Военная организация большевиков по признанию ее основателя В. И. Невского «вначале… охватывала небольшую часть питерского гарнизона»[1], главным образом части, расположенные вблизи захваченного партией в столице дома Кшесинской. В апреле-мае 1917 Военная организация рассматривалась и самими руководителями, больше как организация оберегающая большевицкий штаб в случае нападения. Это нетрудно обнаружить в той части воспоминаний того же Невского, где он говорит об удобстве для работы дома Кшесинской:

«Прямо напротив дома была очень прочная ячейка в Петропавловской крепости, сзади помещался броневой дивизион, переправы на Выборгскую сторону оберегались хорошей организацией Гренадерского полка (Мехоношин, Анисимов), связанного с пулеметным полком. Троицкий мост охранялся Павловским полком и броневым дивизионом, с которыми были хорошие связи».

Аппарат Военной организации, после приезда Ленина, быстро рос и достиг размеров, едва ли возможных без значительных денежных средств. В первоначальное Бюро в составе В. Невского, Н. Подвойского и С. Сулимова в разное время вошли Лашевич, Дашкевич, Семашко, Дзевалтовский, работавшие главным образом в 1-ом пулеметном полку, Мехоношин, Анисимов, Розмирович, Менжинский, Дзержинский, А. Ильин-Женевский, Тер-Арутюнянц (офицер, исполнял должность вроде начальника штаба), Коцюбинский, Крыленко, Садовский, Чудновский, Антонов-Овсеенко, Рошаль (Кронштадт) и многие другие. Некоторая часть, как, например, Семашко, Дзевалтовский, Крыленко, Дашкевич, Ильин были офицерами, большей частью в чине прапорщика. Большинство этих работников «Военки», перешли в Октябре в состав «Военно-революционного комитета».

Характерной особенностью Военной организации большевиков было то, что она, несмотря на свой большой аппарат, почти не имела своих представителей в выборных комитетах петроградских полков (за исключением 1-го пулеметного полка и морских организаций). Что касается фронтовых комитетов, то именно они, в период подготовки июльского восстания, внушали больше всего опасений большевицкой Военной организации.

Несмотря на это, как пишет Суханов-Гиммер, в начале июня Невский и Подвойский в своем докладе Центральному Комитету считали, что сил для захвата власти вполне достаточно, так как серьезного сопротивления ожидать не приходится. Они гарантировали выступление 1-го и 2-го пулеметных, Московского, Гренадерского, Павловского и 180-го запасных полков. В Красном селе можно было рассчитывать на 176-ой полк, где господствовали «межрайонцы», то есть группа Троцкого.

Согласно информации Суханова большевики считали возможным выступление на стороне Временного правительства Семеновского и Преображенского запасных полков, 9-го кавалерийского запасного и 2-х казачьих полков. Все остальные, весьма многочисленные части считались нейтральными. Часть ЦК, идя на «вооруженную манифестацию» предпочитала оставить пока открытым вопрос захвата власти, указывая на то, что фронт и провинция не поддержат. На этой позиции стояли Каменев и Зиновьев. Сталин поддерживал Невского, настаивавшего, что в деле восстания надо идти до конца.

Ленин и большинство нашли среднюю линию, которую Суханов[2] передает как принятый на 10 июня план вооруженной демонстрации под лозунгом «Вся власть Советам» следующим образом:

«Ударным пунктом манифестации, назначенной на 10 июня, был Мариинский дворец, резиденция Временного правительства. Туда должны были направиться рабочие отряды и верные большевикам полки. Особо назначенные лица должны были вызвать из дворца членов кабинета и предложить им вопросы. Особо назначенные группы должны были во время министерских речей выражать "народное недовольство" и поднимать настроение масс. При надлежащей температуре настроения Временное правительство должно было быть арестовано. Столица, конечно, немедленно должна была на это реагировать. И в зависимости от характера этой реакции Центральный Комитет большевиков под тем или иным предлогом должен был объявить себя властью. Если в процессе "манифестации" настроение будет для всего этого достаточно благоприятным и сопротивление Львова-Церетели будет невелико, то оно должно быть подавлено силой большевицких полков и орудий»[3].

