В последнее время учащаются и усиливаются потуги объявить русский народ виновником всех бед соседних с ним наций. Вся историческая миссия русских сводилась-де лишь к порабощению других национальностей; никакого созидательного вклада они, якобы, ни в Сибири, ни на Кавказе, ни в Средней Азии, ни даже в Поволжье не сделали. Новоявленные местечковые баи, бабаи, эмиры, а теперь уже и украинские батьки огульно обвиняют Россию в любых грехах, нагло извращая историю, вычеркивая из неё те несколько веков, когда ещё немногочисленный русский народ, стеснённый сильными врагами, едва отстаивал своё существование в кровавых схватках.

В связи с недавними последствиями украинского «майдана» перед Россией вновь остро встала проблема Крыма. Татарское население полуострова, составлявшее в 1917 году всего 20-25% его жителей, претендует на то, чтобы подавительно главенствовать над большинством нынешних крымских жителей. Лидеры крымско-татарской общины не стесняются и таких откровенных и хамских заявлений:

 

 

Татарин Эрик Кудусов назвал русских «потомственными рабами»

 

Русским постоянно тычут в глаза выселением крымских татар, которое устроил после войны за массовое сотрудничество с фашистами грузин Сталин. На наш взгляд, изгнание с родины целого татарского народа, без разбора виновных и невинных, действительно нельзя оправдать. Но виноваты ли в этом русские, которые сами пострадали от коммунистической чумы ничуть не меньше татар? Какую выгоду получил средний русский гражданин от недолгого изгнания татар, возвращённых в Крым уже через несколько лет? Все конфискованные тогда татарские имущества присвоила власть, не поделившись с русскими подданными, на долю которых досталась лишь историческая вина за то, в чём они не участвовали и чем никак не воспользовались.

А вот касательно татар положение иное. Хорошо известно, что на протяжении всех Средних веков (и части Нового времени) крымские набеги на Юг России были источником широчайшего работоргового бизнеса, который обогащал не только ханов и мурз, но и массы простых кочевников. Татарская нация участвовала в набегах и захвате рабов целиком, а не одними своими высшими классами. Так давайте вспомним подзабытую страницу истории – набеги крымских татар на Русь. Давайте вспомним времена, которые нынешние крымско-татарские вожди ещё недавно стыдливо замалчивали – а теперь уже едва ли не открыто призывают воскресить.

В дальнейшем тексте статьи целиком воспроизводится работа русского историка М. Н. Бережкова «Русские пленники и невольники в Крыму» по её одесскому изданию 1888 года.

 

 

Русские пленники и невольники в Крыму

Вопрос о влиянии татарского ига на нашу жизнь государственную и бытовую справедливо привлекает постоянное внимание русских историков. Но в оценке сего влияния не всегда соблюдается, на наш взгляд, настоящая мера: иногда слишком много значения приписывается татарскому игу в деле происхождения и образования Московского государства; слишком много также говорится о дурном влиянии татар на наши нравы и обычаи. Менее внимания обращается на тяжесть ига в отношении экономическом, что, по нашему мнению, есть сторона дела наиболее существенная, которую следует выставлять на первый план в истории наших отношений к Золотой Орде и преемнице её, Орде Крымской.

В самом деле, татары не только брали поголовную дань и разнообразные поборы со всего русского населения, за исключением духовенства, но ещё уводили в Орду немалую часть сего населения, пользовались не только плодами трудов, но и самими работниками. Известно, что они требовали от русских князей, как и от всех вообще подвластных народов, десятины в людях и во всяком имуществе. Уже в первые годы ига, при Батые, была произведена перепись южнорусского населения с целью обложить его поголовною данью: по словам Плано Карпини, проезжавшего тогда чрез южную Россию, в нее был прислан от великого хана и Батые один сарацин для производства переписи и набора людьми; от каждого отца семьи, имевшего троих сыновей, он брал одного; сверх того забирал бессемейных мужчин и женщин, также нищих и всяких несостоятельных плательщиков дани; все остальное население было поголовно обложено данью из мехов[1]. По известию того же и других европейских путешественников к татарам, они выбирали из подвластного населения искусных ремесленников[2]. Русские летописи говорят и ханские ярлыки духовенству подтверждают, что по требованию ханов русские князья ставили им вспомогательные отряды войска и людей для исполнения разных натуральных повинностей[3]. Если взять все это в расчет, т. е. увод из земли военнопленных во время татарских нашествий, наборы рекрутов и ремесленников, обращение в рабство лиц бессемейных, бобылей и нищих, как несостоятельных плательщиков дани, то мы, кажется, не преувеличим, предполагая, что татары действительно успевали иногда уводить в Орду не меньше требуемой ими десятой части русского населения, особенно в первый век ига, наиболее тяжелый по причине многократных опустошительных нашествий татарских, т. е. до Ивана Даниловича Калиты. В этом-то уводе людей и обложении поголовной данью всего остального населения, да в уплате различных ордынских проторей заключается особенная тяжесть ига: оно было в собственном смысле слова порабощением.

Дворец крымских ханов в Бахчисарае

Дворец крымских ханов в Бахчисарае

 

И пусть впоследствии распалась Золотая Орда; пусть совершилось так называемое свержение татарского ига, благодаря великому князю Ивану III Васильевичу, который столь искусно воспользовался враждою астраханских и крымских татар. Скоро зависимость от Золотой Орды сменилась другою, правда, менее тяжелою, однако и не легкою зависимостью от Крыма, который считал себя наследником власти и прав Золотой Орды и, как подручника Турции, опирался на её могущественную поддержку. Дело в том, что с прекращением подданства Золотой Орде Московское государство ставит себе новую трудную задачу, а именно – возвращение от Литвы и Польши старых русских земель; началась вековая упорная тяжба Московского государства с польско-русским, как нельзя более выгодная для крымских ханов. Роли меняются: теперь крымские ханы вмешиваются в отношения двух тяжущихся сторон, вступают в союз то с Москвой, то с Польшей, смотря по тому, какая сторона больше платит поминков; и в то же время, беспрестанно грабят московскую и польскую украйны, уводят в плен сотни и тысячи русского народа. Умный, опытный дипломат своего времени, барон Герберштейн, с первого разу понял причину силы крымского хана: она заключалась не в чем ином, как в соперничестве государств Московского и Польского, старавшихся поднимать Крымскую Орду друг на друга и откупаться подарками от её нападений на собственные границы[4]. Целые века продолжалась такая политика, – и татарское иго в виде ежегодных поминков и дачи крымским ханам, да увода ими в неволю многочисленного русского населения с обеих украин, московской и польской, продолжало тяготеть над обоими государствами вплоть до падения Польши и Крыма. Два вопроса, тесно меж собою связанные, польский и крымский, разрешились для России одновременно, именно по причине тесной внутренней их связи: как только стала кончаться тяжба с Польшей за древние русские земли, так пало и крымское ханство, жившее на счет этой тяжбы двух государств: можно сказать, что распадение Польши не менее решительно повлияло на судьбу Крыма, как и разгром его и Турции нашими войсками в первую турецкую войну при Екатерине. Иначе было в прежние века. Московская и Польская украйны со стороны Крыма, весьма протяженный и мало защищенные, были в любом месте удобны для татарских вторжений. Занимая огромные, но весьма редко населенный пространства, государства Московское и польское представляли собой как бы малокровные, хотя и большие по природным задаткам организмы, а кража татарами украинского народу еще более обессиливала их. Оба государства были очень бедны: ни в чем другом так ярко не высказывается эта бедность, простота и чернота жизни, как в этой дешевизне и необеспеченности человека, в возможности для крымских разбойников безнаказанно красть русский украинский люд. Притом, если Московское государство не всегда могло оказывать защиту пограничному населению по причине отдаленности его от центра, если государству нередко приходилось оборонять не украйну северскую, а гораздо ближайшую, т. е. берега Оки у Серпухова, Каширы или Коломны, то в беспорядочной Речи Посполитой не всегда хотели оказывать эту защиту: воинский дух шляхты заметно упал уже в XVI веке, и такие мужественные, деятельные воины, каковы князья Острожские, были весьма редки[5]. Чем дальше, тем хуже шло дело: случалось, что украинское русское население умышленно отдавалось поляками на жертву татарам. Так например, в 1653 году, договором под Жванцем, король Ян Казимир позволил крымскому хану грабить Украину в продолжении сорока дней и забирать в плен русских, но не поляков; такою ценой польский король покупал дружбу и союз хана! Или: в 1676 году крымские татары сделали нападение на Волынь, Подолию и Галицию; страна была беззащитна, по неимению войска. Татары набрали до сорока тысяч полону, а поляки, по донесению нашего резидента Тяпкина, говорили одни речи: «пусть поганая Русь, схизматики, погибают»[6]. Так к розни политической двух государств присоединялась племенная и религиозная вражда населения внутри польского государства, дававшая татарам еще больше возможности грабить и пленять русское население, бывшее в загоне даже дома. Ко всему этому надобно прибавить обычную славянскую беспечность, которая сказывалась даже в таком деле, как оберегание своей свободы и жизни от крымских хищников, от татарской неволи и турецкой каторги...

Крымско-татарский лучник

Крымско-татарский лучник

 

В настоящем реферате, представляемом Одесскому Археологическому Съезду, мы желаем наметить в самых общих чертах историю русского невольничества в Крыму, в виде краткой программы сего предмета, подробное рассмотрение которого потребовало бы особого продолжительного труда, – впрочем, весьма интересного и благодарного труда для того автора, который бы решился посвятить ему себя. В наших отношениях к Крыму и Турции вопрос о невольниках, об их потере и выкупе из басурманской неволи, был важным жизненном вопросом для государства и народа в продолжении нескольких веков к ряду, – существенною частью того великого, сложного исторического вопроса, который принято называть «восточным».

 

I

Прежде всего поражает многочисленность русских пленников, уводившихся в Крым, а оттуда продававшихся в разные страны востока. По словам известного славянского патриота XVII-го века, Юрия Крижанича, на всех военных турецких галерах не видать было почти никаких других гребцов, кроме русских; по всей Греции, Сирии, Палестине, Египту и Анатолии, то есть по всему турецкому царству, было такое множество русских пленных, что они обыкновенно спрашивала у своих земляков, вновь приходивших: «да уж остались ли на Руси еще какие-нибудь люди?»[7]. Подобными чертами изображает дело Михалон Литвин, автор XVI-го века, которому принадлежит любопытное публицистическое, впрочем, сильно тенденциозное сочинение «о нравах татар, литовцев и москвитян»; по его словам, один еврей меняла, живший в Перекопе, беспрестанно вир множество привозимых туда пленников русских из Литвы, спрашивал: «остаются ли еще люди в наших странах (т. е. в Литве), и откуда берется такое множество народу?»[8]. Злая насмешка в устах евреев, которые были деятельными участниками невольничьей торговли в Крыму!

