна, он предложил удвоить итальянские силы на русском фронте. Штаб армии счел это предложение абсурдным. Для переброски такого количества войск просто не было транспортных средств. «Моторизованные дивизии», о которых он говорил, были далеко не моторизованными. Но для дуче этот факт не имел существенного значения. Раз уж, как о том настойчиво твердила пропаганда, война в сущности закончена, то «две сотни тысяч солдат в России будут стоить больше шестидесяти тысяч, когда мы сядем за стол мирных переговоров». Важно было также, чтобы группа итальянских журналистов вовремя достигла линии фронта и успела сделать репортаж о взятии Москвы.

Несмотря на это отношения между Италией и Германией отнюдь не становились дружественнее. Немцы злились на Муссолини за беззаботное разбазаривание военных секретов и сообщали ему о своих планах лишь в самый последний момент или в том случае, когда хотели перехитрить врага. Кое-кто в Германии с надеждой смотрел вперед, ожидая времени, когда они открыто смогут управлять Италией как марионеточным государством.

Изначальное доверие между союзниками утрачивалось по мере того, как угасала надежда на быструю победу. В тесном кругу Муссолини не раз поносил немцев за отсутствие понимания, бескультурье, ненадежность. Он с удовольствием следил за их сокрушительными поражениями в России и английскими бомбежками. Он даже опять начал подумывать о том, что для Италии было бы лучше, если бы войну выиграли демократические государства или, по крайней мере, если бы немцы потерпели еще несколько больших неудач. Муссолини нравилось, что некоторые из его антинемецких замечаний стали известны в Берлине, так же как и его ошеломивший многих приказ продолжать строительство укреплений на итало-германской границе.

Другим признаком подчиненного положения дуче было то, что итальянских граждан вербовали на работы в Германию, чтобы заменить призванных в армию немцев. На тот момент в Германии насчитывалось до 350 000 итальянских рабочих. Получалось, что немцы – раса воителей, а итальянцы – чуть ли не военнопленные. Дуче нелегко было объяснить, почему эти мужчины не служат в итальянской армии или почему в Италии так много безработных в разгар большой войны. Еще труднее было объяснить, почему с итальянскими рабочими в Германии обращались хуже, чем с английскими военнопленными. Итальянский посол в Берлине тратил половину своего времени на рассмотрение жалоб, связанных с гражданскими рабочими, обижаемыми и унижаемыми немцами.

В октябре 1941 года Гитлер решил послать мощные военно-воздушные силы на Сицилию с целью нападения на Мальту. Возглавил их фельдмаршала Кессельринга. Фюрер опять запросил о создании объединенного итало-германского военного штаба и высказал желание назначить Кессельринга «верховным командующим юга». Но Муссолини не мог допустить, чтобы в Италии командовал какой бы то ни было немецкий фельдмаршал, хотя и знал, что только немецкие силы могут спасти его от неминуемого поражения. Этот затянувшийся отказ создать объединенное командование имел отрицательные последствия: хотя в конце концов дуче и согласился дать Кессельрингу титул верховного командующего, но отказался предоставить ему соответствующие полномочия. Это создало ненужные препятствия с завоеванием Мальты и организацией снабжения войск в Северной Африке.

Еще одной тяжелой ношей дуче оказался контроль за экономикой. Будучи уверен в быстрой войне, Муссолини сначала надеялся, что нет никакой необходимости вводить строгое распределение продуктов питания по карточкам, и похвалялся этим как примером гибкости и силы фашистской Италии. Распространялись слухи о том, что на складах продуктов хватит надолго, хотя тайно Муссолини уже вынужден был просить Германию о поставках зерна. В конце концов, правда, неохотно, но ему пришлось ввести карточки на хлеб, но поскольку это было сделано слишком поздно, норма дневного пайка очень скоро упала до 150 граммов на человека. Дуче должен был признать свою ошибку, но испытывал странное удовольствие от сознания, что итальянцам приходится идти на серьезные жертвы, – их хлебные пайки были самыми маленькими в Европе.