То, что большевики решили начать выступление под видом мирной, но вооруженной демонстрации не отрицают большевицкие официальные историки, но цели и задачи выступления прячутся под двусмысленной фразой о «пробе сил». А по смыслу лозунгов – «Вся власть Советам», «Долой 10 министров-капиталистов» выходило, что будто большевики пекутся о передаче власти «социал-предателям» – меньшевикам и эсерам...

Предложение Троцкого о выходе первоначально без оружия находило возражение в том, что нельзя ставить рабочих и солдат под пулеметы правительства...

Весь план большевицкого ЦК полностью раскрылся лишь в июльские дни. План 10-го июня провалился, ибо он стал известен накануне, во время I Всероссийского съезда советов, на котором из количества свыше 1000 делегатов было едва 130 большевиков.

После бурных прений съезд по этому вопросу вынес резолюцию о запрещении манифестаций на 3 дня и уже под утро Луначарский, тогда еще межрайонец, сообщил, что большевики отказались от демонстрации. На следующий день Ленин на закрытом заседании Петроградского комитета большевиков признал причиной отмены выступления 10 июня то обстоятельство, что «средние, мелкобуржуазные слои (т. е. большинство съезда советов) не проявили тех колебаний, на которые до последнего момента рассчитывал Центральный Комитет»[4].

Многочисленные делегаты съезда, разъехавшиеся вечером 9 июня по заводам могли убедиться, что даже на знаменитой Выборгской стороне рабочие не дали говорить ораторам большевиков на таких заводах, как Патронный, Арсенал, Сименс-Шукерт и ряд других. Так сообщает газета «Новая жизнь», издававшаяся при участии Суханова, в тот период открыто сочувствовавшего большевикам[5].

Твердо на стороне большевиков стояли 1-й пулеметный и 180-й запасный полки.

Небезынтересно привести некоторые высказывания на сессии Всероссийского съезда, говорящие о тех «колебаниях», о которых сообщил на следующий день Ленин.

Председатель съезда Чхеидзе, часть эсеров и меньшевиков во главе с И. Церетели выступили открыто с требованием не только запрещения большевицких выступлений, но и разоружения их сил путем вызова войск с фронта. Председатель армейского комитета фронтовой 5 армии Виленкин выступая на митинге Преображенского запасного полка говорил об ожесточении, которое вызывает у фронтовиков провозглашённый ещё в дни Февральской революции отказ частей петроградского гарнизона выступить на фронт, а в своем выступлении 11 июня на съезде заявил о недопустимости положения, когда оба пулеметных полка в Петрограде, примкнув к большевикам, прекратили посылку пулеметчиков и пулеметов на фронт, прикрываясь флагом крайних революционеров[6].

Эти угрожающие выступления не могли не заставить большевицкий ЦК еще раз взвесить явно преувеличенные, слишком оптимистические данные своей Военной организации.

Однако у большевиков нашлись защитники из числа левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов. Мартов решительно выступил против разоружения большевицких частей и Красной гвардии, сравнив вызов фронтовых частей с призывом генерала Кавеньяка»[7], раздавившего восстание в Париже в 1848 году. Он называл верные Временному правительству войска «преторианцами буржуазии» и кричал на следующий день своему сочлену по партии Либеру, призывавшему к разрыву с большевиками, – «Версалец!» Для того, чтобы отвести, возникшие впрочем позже, полуупреки в непонимании большевизма революционной демократией, следует привести речь одного из виднейших меньшевиков С. Л. Вайнштейна.

«Никто лучше Мартова не знает природу большевизма – напоминал Вайнштейн. – Ведь это Мартов поставил первый вопрос о том, что в недрах объединенной в то время с.-д. партии, в которую тогда входили большевики, Ленин создал тайную организацию, вроде итальянской мафии, с помощью которой он добивался установить в партии свою диктатуру, возбуждая против своих противников худшие подозрения ... Что изменилось с тех пор, – спрашивал Вайнштейн, – изменились не методы Ленина, а сфера приложения этих методов. Если раньше первой задачей Ленина было уничтожение демократических основ социал-демократической партии и установление в ней своей личной диктатуры, то теперь теми же методами он борется за ниспровержение демократического строя в стране и за установление в ней большевицкой диктатуры»[8].