Рабский рынок на мусульманском Востоке

Рабский рынок на мусульманском Востоке. Художник Ж. Л. Жером, ок. 1866

 

Постоянным, обычным средством к приобретению русских пленников крымскими татарами были набеги. Они начинаются с XVI-го века,с начала княжения Василия III Ивановича; в продолжение сего века наиболее значительных набегов было больше двадцати, т. е. средним числом по одному набегу меньше чем на каждое пятилетие; по количеству набегов крымских и опустошительности некоторых из них XVI-й век есть наиболее тяжкий для Московского государства. Берега Оки были обыкновенною границей, до которой быстро добегали крымцы: побывать хотя однажды на берегах сей реки каждый хан крымский считал для себя делом почти обязательным и в своем роде воинскою честью[9]. Конечно, не все набеги были одинаково удачны для татар; иные были совершенно неудачны и бедственны для них самих; за то некоторые были так опустошительны, что напоминали времена Батыя. В 1521 году Махмет-Гирей и брат его, царь казанский Саип-Гирей, вывели, говорят, из Московского государства до восьмисот тысяч пленных, которых после продавали в Кафе и Астрахани; впрочем, Герберштейн, приводящий эту цифру, сам справедливо сомневается в её подлинности[10]. В 1533 году крымский Саип-Гирей хвалился, что он вывел в этот год из Московского государства не меньше ста тысяч народу[11]. В 1571 году Девлет-Гирей сжег самую Москву, наполненную людьми и имуществом; народу погибло в ней, говорят, до восьми сот тысяч, да в плен уведено до ста пятидесяти тысяч[12]. Допустим, что и здесь мы имеем весьма значительные преувеличения со стороны татар, слишком похвалявшихся своими успехами; положим далее, что наши и иностранные писатели также слишком увеличивают число пленных, отчасти под влиянием ужаса, внушенного набегами крымских татар, отчасти с целью подействовать на общественное мнение современников и правительства, – возбудить их к более энергичной защите государства; но, во всяком случае, потеря людей в три названные набега крымцев была огромная.

Но как именно велика была потеря? Чтобы иметь некоторую возможность судить о надежности цифр пленников, захватываемых татарами, нам надобно принять во внимание количество татарского войска, выступавшего в набеги, и некоторые другие условия набегов.

Однажды крымский хан Саип-Гирей писал в Москву на имя малолетнего великого князя Ивана Васильевича (в 1539 году) между прочим следующее: «более ста тысяч рати у меня есть и возьму шед из твоей земли по одной голове, сколько твоей земле убытку будет, и сколько моей казне прибытку»? Так рассчитывал татарин, но, конечно, сильно прихвастывал: очень трудно, даже невозможно себе представить, чтобы толпа крымцев во сто тысяч человек успела забрать равную числом толпу русских пленных, а потом угнать ее, проходя сквозь чужую землю, когда пленные, при первом благоприятном случае, например, с появлением погони в тылу, могли восстать на своих притеснителей. Даже при самых удачных набегах, – когда крымцы вторгались неожиданно и целою ордой, когда на обратном пути уходили без погони, – даже и тогда едва ли они успевали уводить средним числом «по одной голове» на каждого участника набега. Но обратимся к другим данным. Тот же Саип-Гирей для набега 1541 года вел сто тысяч войска[13]; Девлет-Гирей в обоих набегах 1571 и 1572 годов имел по сто двадцати тысяч татар, а по другим источникам даже более[14]. Правда, Михалон Литвин говорить, что в его время крымский хан имел войско не более, как в тридцать тысяч; но другой писатель, почти современный ему, Мартин Броневский, бывший в Крыму два раза посланником от Стефана Батория, сообщает, что тогда ханское войско простиралось до 120-ти или до 130-ти тысяч и более, включая в то число вспомогательные отряды татар ногайских, очаковских, белгородских, добруджских, а также черкес пятигорских[15]. По известиям автора XVII века, Боплана, кажется, хорошо знавшего о нападениях на Украину татар, они пускались в набег отрядами в 40 – 50 тысяч человек, а когда предводительствовал сам хан, то шло целое войско тысяч в 80т. Допуская, что эта толпа татар, войдя в пределы Московского или Польского государства, не вся пускалась в разъезды по стране, так как главная часть войска, по описанию Боплана, оставалась на одном месте, образуя центр и сборный пункт для мелких отрядов, рассеявшихся на грабеж и добычу; предполагая далее, что на обратном пути каждый всадник[16] успевал захватить на свою долю по одному пленнику или пленнице, мы можем заключить, что при благоприятных условиях, т. е. при нечаянности набега на беззащитных жителей, не успевших скрыться, при отсутствии погони за грабителями и т. п., татары действительно успевали забрать в плен не одну тысячу русского народу[17]. Главное дело было именно в удаче набега, обусловленной разными обстоятельствами, иногда совершенно непредвиденными; количество же войска было второстепенным делом. Набег небольшого легкого отряда мог иметь сравнительно больший успех, нежели набег целой орды, о котором в Москве своевременно узнавали чрез послов в Крыму, чрез станичников и сторожей, державших разъезды и сторожку в степи, обязанных немедля уведомлять воевод степных городов о движениях татар: в столице приготовлялись и брали меры к отражению или преследованию крымцев. Гораздо труднее было предупредить, а еще труднее для нас теперь определить ту мелкую, но постоянную кражу людей на границах и в степи, которой предавались татары наряду с охотой за степными животными. Эта мелкая, так сказать, будничная охота за людьми, далеко не всегда записанная в памятниках исторических, обошлась русскому государству конечно не дешевле больших набегов крымских.

В сущности однако мы лишены возможности проверить цифры татарского войска, пускавшегося в набег, и цифры пленников русских; все, что нам можно сказать, это – одно неопределенное выражение, что пленников уводилось очень много, но цифры их, приводимые в источниках, надо считать сильно преувеличенными, а иногда совершенно фантастическими и произвольными.

В XVII веке набеги крымских татар на Московскую украйну становятся реже и малоуспешнее: постепенное усиление колонизации в сторону Северской украйны, возникновение новых городов, линия которых все дальше спускается в степь, увеличение военных сил государства, улучшение разведочной и сторожевой службы в степях и на границе[18], – все это были действительный средства к тому, чтобы предупредить или отбить крымских разбойников. Наиболее замечателен был набег крымцев 1633 года, имевший немаловажное влияние на исход смоленской осады: потому что многие ратные люди, бывшие у Шеина, разъехались из-под Смоленска, когда узнали, что татары воюют их поместья и вотчины. Этот набег был возбужден поляками: «Не спорю, – говорил литовский канцлер Радзивилл, – не спорю, как это по-богословски хорошо напускать поганцев на христиан, но по земной политике оно вышло очень хорошо»[19]. В начале царствования Алексея Михайловича между московским и польским правительствами поднялась было речь о заключении союза против крымцев, сделавших нападение на московские области в конце 1645 года[20], как вдруг поднялось восстание Хмельницкого, на первый раз с помощью крымского хана, совершенно изменившее ход дел. Московское государство вступило в тяжкую, решительную борьбу с Польшей за Малороссию, гетманы которой постоянно изменяли царю, увлекаясь то в польскую сторону, то в крымскую и турецкую. Никогда Малороссия не испытывала более частых, более опустошительных набегов крымских татар, никогда не теряла больше народу, как в эту несчастную пору, когда город Чигирин, резиденция «турецкого» гетмана Дорошенки, обратился, по выражению историка, в обширный невольничий рынок[21]. От 1664 года до нас дошло несколько любопытных писем татарских мурз к их родственникам и знакомым в Крыму о счастливом для них набеге в названном году на Малороссию: с радостью они пишут, что такой-то мурза захватил себе два ясыря, другой – три, иной – четыре, пять, десять, а один мурза даже двадцать человек ясырей; один пишет, что у него «милостью Аллаха четыре добрых ясырей, да два мерина», другому попался «ясырь диковинной» и т. д. Вообще из писем мурз видно, что набег того года был для них необыкновенно удачный, что такой большой добычи людьми никогда прежде они не получали[22]. Не раз и царские воеводы терпели тяжелые неудачи, каковы были особенно поражения Конотопское и Чудновское, сопровождавшиеся отводом в крымский плен многих людей, в том числе боярина В. Б. Шереметева, князя Ромодановского, и других знатных служилых людей, – или даже избиением пленных, как было под Конотопом, где в числе убиитых пленников был князь С. Р. Пожарский, сгоряча выбранивший крымского хана в глаза жестокой бранью[23]. В то же время крымские татары нападали на Северскую украйну, как было в 1662 году, когда они захватили до 20-ти тысяч пленных; но царские воеводы настигли разбойников, отбили обратно всех пленных и сверх того взяли много в плен самих татар[24].