Война дала Муссолини несколько уроков по экономике. В самом начале 1940 года он решил рискнуть, ускорив инфляцию, которая могла бы дать кое-какие преимущества. Но в начале 1942 года он изменил мнение и объявил о своем «неизменном решении» удерживать и цены, и зарплату. Муссолини лично взял на себя руководство новым комитетом по фиксированию цен. Однако какую бы цену он ни установил, товары массового спроса необъяснимым образом исчезали из магазинов, а цены продолжали расти. Несколько миллионов поддельных продуктовых карточек сделали распределительную систему, организацией (или дезорганизацией) которой занимались сорок или даже более дублирующих друг друга и конфликтующих между собой официальных ведомств, абсолютной бессмыслицей.

Все это Муссолини называл вызовом его режиму и пробным камнем его успеха. Но средств для лечения экономики не находилось. К концу года усилились накопления в банках, скупка земель и драгоценностей, а в это время деньги исчезали из оборота, так что нанимателям нечем было выплачивать зарплату своим рабочим. К черному рынку, который дуче осудил как явление несовместимое с фашистской этикой, прибегали не только наиболее состоятельные люди, но и фашистские лидеры и даже его собственная семья. Тюрьмы были переполнены, не хватало места для новых заключенных. Муссолини вынужден был признать, что если бы у него был больший полицейский штат и больше тюрем, то в стране не осталось бы ни торговцев, ни владельцев магазинов.

Муссолини как-то сказал, что корпоративные организации являются «лучшим фашистским институтом» и «фашистское государство без корпоративных структур – ничто». Но теперь он с тревогой спрашивал: где, где эти корпорации, о которых он столько слышал за двадцать лет? До этого момента едва ли было возможно серьезно в них усомниться, теперь же приходилось предполагать, что они не только были бесполезны, но и вредны как ограничители экономической жизни. Корпорации должны были направлять экономику страны, но не справились с этим. Так как они оказались неспособны даже контролировать цены, эта функция была передана фашистской партии. Но партия тоже потерпела полную неудачу, как и сам Муссолини, когда лично взялся за это дело.

Его излюбленным козлом отпущения в таких случаях, как обычно, была буржуазия, представителей которой он называл «бескомпромиссными эгоистами, выказывающими лишь формальную приверженность фашизму». Землевладельцы и промышленники приравнивались теперь к врагам фашистского государства. Муссолини начал поговаривать о социализации земли и национализации электричества, пока другие фашистские лидеры – включая Гранди, Чиано и Вольпи не испугались, как бы он снова не впал в большевизм времен их юности. Другие, более радикально настроенные фашисты, наоборот, были довольны тем, что не забыта самая левая программа 1919 года, и издали официальный бюллетень, в котором сообщалось, что их движение в глубине души всегда было социалистическим.

При очередной критической ситуации граф Джузеппе Вольпи, ведущий промышленник Италии и директор фашистской промышленной конфедерации, бесстыдно заверил Муссолини, что итальянские отрасли промышленности гораздо более эффективны, чем английские и американские, и способны полностью справляться с ситуацией в течение еще трех или четырех лет войны. Другие промышленники потихоньку возражали. Они понимали, что производственные возможности серьезно истощены. Но пропагандистами было обнародовано только мнение Вольпи. Подобный оптимизм был опасной чепухой и Муссолини знал, что экономика находится в печальном беспорядке. Старшее поколение было втайне враждебно настроено к фашизму. Богатые люди в душе все еще оставались либералами, невзирая на многолетнюю фашистскую муштру. Они все еще высматривают повсюду выгоду и отказываются перевести свои заводы на массовое производство оружия. Тот факт, что Муссолини не подстегивал это массовое производство и почти ничего не делал, чтобы показать, что он считает эту меру необходимой, остался в стороне.

Джузеппе Вольпи

Джузеппе Вольпи. Фото 1925

 

Немцев приводило в недоумение, что дуче все еще боялся потревожить общественность широкомасштабной мобилизацией ресурсов и политикой затягивания поясов. В то время как отдельные области Италии находились на карточной системе обеспечения, в Риме по-прежнему работали многие роскошные рестораны и лежали неиспользованные штабеля произведенных товаров.