Андрусовское перемирие, потом вечный мир с Польшей 1686 года составляют новую эпоху в отношениях Московского и Польского государств к Крыму и Турции: теперь дело пошло к тому, чтобы общими силами действовать против врагов христианства. Правда, походы князя Голицына на Крым были неудачны, и хан мстил за них новыми набегами: в 1688 году, в промежуток первого и второго похода, хап кидался то на Волынь и Украйну, откуда вывел до шестидесяти тысяч народу, то на восточную сторону Днепра, проникая там до Полтавы и уводя также значительное количество пленных[25]; тем не менее крымские походы, кн. Голицына имели свое немалое значение: они отвлекли крымских татар от соединения с турками, а главное – ясно показали важную перемену в отношениях к Крыму: наступление вместо обороны. После крымских походов, особенно же после Азовских походов молодого Петра и появления нашего флота на Дону, в Азовском море и Черном, Московское государство принимает решительный тон в переговорах с турками, делает их строго ответственными за набеги крымцев и отказывается от всякой дачи им поминков: «а ханам крымским отставлена дача за многие неправды; давалось же им жалованье в те времена, когда Московское государство было не в такой силе, как теперь; а ныне война татарская не страшна, к Перекопи и татарским юртам войска Царского Величества пути познали, – и жалованья впредь в даче не будет[26]. В царствование Анны Ивановны наши уполномоченные для ведения мирных переговоров с турецкими послами заговорили о присоединении Крыма к России[27]; вопрос в этом смысле был решен в царствование Екатерины, последней собирательницы русской земли, смелой и счастливой решительницы старых, запутанных политических задач. Однако и в её славный век Южная Россия потерпела опустошительный набег татарский, – последний набег крымских татар: он произошел в январе 1769 года,в начале первой турецкой войны, под предводительством хана Крым-Гирея,которого провожал в поход французский консул барон Тотт, посвятивший в своих мемуарах несколько страниц этому набегу. По его словам, татары напали тремя армиями: одна в сорок тысяч была под начальством Нуреддина, другая под начальством Калги была в шестьдесят тысяч, третью во сто тысяч вёл сам хан. Кроме собственно крымских татар в набеге принимали участие ногайские орды, отряд турецких сипаев, отряд лезгинцев и наконец казаки некрасовцы, или «игнат-казаки», как их звали татары; к войску были присоединены триста тысяч лошадей. Главный отряд самого хана направился в Новую Сербию; французский консул был при этом отряде и видел все опустошение. Он хвалит личность хана, говорит об отвращении его от жестокости, о его любознательности и интересе к французской литературе; в одном месте даже так выражается, что идеи, которые хан ему высказывал, сделали бы честь, самому Монтескье и т. п. Но все это не помешало цивилизованному хану, который впрочем, кажется, был привержен более к французской кухне и винам, чем к литературе, произвести на глазах представителя цивилизованной нации опустошение Новой Сербии и набрать полону свыше двадцати тысяч человек, по примерному определению консула[28].

Уже после присоединения Крыма, накануне второй турецкой войны, Екатерина в частном разговоре с французским посланником Сегюром, укоряя. Францию за её туркофильскую политику, говорила ему, между прочим, такие слова: «что если бы вы имели в Пьемонте или Испании таких соседей, которые ежегодно заносили бы к вам чуму и голод, истребляли бы у вас и забирали в плен по двадцать тысяч человек ежегодно, а я взяла бы их под свое покровительство, что бы вы тогда сказали? О, как вы стали бы тогда упрекать меня в варварстве»![29]Во столько императрица определяла ежегодную потерю людей в Крым и Турцию! По-видимому, кража русских людей и продажа в Турцию из крымских и турецких городов Черноморья по-прежнему продолжались и после присоединения Крыма. В ответ французский посланник высказывал общие замечания, вроде «поддержания политического равновесия в Европе»; но в своих записках он более искренно прибавляет, что лично ему кажется постыдною эта ложная и близорукая политика, по которой сильные державы вступают в союз и делаются почти данниками грубых мавров, алжирцев, аравитян и турок[30]. Императрица Екатерина, по всей вероятности, намекала на этот факт данничества европейских государства туркам и алжирским пиратам, что было в полной силе и в XVIII веке. В интересной статье французского ученого, г. Граммона об алжирской неволе, которая ныне начинается печатанием, приводятся любопытные факты, представляющие большую аналогию с нашими отношениями к Крыму и Турции. По словам автора, «Смертельный удар варварийскому пиратству нанесло прекращение борьбы между Францией и Испанией: ибо прежде Франция закрывала глаза на варварийские грабительства, нимало не заботилась об их прекращении, очень хорошо сознавая их пользу для себя; она смотрела на них как на постоянную рану, обессиливавшую соперницу её, Испанию[31]. Менее сильные государства были принуждены платить подать варварийским владетелям, особенно алжирскому бею, чтобы обезопасить свою торговлю на Средиземном море; первый пример к тому дала Голландия, за ней последовали Швеция, Дания, Ганзейские города и мелкие государства южной Европы. Других средств сдержать варварийских пиратов не было; лучше было заплатить им страховые деньги, нежели все потерять. Хуже всего было то, что эту подать или подарки, (donatives) европейцы выплачивали такими произведениями своей промышленности, как пушки, ружья, сабли, порох, пули и ядра, т. е. давали сами на себя же оружие. Что касается потери людей в варварийский плен, то она была огромная: по расчету одного французского писателя XVII-го века, за первое только тридцатилетие того века, варварийские пираты захватили более миллиона народу (насчет цифры мы и здесь позволим себе выразить сомнение). «Нельзя удержаться от скорби, замечает г. Граммон, при мысли об этих несчастных пленниках, и в то же время нельзя не подивиться живучести тех народов, которые терпели от пиратов такие испытания»[32]. Со своей стороны мы прибавим, что русское и все вообще славянское племя выказало еще больше этой живучести и терпения, имея линию соприкосновения с мусульманским миром еще большую, чем народы европейские[33], находясь с ним в ближайшем соседстве, выдерживая первые удары татар и турок, ежедневно теряя в их пользу свой труд и работников. Нельзя не заметить и той еще разницы, что когда Россия, в XVIII веке, стала энергично наступать на Крым и Турцию, поднимая знамя освобождения христиан из басурманской неволи, то европейские государства для поддержки будто бы «политического равновесия» стали покровительствовать Турции и даже возбудили ее к войне против России за присоединение Крыма.

Но возвратимся еще раз к крымским набегам прежних веков, представим некоторые подробности их.

Из описания сих набегов у разных авторов, каковы Михалон Литвин, Боплан и другие, видно, что они имели характер разбоев в больших размерах: это не были военные походы в собственном смысле слова, предупреждаемые объявлением войны чрез своих или чужих послов. Напротив, так как они имели целью кражу людей и грабеж добычи, то предпринимались втихомолку, нечаянно, с обманом и хитростями: «царем басурманским есть обычай издавна инуды лук потянуть, а инуды стрелять», – выражается один из наших наблюдателей сих набегов, не раз мужественно бившийся с крымцами и в своих записках давший интересное описание некоторых набегов их[34]. Чтобы сделать набег на Польшу, крымский хан должен был спрашивать позволения у султана[35], быть может отчасти потому, что Польша платила более щедро и более исправно поминки; но такого позволения не требовалось относительно нападения на московскую украйну: Московское государство стояло, таким образом, как бы вне мусульманских законов. Свои нападения татары обыкновенно направляли мимо городов, осада которых долго бы стала их задерживать, что не входило в их план; да осада городов обыкновенно им и не удавалась[36]. Они нападали на сельский народ: «ночью старались обложить селение, раскладывали по всем его сторонам огонь, дабы никто из жителей не мог убежать; ранним утром начинали грабить и зажигать здания, убивать тех, кто оказывал сопротивление; всех прочих, мужчин и женщин с грудными детьми, забирали вместе с домашним скотом, за исключением свиней, которых сгоняли в сарай или другое огороженное место и сжигали»[37]. Летнею порой татары нередко хватали народ прямо на поле за работой: что некогда говорил Владимир Мономах о половцах, которые наезжали на киевских смердов, пашущих в поле, и убивали их, а жен и детей с домашним скотом угоняли в плен, то самое целые века продолжалось на Украйне при нападениях крымских татар[38]. В поход татары запасались большим количеством лошадей, чтобы лучше убежать в случае преследования и удобнее увезти, добычу: 80-тысячное войско татар, по словам Боплана, гнало с собой до 200 тысяч лошадей; лошади были нужны отчасти на пропитание самих татар, любимою пищей которых служила конина. Для ухода за лошадьми брались погонщики, которые хотя не были вооружены, но конечно помогали забирать, связывать и гнать пленный народ и скот; запасались также ремнями и веревками для связывания пленных, плетьми – для погонки их[39]. Малорусское народное предание сохранило память об одном способе, употреблявшемся татарами при захвате людей: «бывало – говорит оно – татарин навяжет людей за руки к жерди, да так и гонит»[40]; но случалось, что пленники порвут ремень (сирицю) или иным способом освободят свои руки, бросятся на татар и побьют их». Пленников татары забирали на обратном пути, чтобы не затрудняться движением вперед внутрь страны; в конце похода, при роздыхе, еще до возвращения в Крым происходила дележка людей и всякой добычи: десятая часть её, в том числе отборные пленники, назначалась хану; остальных делили меж собой мурзы и рядовые татары. «Самое жестокое сердце тронулось бы, – говорить Боплан, – при виде, как татары разлучают мужа с женой, мать с дочерью, без надежды когда-нибудь снова им увидеться; самый хладнокровный человек пришел бы в содрогание, слыша дикое веселье татар, плач и вой несчастных русских»[41]. Тут же происходила запродажа некоторой части полону друг другу и разные сделки на счет его, после чего одни пленники направлялись в Константинополь, другие в Анатолию, иные в Крым, куда возвращалось и все войско.

Продажа рабынь в Азии

Продажа рабынь в Азии. Художник О. Пилни

 

II

Положение русских пленников в Крыму, отныне большею частью невольников, было тяжелое. Не говоря о самом дурном содержании их пищею и питьем, одеждой и жилищем, их предавали изнурительным работам и истязаниям: по словам Михалона Литвина, более сильных невольников делали кастратами, иным резали ноздри и уши, клеймили на лбу и щеках; днем мучили на работе скованными, а ночью держали в темнице и т. д.[42]. Пусть названный автор любит употреблять слишком яркие краски; но несомненно, крымская неволя была действительно тяжела для русских пленных. Но еще тяжелее становилось их положение, когда они попадали на турецкие галеры пли каторги: прикованные цепями к скамейкам, они тяжелыми веслами приводили в движение галеру, вдоль которой расхаживал надзиратель, ключник галерский, нередко ренегат, или, как метко называет его народная дума, «недоверок христианский», ударами бича возбуждавший последние силы невольников[43]. Для галерного турецкого флота невольники составляли живую силу, заменявшую пар современных флотов... Вот почему русские пленники находили скорый сбыт из Крыма в Турцию: иначе Крым переполнился бы ими очень скоро.

Главный рынок невольников русских в Турции был Константинополь, где издавна, еще со времен киевской Руси Олега и Игоря, продавались русские рабы[44]. В турецкую пору, по словам греков, к Константинополю иногда приставали по три, по четыре корабля ежедневно, наполненные русскими невольниками; на торговых площадях города стояли священники и монахи, юноши и девицы, которых толпами отвозили в Египет на продажу[45]. В 1578 году венецианский посланннк Джованни Карраро доносил, что в Константинополе турки, евреи и христиане совсем не имеют наемной прислуги, а только рабов и рабынь, что потребность в рабах удовлетворяюсь преимущественно татары, которые ходят на охоту за людьми в области польскую и московскую, да в землю черкесов: захваченную добычу они приводят в Кафу, где она продается тамошним купцам, а за тем перевозится в Константинополь, в котором есть постоянно полный базар невольников, рядом с базарами всякого рода скота; сверх того бесчисленное множество пленников проводят мимо города в Анатолию, где их заставляют заниматься земледелием и другими работами в пользу турок[46]. В 1655 году цезарский [т. е. австрийского императора] посланник Аллегретти; бывший прежде послом испанского короля в Турции, а теперь находившийся в Москве, также говорил о множестве русских и поляков, продаваемых в Царьграде татарами; на это московские приставы отвечали ему между прочим, что ведь крымские татары берут много людей и из немецких государств, которых также продают в работы и на каторги[47]. Возражение отчасти справедливое.

Часть пленников и пленниц ежегодно посылалась из Крыма султану в виде некоторой дани ему; сверх того султан посылал в Крым подарки от себя, прося за них лишнего количества рабов. Иногда он настоятельно требовал присылки русских невольников на свои галеры, в виду особенных нужд: так в 1646 году султан Ибрагим, приказавши сделать сто новых каторг, послал к крымскому хану гонца с грамотой, чтобы тот шел немедленно на Московское и Польское государства набрать полону на новые его каторги; султан спешил тогда выручить свое войско, осажденное венецианцами на Крите[48]. Подобные требования султана были очень неприятны крымским татарам, видевшим в них, быть может, наиболее тяжелую сторону своей зависимости от Турции; иногда татары выказывали открытое неповиновение своим ханам, если те намеревались исполнять требования из Константинополя на счет пленников слишком с большими усердием: ибо в таком случае производился набор пленниками с частных лиц, интерес коих был в том, чтобы получить за раба выкуп или продажную цену[49]. В этом отношении любопытны крымские происшествия 1666 года, как о них рассказывали в Малороссии и в Москве наши выходцы из крымской неволи. В этот год султан решил прислать в Крым нового хана; заслыша о его приближении, прежний хан с Калгой и Нурредином, с преданными татарами числом до 25-ти тысяч, ушел через Перекоп в область Запорожскую, захватив с собой и знатного пленника, боярина В. Б. Шереметьева. Вслед за тем прибыл новый крымский хан, который поспешил отплатить султану за его благодеяние, – начал набирать ему в Крыму пленников, хотел набрать их 20 тысяч. Но это намерение его произвело открытый бунт среди татар: они не давали пленников, грозили свергнуть самого хана; дело кончилось тем, что новый хан бежал сначала в Кафу, а потом в Константинополь. По показанию другого выходца, хан начал требовать в свою казну особого сбора, именно по десяти коп с каждого пленника; но орда грозила убить его за такой новый налог[50]. И позже Крым волновался вопросом на счет пленников: ханы смотрели на них) как на свою собственность, или по крайней мере как на казенную собственность; татары же утверждали, что хан не волен отбирать у них ясырь: сто им дано за службу, за кровь и за смерть: кто что возьмет на войне, тем он и живет»[51].

Но и сверх продажи невольников в Турцию, сверх посылки их султану, в Крыму в любое время не было в них недостатка. Купцы разных народностей занимались там невольничьей торговлей, как то: евреи, армяне, турки и греки. Главными невольничьими рынками были Кафа, Карасубазар, Евпатория и Бахчисарай, особенно же первый из названных городов, по выражению Михалона Литвина, «не город, а пучина поглощающая нашу кровь». Корабли, приходящие из Азии с разными товарами, отходят из Крыма нагруженные рабами, замечает тот же автор.

Кафа в Крыму

Укрепления Кафы

 

Так как невольники представляли ходкий товар, во всякое время удобный для внешнего сбыта, то естественно, что и внутри Крыма они шли в оборот для разнообразные сделок: «все крымские рынки знамениты только этим товаром, который у татар всегда под руками и для продажи, и для залога, и для подарков, как будто люди нашей породы были у них всего на задворьях». Далее Михалон вдается в подробности на счет аукциона, с которого рабы продавались скованными по десятку за шеи, причем будто бы продавцы выхваляли польских пленных пред московскими, – потому что московское племя считается-де у них дешевым, как коварное и обманчивое, – о перепродаже их отдаленным народам: сарацинам, сирийцам и пр. Речь, которую автор влагает в уста одного пленника, имеющего отъехать за море, хотя отзывается некоторою искусственностью, не лишена однако горькой правды и энергии выражения[52].

Некоторая, конечно, меньшая часть русских невольников навсегда оставалась в Крыму в услужении у своих хозяев, не будучи проданной за море и не отпущенной на выкуп. Разные источники говорят, что крымские татары, при всем их хищническом образе жизни и отвращении к законному труду, не вовсе пренебрегали земледелием и некоторыми промыслами, употребляя на обработку земли пленных русских, поляков, венгерцев и молдаван. Все купцы и ремесленники, находящиеся в Крыму, по словам Броневского, были также либо христианские невольники, либо турки, армяне, евреи, пятигорские черкесы и цыгане. Простые невольники несли всякую хозяйственную службу, рыли колодцы, добывали соль, собирали в степи навоз; невольницы, судя по народным о них песням, несли более легкие домашние работы: пряли шерсть и лен, пасли дворовую птицу, ухаживали за детьми и т. п.[53]. Некоторые, вероятно, более знатные по происхождению пленники, оставаясь в Крыму продолжительное время, получали, кажется, земельные наделы: так можно думать на основании слов Броневского, который говорит, что хан ежегодно взимал от знатнейших военнопленных по три золотых монеты, от менее знатных – по одному талеру и десятую часть их дохода[54]. Да и простые русские пленники садились на землю и так привыкали к ней, что наконец отлагали заботу о возвращении на родину; вероятно, это были те пленники по преимуществу, которые получили некоторое облегчение неволи, или почти полное от неё освобождение после известного срока: Герберштейн говорит, что проданные в рабство, по истечении шести лет, становятся свободными, хотя не смеют уйти из страны; Михалон Литвин также сообщает,что рабов, приобретенных войною или куплей, татары не держать в рабстве дольше семи лет; по словам Дж. Карраро, константинопольские христиане также отпускали своих рабов на свободу по истечении семи лет, если только раньше они не делались жертвой чумы, постоянно свирепствовавшей в Константинополе[55].Так или иначе, кто бы ни были эти оседлые пленники, относительно их мы имеем указания, что они иногда вполне обживались в Крыму, вполне свыкались со своим положением. В летописи Самуила Велички под 1675 годом находим любопытный рассказ о вторжении запорожского кошевого Серко в Крым. Знаменитый воин вывел на этот раз до семи тысяч пленных христиан, но, как видно, не все из них охотно последовали за ним, потому что когда Серко, заметя такое настроение их, начал их испытывать, предлагая на их волю или воротиться в Крым, или с ним оставаться, то действительно три тысячи христиан и тумов, от христиан в Крыму родившихся[56], пожелали вернуться обратно: они говорили, что в Крыму они имеют оседлость и имущество, а потому лучше желают вернуться туда, чем быть на Руси, ничего не имея. Однако они не успели воротиться: ибо когда пустились было в дорогу, суровый Серко приказал своим запорожцам догнать их и перебить всех до последнего... Затем лично убедясь в исполнении приказа, Серко промолвил над их трупами следующие слова: «простите нас, братья, да лучше спите здесь до страшного суда Господня, чем было вам между басурманами размножаться на наши головы христианские, молодецкие, да на свою вечную погибель, без крещения»[57]. Несомненно, что примеры подобной натурализации русских пленников в Крыму были нередки; если не с первого разу, то во втором, третьем поколении многие из них забывали веру и язык отцов, а с принятием мусульманства, вероятно, приравнивались к остальной массе татар. Во всяком случае, обращение в мусульманство облегчало судьбу пленных, если не тотчас делало их свободными. Доминиканский монах Жан де Люк, бывший в Крыму в первой половине XVII-го века, говорит в описании своего путешествия, что татары стараются принудить своих рабов принять магометанство, обещая под этим условием свободу, чем некоторых и совращают[58]. Впрочем, особой ревности к обращению невольников в магометанство не заметно у крымских татар. Многие из пленных христиан, живших в городах крымских, имели некоторую свободу вероисповедания, тем более, что следы христианства никогда не были окончательно сглажены в Крыму, где не переставали жить греки, генуэзцы и другие христиане. С другой стороны, вновь прибывавшие из Руси пленники значительно усиливали христианский элемент в Крыму и Турции, поддерживали христианские святыни, сберегали остатки церквей, икон, мощи святых и пр. Некоторые христианские святыни, как например, древняя икона Богоматери в Бахчисарае, пользовались почитанием самых мусульман[59]. Временно проживавшие в Крыму московские и польские послы и разные христиане из приезжих содействовали той же цели поддержки христианства[60]. Но надо также признаться, что бывали случаи добровольная обращения в мусульманство русских людей в Крыму. Так, человек боярина В. Б. Шереметева добровольно обасурманился, чтобы стать толмачом при ханском дворе[61]. По показанию бывшего крымского пленника, Ивана Глистина, данному им в Москве, в 1689 году, в ханском войске было несколько наших изменников, которые за год пред тем бежали с Дону и обасурманились: быть может, часть вины за неуспешность крымских походов кн. Голицына лежит именно на этих русских изменниках. И когда Голицын, во второй свой поход, стал договариваться о выдаче всех наших пленных, то получил ответ, что хан не может освободить их, тем более, что многие из них обасурманились, «и оттого им стало сытно»[62]. Проверить такой ответ было трудно, но предлог был очень благовидный, возразить против которого было нечего: да и в самом деле отступникам могло быть «сытно», особенно на первое время... Наконец, в Крыму находили себе временное пристанище такие проходимцы, как Болотников, взятый в плен татарами, затем проданный в Константинополь, там выкупленный немцами, после проживавший в Венеции и наконец воротившийся домой, чтобы сыграть свою темную роль в событиях Смутного времени[63], или как казак Вергуненок, игравший роль московского царевича: с Дону он попал в плен к татарам, которые продали его в Кафу к одному еврею; тут казак назвался царевичем, хозяин и другие русские пленники поверили ему, стали почитать его, носили ему пить и есть; но скоро о самозванце узнал сам хан, приказавший перевести его в Старый Крым и крепко там стеречь; после самозванец был переслан в Константинополь, где и посажен в заключение[64]. Так разнообразны были элементы русские в Крыму! Можно сказать, что он во всякое время был на половину русскою землей, политой русской кровью и потом, ареной деятельности для разных подозрительных людей, а иногда таких лиц, как Богдан Хмельницкий, восставший против Польши, с помощью крымского хана.

Торговля невольницами в мусульманских странах

Торговля невольницами в мусульманских странах. Художник О. Пилни

 

Что касается пленниц, то некоторые из них достигали важного положения: красивейшие, принимая мусульманство, становились женами и госпожами дома. Не говоря о таких пленницах, которые бывали женами султанов и ханов[65], обратим внимание на то, что говорит Михалон вообще о пленницах славянского происхождения среди восточных жителей: «все они, т. е. восточные жители, с жадностью ищут себе в жены пленниц; у нынешнего турецкого султана любимая его супруга, мать его первенца и наследника, похищена из нашей земли; перекопский хан Саип-Гирей родился от христианки и женат на христианке; все министры этих тиранов, евнуха, секретари и прочие чиновники, их особое войско, называемое янычары, – все происходят от нашей крови»[66]. Если не все, а даже часть высшего класса в Турции и Крыму происходила от женщин славянского племени, то и в таком случае мы должны признать великую важность христианского женского элемента в Турции, этом хищном, во всех отношениях чужеядном царстве; через этот женский элемент мусульманство количественно и качественно усиливалось, так как ренегатки вливали в него свежую кровь и вносили ревностный дух. Народные песни великорусские и малорусские в живых чертах изображают тип пленницы и её судьбу, Вспомним для примера богуславскую поповну Марусю, которая обасурманилась, стала женою паши, но еще не до конца заглушила в себе чувства, внедренные родиной. В день христианской пасхи она освободила из тюрьмы, тайно от мужа, нескольких несчастных земляков своих, – случай, по всей вероятности, взятый в песню из действительности. Сама она уже не хотела освобождения и просила казаков, ею отпущенных, заехать в город Богуслав к её отцу, сказать ему, чтобы он не заботился об её выкупе:

 

Бо вже я потурчилась,
Побусурменилась,
Для роскоши турецкой,
Для лакомства несчастного...

 

Вообще все невольницкие думы, сверх чисто художественных своих достоинств, представляют важный исторический источник для познания быта невольников в Крыму и Турции. Их превратная судьба и разнообразные приключения в плену и на каторге; их задушевные чувства и желания, ненависть к земле турецкой, вере басурманской, разлуке христианской; их встречи в плену радостные и вместе печальные; их молитвы о возвращении на родину, в мир крещеный, на ясны зори, на тихи воды, – все это выражено в думах необыкновенно сильно и правдиво. И пусть нелегко было положение крестьян в Московском государстве, а особенно в Польском; пусть говорят, что польские крестьяне (т. е. русский народ) мучились у своих господ как в чистилище, что у дурных помещиков они находились в положений худшем, чем невольники на каторге[67]; пусть наконец иные невольники вполне свыкались со своим положением, а иные, не стерпя его тяжести и «для лакомства несчастного», принимали басурманство. При всем том, однако, народная дума вполне верно выразила глубокое, идеальное чувство невольников, давая понять, что родина оставалась для них вожделенною землей, о которой они плакали с не меньшей горестью, чем евреи об Иерусалиме на реках вавилонских, по удачному выражению одного малорусского этнографа...[68]

Торговля рабынями, захваченными в татарском набеге

Торговля рабынями, захваченными в татарском набеге

 

Что же делала родина для их освобождения?

 

III

Главное, почти единственное надежное средство к освобождению попавших в плен невольников был выкуп их или государством, или частными лицами. Так как набеги крымских татар были больше разбойническим промыслом, нежели войною в точном смысле слова, то с трудом могла быть речь о выдаче пленных без выкупа или о размене их масса на массу в том случае, когда татары теряли в плен своих: они были не военнопленные, а украденная добыча, которую следовало выкупать деньгами. Если иногда крымские ханы готовы были стать на государственную точку зрения относительно пленных, т. е. отпустить их без выкупа или в обмен на своих пленных, то подданные их сопротивлялись им, говорили, что для них нет прибыли в размене, что для них прибыльнее отпускать пленных с посланниками, чтобы брать за них окуп в Москве[69].

Выкуп имел разные формы, совершался на основании различных сделок. Или пленник сам вступал в договор со своим хозяином, – и такой договор мог иметь место тотчас после взятия в плен, еще до увода в Крым; или его выкупали родственники, отправлявшиеся в Крым и там отыскивавшие его в каком-нибудь городе или ауле[70]; или выкуп делали сначала купцы греческие, армянские, татарские и другие, которые потом привозили выкупленного в Москву и там получали свою плату из казны, либо с родственников и знакомых его; или же дело выкупа брало на себя государство, в лице своих послов в Крым, которые договаривались там о размере выкупной платы, о сроке и месте выдачи пленных, а иногда тут же выкупали некоторое количество их на сумму, даваемую им в распоряжение государством. Эта последняя форма выкупа чрез послов была обыкновенною, что и понятно: у государства гораздо больше средств и авторитета для совершения сего дела, чем у частных лиц.

В. Верещагин. Продажа ребенка-невольника в Крыму

В. Верещагин. Продажа ребенка-невольника

 

Бывший два раза послом в Крыму и хорошо знавший порядок выкупа пленных, M. Броневский в своем донесении объясняете, как нелегко было выкупиться самому пленнику без посторонней помощи, особенно – сильной помощи посла. По его словам, нередко бывали такие случаи, что пленник не стерпя тяжести неволи, а иногда по легкомыслию или тщеславию, наговорить о себе, что он де человек знатный, имеющий богатых родственников, которые могут представить за него выкуп больше обыкновенной рыночной цены раба; но хозяин начинает оттого содержать его еще строже, как дорогого раба, и нетерпеливо поджидать приезда посла от его государства. Завидя посла, татарин выезжает вперед со своим узником и начинает требовать обещанного ему выкупа; но посол дает вид, что он равнодушен к судьбе земляка или замечает вслух, что он незнатного происхождения, небогат и не может дать за себя большого выкупа. Тогда татарин уезжает обратно со своим пленником, а посол между тем употребляет другой способ к выкупу: он обращается к местным купцам, особенно к евреям, которые на полученные от посла деньги покупали пленника, как бы на свой счет, за цену меньшую, чем та, какую спрашивали с посла: ибо пленник являлся пренебреженным со стороны посла. Таким образом евреи и другие купцы за полученный от посла подарок сбивали цену на пленников; те же купцы наддачею цены на них могли оказать важные затруднения как пленному, так и самому послу. Впрочем, по словам Броневского, татары предпочитали иметь дело с послом, нежели с купцами. Если посол не выкупал невольника, хозяин-татарин приказывал последнему писать письма к родным, – и те действительно приезжали иногда сами выкупать своего родича[71]. Само собою разумеется, что хозяин-татарин во всякое время мог продать своего узника за море или местным купцам для перепродажи, или же оставить его навсегда у себя в услужении, если не нуждался в продаже: потому что крымские татары не считали для себя обязательным отдавать пленников на выкуп вообще, или их соотечественникам в частности. При таких условиях, московским и польским послам в Крыму надобно было много уменья и изворотливости, чтобы вовремя и с выгодой сделать выкуп своих соотечественников.

В Московском государстве выкуп пленных является правильно организованным приблизительно с половины XVI-го века. Молодой, ревностный к устройству земли, царь Иван Васильевич предложил на обсуждение Стоглавому собору вопрос о выкупе пленных и обеспечении их по возвращении из плена[72]. Собор приговорил, что пленники в Царьграде, Крыму, Кафе, Казани, Астрахани и во всех дальних ордах должны быть выкупаемы царскими послами из царевой казны; что пленники, привозимые в Москву на окуп греками, армянами, турками и иными гостями, должны выкупаться также на казенный счет и ни в каком случае не должны выпускаться обратно из Москвы без выкупа, как это до сих пор случалось; что сумма, потребная на выкуп, должна быть раскинута на сохи по всей земле: ибо выкуп есть дело общее земское и общая христианская милостыня[73]. Таково было постановление митрополита Макария и прочих отцов собора, одно из самых важных его постановлений, сделанных по почину царя и им утвержденных. Правда, митрополит Иоасаф, предшественник Макария, в то время проживавший в Троицком Сергиевом монастыре, выразил особое мнение на счет полоняничного сбора: когда деяния и постановления собора были присланы ему на просмотр, то он заметил, что сумму на выкуп пленных было бы справедливее брать из казны митрополита, владык и монастырей, а не раскладывать ее на сохи, так как крестьяне и без того уже несут большое тягло. Но это мнение не получило силы и не изменило соборного решения, хотя все замечания митрополита Иоасафа присоединены к Стоглаву в виде особой главы[74]. Итак, полоняничный сбор первоначально был посошным, т. е. падал на землю, в том числе, конечно, и на церковную, бывшую во владении митрополита, владык и монастырей. Уложение царя Алексея Михайловича делает дальнейший, более последовательный шаг в законодательстве о пленных: с того времени полоняничный сбор становится подворным и для всех обязательным[75]. Уложение определяет и количество окупа, даваемого от казны в помощь пленникам, притом в довольно значительных размерах, – именно: за пленного дворянина давалось по 20-ти рублей с каждых ста четвертей его поместной земли, за московского стрельца – по 40-ка рублей, за украинского стрельца и казака по 25-ти рублей, за посадского человека – 20 рублей, за пашенного крестьянина и боярского человека по 15-ти рублей. Впрочем, относительно дворян, взятых в плен не на войне и не в. посылке, Уложение определяет гораздо меньшую сумму окупа, именно 5 рублей со ста четвертей поместной земли[76]. Еще ранее того правительство объявляло, что те дворяне и дети боярские с женами и детьми, которые по извещению воеводы не приедут в осаду, т. е. не соберутся заблаговременно из уезда в город и будут захвачены в плен татарами, вовсе будут лишены помощи от казны на выкуп, а должны будут выкупаться на собственный счет[77]. Конечно, на эти цифры Уложения нельзя смотреть как на точную норму, ни даже как на средний размер выкупной платы, – ибо эта плата колебалась в разное время по разным причинам, и никак не могла быть вперед определена, как нечто обязательное для Крыма и Турции. По нашему мнению, на эти цифры надо смотреть именно как на размер пособия от казны, на которое имели право рассчитывать освободившиеся на свой счет пленники или родственники, выкупившие их из неволи, причем действительная-то выкупная плата могла быть и больше, и меньше казенного пособия. Вероятнее, однако, что она бывала обыкновенно больше установленного пособия. Само собою разумеется, что знатные пленники выкупались из Крыма гораздо большею ценой: так например, царь Иван Васильевич в 1577 году заплатил за своего любимца Василия Грязного, попавшего в крымский плен при разъезде в степи, две тысячи рублей выкупа; но при этом не оставил заметить ему в письме: «мы для приближенья твоего тысячи две рублев дадим, а доселева такие как ты по пятидесяти рублев бывали...»[78]. Еще дороже и с гораздо большими заботами обошелся царю Алексею Михайловичу выкуп его боярина В. Б. Шереметева, взятого в плен татарами под Чудновым (в октябре 1660 года); выкуп боярина затрудняли, между прочим, другие русские пленники, которые, по словам Шереметева, внушали татарам, что если он будет отпущен, то после ни размена, ни окупа за остальных пленных не будет. За молодого князя Ромодановского, разделявшего судьбу Шереметева, татары запрашивали 80 тысяч ефимков, да пленных татар шестьдесят человек; но Ромодановский сердился и решительно отвечал татарам, что больше десяти тысяч за него не будет дано[79]. Приведем еще несколько указаний на выкупную цену русских пленников в XVII веке. В 1642 году посланники Милославский и Лазаревский, отправляясь в Константинополь, получили казну, между прочим, на выкуп пленных: в наказе им говорилось, чтобы цену давать смотря по тамошнему, дабы даром никому не дать: за дворян и детей боярских давать от 20 – 50 рублей за человека, а за мелких людей от 10 – 20 рублей, т. е. за стрельцов, казаков и черных людей[80]. Эти цифры оказываются несколько ниже уставленных впоследствии в Уложении; но они, очевидно, только приблизительные, проектировавшиеся в Москве; действительная цена пленникам на месте могла быть иная, т. е. и больше, и меньше проектированной; притом много стоили издержки за провоз выкупленных людей от Царьграда до Москвы. В 1674 году к киевскому воеводе князю Трубецкому приехал греческий купец Дмитрий Иванов и объявил, что он, по совету своего соплеменника, киевского купца, выкупил на свой счет в Царьграде тридцать четыре человека пленников, мужчин и женщин, за сумму 8.280 ефимков,т. е. средним числом свыше 240 ефимков за человека; это были большею частью служилые люди: рейтары, драгуны, стрельцы и казаки. Показанная цена, если только верно показывал ее грек, гораздо выше определенного в Уложении пособия; очевидно, что недостающую сверх уставленной Уложением сумму купец должен был выбирать на самих освободившихся или родственниках их[81].

Местом сбора полоняничных денег был Посольский приказ, по крайней мере, во время службы в нем подьячего Котошихина; сумма же полоняничных денег, по его словам, простиралась до ста пятидесяти тысяч рублей ежегодно[82]. Эта сумма полоняничного сбора возбуждает сомнение некоторых исследователей; они находят, что ее трудно согласить с количеством дворов и народонаселения в Московском государстве; остановимся некоторое время на этом вопросе.

По Уложению определено собирать полоняничные деньги в следующих размерах: с посадских людей, с ямщиков и всяких городских жителей, а также с крестьян патриарших, архиерейских и монастырских по восьми денег с двора; это был весьма значительный класс плательщиков полоняничного сбора и с наивысшим окладом. С крестьян государевых, дворцовых и черных и с помещичьих крестьян бралось по четыре деньги с двора; это был самый обширный класс плательщиков, хотя с окладом наполовину меньшим против первого класса. Наконец, со служилых людей: стрельцов, казаков, пушкарей, затинщиков и воротников, с казенных плотников и кузнецов взималось по две деньги с двора; это был класс плательщиков, незначительный по числу и по окладу. Можно полагать, – рассчитывает г. Лохвицкий – что средним числом платилось на окуп пленным по пяти денег с двора: в таком случае выйдет, что в царствование Алексея Михайловича Россия имела 6 миллионов дворов или 30 миллионов жителей, за исключением дворянства, духовенства, инородцев и пр., что, очевидно, неправдоподобно[83]. Нет нужды, однако, делать такого вывода, да и самый способ такого расчета нельзя признать правильным. Во-первых, нельзя согласиться с выводом средней цифры по пяти денег с двора: ибо первые два класса плательщиков, самых многочисленных и с наивысшим окладом, т. е. все посадские и все крестьяне платили, как было сказано, одни 8 денег, а другие – 4 деньги; следовательно, средняя цифра скорее будет шесть, чем пять денег с двора. Во-вторых, мы не видим оснований, почему следует полагать, что в шести миллионах дворов жило тридцать миллионов народу, т. е средним числом по пяти человек во дворе, когда источники говорят иное, указывают гораздо меньшие по числу душ дворы. Вот для примера несколько строк из описи городов 1667 года: «город Тотьма, на посаде 215 дворов, людей в них 296. В уезде 2098 дворов, людей в них 3725; дворов половничьих 36 людей в них 51. Денег данных и оброчных 1495 рублей, полоняничных 68 рублей, таможенных и кружечных 2350 рублей. Город Вязьма, на посаде 379 дворов, людей в них 400. В уезде крестьянских и бобыльских 1542 двора, людей в них 1563. Данных и оброчных 93 рубля, полоняничных 30, таможенных и кружечных 1196 рублей. Город Клин, на посаде 25 дворов и в них столько же людей. В уезде 615 дворов. Данных, оброчных и полоняничных 2 рубля, с уезду полоняничных 12 рублей, с кружечного двора 228 рублей»[84]. В-третьих, весьма вероятно, что большие монастыри и богатые частный лица не ограничивались платою полоняничных денег в установленном размере, а жертвовали больше чем казенную сумму на такое доброе дело, как выкуп христиан из басурманской неволи. Во всяком случае, по нашему мнению, нет оснований заподазривать цифру полоняничного сбора у Котошихина и считать ее «невероятно большою», тем больше, что Котошихин, обстоятельный и добросовестный писатель, приведя цифру полоняничного сбора, замечает, что «окроме выкупу тех денег не дают ни в какие расходы»; эта оговорка может служить косвенным подтверждением правильности цифры полоняничной суммы, у него показываемой.

Выходит таким образом, что полоняничный сбор, ежегодно отправляемый в Крым и Турцию на выкуп русских пленных, значительно превышал сумму поминок, в тот же Крым посылаемых («а будет тех поминков на год больши 20.000 рублев»), а вместе с ними составлял очень значительную каждогодную дачу в пользу Крыма от Московского государства, хотя, конечно, не каждый год одинаково большую[85].

Впрочем, организация государственного выкупа пленных, раскладка полоняничного сбора, размеры его и действительного отпуска в Крым каждогодно – предмет большой и сложный, заслуживающий особого внимательного исследования; в настоящем очерке мы касаемся его только мимоходом.

Русская засечная черта

Русская засечная черта. Южный рубеж. Художник Макс Пресняков, 2010

 

В заключение скажем несколько слов о других способах освобождения пленников из крымской и турецкой неволи.

Как ни трудно, как ни опасно было со стороны пленников отважиться на побег из плена, бывали, однако, нередкие случаи, что они решались на побег и благополучно его совершали. Выходцы являлись к воеводе ближайшего города, обыкновенно в Киев, и передавали различные вести о положении дел в Крыму и Турции, о намерениях тамошнего правительства, о настроении умов среди подвластных христиан, о расположены войск и т. п. Выслушав эти вести, воевода со своею отпиской отправлял выходцев в Москву, где они подтверждали свои показания и затем получали награду за полонное терпение и доставку вестей, вероятно, в размере, определенном в Уложении на пособие пленным. Такие выходцы, бывшие пленники конотопские и чудновские, а иногда еще более раннего времени, не раз приходили в Киев к воеводе князю Трубецкому в семидесятых годах XVII века и рассказывали ему историю своего плена, иногда долговременного и многотрудного, исполненного разнообразных приключений. Так, в 1674 году в Киев пришли шестеро выходцев: один из них родом из Полтавы, Дмитрий Алексеев, – имя это должна сохранить история – был захвачен татарами в лесу под Полтавой, назад тому тридцать семь лет, тотчас был продан туркам на каторгу и все последующее время провел на каторге, – пример продолжительности жизни невольника на галере, в высшей степени замечательный! Другие его товарищи воротились домой кто чрез Молдавию и Польшу, кто чрез Венецию и европейские земли[86]. Очень любопытное известие о подобных пленниках, бежавших из турецкой неволи и потом скитавшихся в Венеции и разных странах европейских, иногда попадавших что называется из огня да в полымя, находим в статейном списке стольника Чемоданова, бывшего посланником в Венецию в 1657 году вместе с дьяком Посниковым; в бытность их там, к ним пришли однажды больше пятидесяти человек «турских полоняников русских людей» – пришли просить милостыни и с вестями, что в Царьграде и во всей турецкой земле «От Великого Государя, Его Царского Величества, турский царь и все паши страшны и остерегаются вельми государевых ратных людей со всех сторон; а которыми-де государствы они полоненики шли из полону, и в тех во всех государствах его государское имя прославляют; а иные-де наша братья полоненики пошли розными государствы к Москве» и т. д.[87] Так-то православная вера, да надежда на Великого Государя, Его Царское Величество, поддерживали дух невольников в их тяжелой судьбе, давали им силы достигать до любезной родины из далеких концов Европы и Азии.

Весьма важные услуги делу освобождения пленников оказало казачество. Мимо государства, часто вопреки приказаниям правительства московского и польского, казаки вели войну с крымскими татарами и турками; цель этой войны была не только в том, чтобы добыть зипунов, но и в том еще, чтобы освободить своих единоверцев из басурманской неволи. В борьбе с басурманством – значение казачества и существенная заслуга его пред государством; этою борьбой оно искупило свои грехи пред ним. Беспрестанная война, мелкая и крупная, казаков с татарами и. турками кипела в степи, на море, в устьях черноморских и азовских рек, где турки поставили укрепления, чтобы запереть казакам выход в море; однако Азов неоднократно был осаждаем и разрушаем донскими казаками в XVI и XVII веках, несмотря на его сильные укрепления и неоднократные походы турок в помощь ему. Равным образом передки были походы в Крым казаков донских, запорожских и украинских: вспомним для примера поход гетмана Конашевича-Сагайдачного в 1606 году, когда он взял Кафу, погромил 14 тысяч мусульман, перетопил и сжег турецкие каторги и освободил многих христианских пленников[88]. Кошевой Серко делал туда неоднократные впадения; из описания похода его 1675 года видно, что запорожцы его очень хорошо знали дороги и всю топографию Крыма; в упомянутом году они ворвались в Крым не через перекопский перешеек, а чрез Сиваш, притом так нечаянно, что хан с двором едва успел убежать в горы; казаки опустошили окрестности Евпатории, Карасубазара, Бахчисарая, захватили тринадцать тысяч пленных татар и христиан, затем тою же дорогой воротились в Сечь.

Казаки Сагайдачного берут Кафу

Казаки гетмана Сагайдачного берут крымскую Кафу

 

Выше было сказано о судьбе тех пленных, которые хотели было вернуться в Крым; остальные христианские пленники были отпущены в Малороссию; одна часть татарских ясырей была отправлена в Москву, другая – к гетману Самойловичу, а третья числом до четырех тысяч удержана в Сечи до выкупа[89]. Доступ в Крымские города с моря был для казаков не более труден: так в 1657 году донские казаки обогнули Крым и вошли внутрь его чрез устье Альмы; в 1659 году они же делали высадки под Кафой, Керчью, Балаклавой, углублялись внутрь полуострова верст на пятьдесят, взяли пленных татар две тысячи, освободили своих полтораста человек[90]. Вообще при всех нападениях казаки старались захватить побольше басурманского ясырю, который мог пригодиться в обмен за своих, или же доставить за себя выкуп, причем – замечает Боплан – они также брали детей, которых потом употребляли в домах для прислуживанья. В самом деле: обычай держать для услуг в доме турченков, татарченков, арапченков и т. п. был, вероятно, очень давним в Польше и России. Старых же пленников мусульманских, по словам Боплана, казаки не брали, разве только богатых, за которых надеялись получить хороший выкуп[91]. В первую половину XVII века казаки вообще вели энергичную наступательную борьбу с Крымом и Турцией, переплывали даже Черное море, громили берега азиатской и европейской Турции, угрожая самому султану в Царьграде[92]. Во вторую половину того же века положение дел в Малороссии изменилось далеко не в её выгоде; теперь наоборот начинается стремительное наступление татар и турок. Но это было почти последнее их наступление; усилившееся могущество Московского государства, обратившегося в Российскую Империю, положило конец борьбе с Польшей, после чего и Крым легко был присоединен к империи; вместе с тем был положен конец русскому невольничеству в нем[93].

 

Да будет же благословенна память Петра и Екатерины Великих, поднявших государственную мощь России и окончательно свергнувших татарское иго! Да не забудутся и страдания многочисленных, безвестных и безымянных полоняников русских в тяжкой басурманской неволе!

 

М. Бережков

 



[1] Собрание путешествий к татарам, перев. Д. Языкова, Спб. 1825, стр. 184 – 185. Итак, южная Русь была переписана раньше, чем северная. Перепись и соединенный с нею набор людей длились несколько лет, судя по тому, что летописи говорят о производстве переписи в северо-восточной Руси под разными годами: тем тяжелее для населения. – О десятине со всех покоренных народов говорит Плано Карпини, стр. 182 – 183. Сравн. летопись по Лавр, списку, изд. 2-е Археогр. Комиссии, стр. 487.

[2] Плано Карпини, стр. 55; 193 – 197. Жизнь и деяния великого Тамерлана, сочинение и дневник Клавихо,перев. и комментарии гг. Срезневских в Сборнике отд. русского языка и словесн. Акад. Наук, т. XXVIII, № 1, стр. 327. Срав. записки

[2] Плано Карпини, стр. 55; 193 – 197. Жизнь и деяния великого Тамерлана, сочинение и дневник Клавихо,перев. и комментарии гг. Срезневских в Сборнике отд. русского языка и словесн. Акад. Наук, т. XXVIII, № 1, стр. 327. Срав. записки Барбаро,перев. Семенова, в Библиотеке иностранных писателей о России I, стр. 31.

[3] Например, летоп. по Лаврент. Списку, стр. 498. Летопись по Ипатск. Списку, стр. 585; 588 – 589 (также 2 изд. Арх. Ком.). Ср. Плано Карпини, стр. 184. Между повинностями ханские ярлыки упоминают «войну»: см. тексты ярлыков у Григорьева,О достоверности ханских ярлыков, стр. 115. О русском народе в татарских кочевьях и в войске срав. в Истории России Д. И. Иловайского, ч. 2, стр. 394 – 404.

[4] Записки о Московии, перев. Анонимова, Спб. 1866, стр. 155.

[5] О польской и литовской шляхте XVI-го века весьма любопытны замечания кн. Курбского, лично и близко знавшего ее: комическое изображение шляхтичей, храбрых дома за вином и трусливых пред татарами, на глазах их забиравшими народ, отзывается у Курбского жизненною правдой: Оказания, изд. 2, стр. 65 – 68.

[6] Соловьев, Ист. России, т. X, 280 (2 изд.) и XIII, 268.

[7] Крижанич. О Промысле, Москва, 1860, стр. 9 – 10.

[8] Латинский текст с русским переводом Шестакова в «Архиве истор. юрид. сведений Калачева» кн. 2, половина вторая, под заглавием: Извлечения из сочинения Михалона Литвина. Оно было сокращено уже первым его издателем, Грассером, но не везде понятно сокращено. Автор бывал в Крыму, как видно из его собственных слов на стр. 9 и 25. Название «Михалон Литвин» не есть ли псевдоним публициста? – Приведенное место на стр. 21.

[9] Карамзин, История государства Российского. X, 84 (изд. 5-е).

[10] Записки о Московии, стр. 144. Срав. замеч. Соловьева V, 338 (изд. 4-е).

[11] Карамзин VII, 98.

[12] Карамзин IX, 107 – 108 и примеч. 356, где показание Флетчера о 800 тысячах погибших в пожаре Москвы, без сомнения весьма преувеличенное, отзывающееся, на наш взгляд, просто повторением цифры Герберштейна о потере пленных в 1521 году, вследствие или смешения двух набегов, или подражания Герберштейну, Срав. замеч. Соловьева VI, 298. Вообще Флетчер и в главе о татарах многое преувеличивает: он например говорит не раз о ежегодных нападениях татар на Московское государство; но это замечание требует проверки по русским источникам. Притом вопрос, как понимать эти набеги; иное дело набег большего отряда иди целой орды, а иное – вторжение какой-нибудь грабительской шайки. Мы пользовались Флетчером во французском переводе: La Russie au XVI-e siècle, par Fletcher. Leipzig et Paris, 1864, avec une introduction par Ch. Bouzet. О ежегодных нападениях татар говор, на стр. 42, 45 и 50, ч. II.

[13] Карамзин VIII, пр. 82; VIII, 39.

[14] Карамзин IX, 119. Солов. VI, 297; 301. Флетчер говорит о 200 тысячах ханского войска: II, 42; 45.

[15] Извлечение из сочинения Михалона, стр. 9. – Описание Крыма Мартина Броневского, перев. с латинского Шершеневича в Записках Одесского Общества Истории и Древностей, т. VI, стр. 364.

[16] То есть из тех, которые посылались на разъезды для грабежа и добычи.

[17] Beschreibung der Ukraine, der Krim und deren Einwohner, Breslau, 1780, S. 62 – 68. Общее число пленников в каждом большом набеге Боплан определяет не меньше, как в 50 тысяч; в другом месте он говорить о 50 – 60 тысячах народу за раз уводимого татарами; стр. 47.

[18] Об устройстве станичной и сторожевой службы при Грозном см. у Соловьева,VII, 22 – 27 и у Беляева в Чтен. Общ. Ист. и Древн. Росс. 1846, № 4.

[19] Соловьёв, IX, 202 (изд. 3-е).

[20] Там же, X, 120 – 129 (изд. 2-е).

[21] Там же, XII, 180 (изд. 2-е).

[22] Акты, относ. к истории Южн. и Запад. России, V, № 103.

[23] Соловьёв XI, 59-60, 104 – 109 (изд. 2-е). Около пяти тысяч пленных, взятых у Конотопа, были перерезаны, по предварительному уговору Выговского с ханом.

[24] Там же, XI, 126.

[25] Устрялов, Ист. царств. Петра Великого. I, 214.

[26] Там же, III. 280.

[27] Соловьёв, XX, 130 (конференция в Немирове с австрийскими и турецкими уполномоченными 1737 года).

[28] Записки барона Тотта о татарском набеге 1769 г. на Новую Сербию в «Киевск. Старине» 1883, сент. окт. Срав, о количестве пленных у Соловьева XXVIII, 19, где оно определяется в 1800 человек; но, по словам консула, около двух тысяч досталось одному хану, как десятая часть, по обычаю на его долю следующая. Срав. любопытное письмо императрицы Екатерины о сем набеге и других попытках татар – к г-же Бельке: Соловьев XXVIII, 55.

[29] Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Eкатерины II, перев. с франц. Спб. 1865, стр. 144 – 145.

[30] Там же, 145.

[31] Revue historique, 1884, mai – juin : La course, l'esclavage et la redemption à Alger, par m-r H. de Grammont, pag. 16.

[32] В статье того же автора на стр. 26 и др.

[33] На восточной границе также происходила кража русского народу и продажа его в среднеазиатские ханства. Вспомним для примера, что в царствование Анны Ивановны посланный к башкирам выручить русских пленных граф Головкин действительно успел освободить их 20 тысяч семейств, и после того башкиры продавали русский полон в Среднюю Азию, особенно хану Бухарскому, который держал у себя гвардию из трех тысяч русских: Соловьев, XX, 412.

[34] Курбский, Сказания, стр. 12 – 15, 49 – 53.

[35] Броневский, 359. Боплан, 61.

[36] Так, в 1521 году Махмет-Гирей был отбит от Рязани воеводой Хабаром Симским, в 1542 году Саип-Гирей не мог взять Пронска; в 1552 году Девлет-Гирей не успел овладеть Тулой, несмотря на храбрые приступы янычар и турецкую артиллерию, тот же хан в 1554 г. безуспешно приступал к Рязани, обороняемой мужественными Басмановыми, в 1591 году Казы-Гирей был отбит от Москвы. – Герберштейн в свое время заметил про крымских татар, что они редко осаждают города и крепости: Опис. Московии, стр. 138.

[37] Боплан, 65. Флетчер со своей стороны замечает: «украинские русские, в ожидании каждое лето набегов татарских, не держат никакого скота, кроме свиней: ибо татары, будучи веры турецкой, не едят свинины, а потому не касаются этих животных, оставляя их жителям»: La Russie au XVI-e siècle, II, 50.

[38] Летопись по Лавр. Списку, стр. 267, о долобском съезде князей 1103 года. Припомним кстати, что в начальной летописи впервые нарисована яркая картина увода в плен народу степняками, половцами: см. события под 1093 годом, на стр. 215 – 217. – Флетчер говорит, что татары делали нападения иной раз около Троицы, но чаще во время жатвы: II, стр. 45.

[39] Герберштейн, стр. 136 – 138. Михалон Литвин, стр. 9 – 13, 55. Броневский, 360 – 365» Флетчер, II 50. Боплан, 61 – 77, Крижанич, Русское государство, раздел 52 «Об татарах», стр. 123 – 126.

[40] Записки о Южной Руси П. Кулиша I, стр. 5 – 6.

[41] Боплан, стр. 68 – 69. О десятине всего количества пленных в пользу хана – у Броневского, стр. 362. Срав. также Описание перекопских и ногайских татар Жана де Люка в Записках Одес. Общ. Истории и Древностей, том XI, стр. 482. Срав. выше стран. 10, примеч. 3-е, о набеге 1769 года.

[42] О нравах татар, стр. 20. Срав. у Броневского на стр. 363.

[43] Чит. думу «О побеге Самуила Кошки из турецкой неволи» в издании гг. Антоновича и Драгоманова, Исторические песни малорусского народа, т. I, стр. 208 – 220. (Киев, 1874), – одна из лучших малорусских дум, целая невольницкая поэма. Как эта, так и прочие думы обставлены в сем издании ценными историческими примечаниями.

[44] См. договоры их с греками в летописи. О древности невольничьего базара в Царьграде срав. у Соловьева I, прим. 397.

[45] Соловьев. История России. XI, 290.

[46] Это любопытное донесение венецианского посланника см. в новом издании В. И. Ламанского, Secrets d'état de Venise, St.-Petersbourg 1884, pag. 380 – 383.

[47] Броневский, 359. Жан де Люк, Описание перекопских и ногайских татар, стр. 484.

[48] Соловьёв. X, 121 – 122.

[49] Там же XII, 83.

[50] Акты, относ, к истории Южной и Западной России, VI, № 51, – показания боярских детей Аристова и Долгова.

[51] Соловьёв. XII, 82.

[52] О нравах татар, стр. 21 – 27. О Кафе сказано: «non urbs, sed vorago sanguinis nostri». По замечанию Боплана, в Кафе в его время жило в постоянном услужении у своих господ до 30-ти тысяч рабов: стр. 50 – 51. Срав. в описании Жана де Люка, стр. 482.

[53] Броневский 345, особ. 356 – 357 стр. Срав. у Михалона, О нравах татар, 13 – 15, у Жана де Люка, Описание перекоп. и ногайск. татар, стр. 477. Песни, собр. П. Киреевским, изд. Общества любителей росс. словесн. вып. VII, 56 и Прилож. стр. 188 – 213.

[54] Броневский, стр. 359.

[55] Записки о Московии, 144. О нравах татар стр. 47. Secrets d'état de Venise, pag. 381.

[56] О значении слова «тума» см. заметку г. Потебни в Русск. Филолог. Вестнике, т. II, стр. 242 – 251.

[57] Летопись Самуила Велички, изд. времен, коммис. для разбора древн. актов. Том II, 376 – 377.

[58] Описание, стр. 482.

[59] Очень любопытную легенду о сей иконе сообщает один французский автор XVI-го века в сочинении «La description du royaume de Pologne et pays adjacens», par Blatte de Vigener, Parиs, 1573; отрывок из книги, содержащий сию легенду, перепечатан в книге П. Кулиша, История воссоединения Руси, II, Приложение. Явление иконы, по преданию, относится ко временам Хаджи-Гирея, отца Менгли-Гиреева: в то время в крымских горах поселился змей, все пожиравший; греки и генуэзцы обратились тогда к заступлению Богородицы и были спасены Ею: в один день они увидали чудовищного змея издохшим и поверженным пред иконою Пресвятой Девы, явившеюся на высоком утесе. Предание прибавляет, что сию икону чтил сам Хаджи-Гирей, ставивший пред нею свечи на счет военной добычи: стр. 452 – 453. То же сказание передает наш священник Андрей Лызлов, автор скифийской истории: в Москве знали об этой иконе, вероятно, по рассказам послов. Так например, Тяпкин и Зотов, заключившее бахчисарайский договор 1681 года, по окончании посольского дела заезжали в предместье Бахчисарая на поклонение иконе Богоматери. См. статейный их список 1681 года, один из самых любопытных памятников наших сношений с Крымом, в Записках Одесского Общества Ист. и Древн. II, 568 – 658.

[60] См., например, «Повесть известну и удивления достойну о мощах неведомого святого, списанную многогрешным попом Иаковом», в Записках Одес. Общ. Ист. и Древн. т. II, 685 – 692. Священник Иаков был в Крыму с посланником Дворяниновым в 1634: он много расспрашивал о святынях Инкермана, особенно о мощах неведомого по имени святого, у тутошних греков и русских полоняников. Кстати – о полоняниках: двое из них названы в сказании Иакова; первый – Максим Иванов, родом новосилец, живший в плену 32 года, другой – Василий Хромой, родом белорус, живший в Инкермане уже сорок лет: Сказ. стр. 689. – Посол Броневский также много интересовался у греков на счет древностей и святынь Крыма, многим обязан им за свое интересное описание: не раз он ссылается на рассказы греков, как например на стр. 342 – 344; 347. Глава об Инкермане и его древностях особенно хороша у него.

[61] Статейный список Тяпкина и Зотова, стр. 616.

[62] Устрялов, История царствования Петра Великого, I, 234 – 235.

[63] Карамзин, XII, 19.

[64] Соловьёв,X, 115 – 118.

[65] Замечания по сему предмету можно найти в упомянутом издании «Исторических песен малорусского народа», I, стр. 236 – 237.

[66] О нравах татар, стр. 23. Срав. стр. 17.

[67] Боплан, стр. 11.

[68] П. Кулиша,Записки о Южной Руси, I, 214.

[69] Соловьев, XII, 83. Впрочем, и размен пленных голова на голову (но не масса на массу) часто происходил между Московским государством и Крымом: см. общее о том замечание в сочинении Котошихина, О России в царствование Алексея Михайловича, стр. 48 (изд. 2-е). Срав. у Броневского, Описание Крыма, стр. 364.

[70] Броневский, стр. 357.

[71] У него же, глава о содержании и способе выкупа пленных, стр. 363 – 364.

[72] Стоглав, стр. об – 57 (изд. казанское). О земском выкупе пленных в более раннее время см. у Соловьева VII, 179 – 180 (письмо правительницы Елены Васильевны и великого князя Ивана Васильевича, её сына, к архиепископу новгородскому Макарию, от 1535 года).

[73] Стоглав, глава 72-я «О искуплении пленных».

[74] Там же, глава 100-я.

[75] Уложение, глава 8-я «О искуплении пленных»: а збирать те денги погодно в Посольский приказ, по новым переписным книгам, а не по сошному письму, чтобы в том денежном сборе никто в избылых не был». (Уложение, изд. 1737 г. стр. 21).

[76] Там же, стр. 22.

[77] См., например, наказ крапивненскому воеводе Кикину от 1631 года: Синбирский сборник, акты, относящиеся до рода Кикиных, стр. 26. В этих актах встречаются и другие указания, к нашему предмету относящиеся, например, до брата сейчас названного воеводы, по имени Петра Федоровича, который в 1614 году был взят у Николы Зарайского в плен татарами и продан на каторгу, где провёл многое время, пока не был выкуплен в Азове: стр. 5.

[78] Карамзин IX, примеч. 405 – 407.

[79] Соловьев,XII, 81 – 83.

[80] Там же, IX, 277.

[81] Синбирский сборник, Малороссийские дела, № 172.

[82] Котошихин, О России в царствование Алексея Михайловича, стр. 72.

[83] А. Лохвицкий, О пленных по древнему русскому праву, Моск. 1855, стр. 15, в гл. 3-й. Эта глава – наиболее обработанная в названной монографии; но теперь требуется много новых дополнений и поправок к книге. Не знаем, были ли другие исследования историко-юридические в этом роде.

[84] Соловьев, ХIII, прилож. II, на стр. 388 – 389 (важное по данным относительно полоняничных денег).

[85] Котошихин, стр. 47. Как известно, давание в Крым поминков было отменено в конце XVII века; турки также были принуждены признать эту отмену. См.переговоры в Константинополе думного дьяка Украинцева в 1699 и 1700 годах у Соловьева История России, XIV, стр. 306 – 310; в частности о поминках на стр. 309.

[86] Синбирский сборник, Малоросс, дела. №№ 158 и 179. Срав. там же показания греческих купцов №№ 149 и 172.

[87] Древ. Росс. Вивлиофика., ч. IV, стр. 246 (изд. 2-е). Припомним также трогательный рассказ в записках Болотова об одном из его предков, спасшейся бегством из крымской неволи.

[88] Собрание сочинений M. Максимовича.I, стр. 359 – 360 (Киев, 1876).

[89] Летопись Самуила Велички, II, 372 – 383: «О войне Серковой на Крим». Боплан говорит о пути казаков чрез Сиваш, как обыкновенном их пути в Крым: Beschreib, d. Ukraina u. d. Krim, 52.

[90] Соловьев,XI, 15, 62.

[91] Боплан, стр. 5.

[92] Кроме Боплана, весьма интересный сведения о морских походах казаков сообщают современники его – английский посланник Фома Рой и итальянский путешественник Петр де ла Валле: они приведены в книге В. И. Ламанского «О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании», стр. 90 – 100.

[93] При занятии Крыма нашими войсками при Екатерине оттуда было выведено более десяти тысяч рабов: Сочинения С. М. Соловьева, стр. 34 (Москва, 1882).

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.