И далее Вайнштейн блестяще сформулировал то глубинное отношение партий «революционной демократии» к большевикам, которое в конечном итоге объясняет их поведение не только на протяжении всего 1917 года, но, в значительной степени, и позднее – в 1918 году и в течение всей гражданской войны. Отношение, которое время от времени проявлялось у некоторых меньшевиков и эсеров даже в эмиграции, даже тогда, когда установилась кровавая диктатура Сталина.

«На большевиках, – сказал Вайнштейн, продолжая свою речь против Мартова в ночь с 9 на 10 июня, когда обнаружилась первая попытка большевиков захватить власть, – несмотря на все их ошибки, почиет благодать революции и, поэтому, даже тогда, когда они прибегают к насилию, революционная демократия обязана воздержаться от применения к ним силы, так как этот способ самозащиты от большевиков превратит ее в орудие контрреволюцию…»

Из этого отношения и проистекали те «колебания», которые играли решающую роль в «расчетах» Ленина 10 июня, 3 июля, 25 октября, в дни созыва Учредительного собрания, в критические моменты гражданской войны.

«У свободы и демократии нет врагов слева» – эта коренная ошибка, свойственная большинству в советах 1917 года, была вовремя понята такими людьми как меньшевики Вайнштейн, Церетели, эсерами Авксентьевым, Рудневым и другими, но они были в меньшинстве и, кроме того, не могли тогда еще освободиться от мифа, что в России 1917 года существовали, якобы, организованные контрреволюционные силы, готовые будто бы в любую минуту расправиться с демократией.

Организованных контрреволюционных сил какой-либо значимости ни в армии, ни в русском обществе 1917 года не было. И как ни странно, те, кто утверждал обратное (а это было подавляющее большинство так наз. революционной демократии), тем самым отрицали всенародность Февральской революции, единодушное признание нового строя всей страной, в том числе подавляющим большинством офицеров, до генералитета включительно. Троцкий, будучи сознательным «врагом слева» демократии и свободы был в этом вопросе реалистичнее большинства меньшевиков и эсеров. В брошюре «Что случилось?», написанной еще до московского совещания в августе 1917 года, он откровенно признавал:

«Господа генералы поспешили признать республику, в твердом расчете, что республика признает их генеральство и даже возвеличит его...»[9].

Разумеется, нельзя смешивать в одно (что, увы, постоянно до сих пор делается) – вопрос о принятии Февральской революции всем народом, включая интеллигенцию, подавляющее большинство офицерства и даже часть старого правящего слоя, с вопросом отношения к составу Временного правительства и представителям советов, соучаствовавших во власти, когда обнаружилась неспособность тех и других сколько-нибудь удовлетворительно разрешить самые насущные вопросы.

I Всероссийский съезд советов не послушал ни Церетели, ни Вайнштейна. По предложению меньшевика Ф. Дана съезд принял резолюцию (внесенную Либером), где наряду с запрещением вооруженных демонстраций, без разрешения советов, почти в каждом параграфе говорится о мифических контрреволюционных силах. Вопрос о большевицком заговоре сдавался в комиссию, которая, согласно наказу, должна была выяснить не вооруженные силы большевиков, а «в какой степени и в каких формах к этому движению были причастны сомнительные и контрреволюционные элементы...»[10]

Вопрос о разоружении большевиков был снят. Съезд не решился отобрать у них оружие, им и анархистам по-прежнему все было позволено. Политическое поражение большевиков в совете 9-10 июня лишь обогатило их опытом в области подготовки вооруженного переворота. В то же время Церетели пишет:

«Если бы большинство демократии использовало надлежащим образом это поражение, то при всей мягкости принятых ею против большевиков решений, дальнейшая работа большевиков встретила бы больше, чем раньше затруднений»[11].

Революционная демократия сделала как раз обратное. Едва приняв каучуковую резолюцию о запрещении вооруженных демонстраций без согласия советов (характерный пример антиправового сознания того времени – советы могли следовательно «разрешить» вооруженную демонстрацию против Временного правительства!), видимо, испытывая угрызения совести перед обладающими «благодатью революции» большевиками, Всероссийский съезд советов по предложению тогдашних меньшевицких лидеров Дана, Богданова и Хинчука (последний, будущий советский посол в Берлине), предложил создать комиссию для проведения общей, при участии большевиков, демонстрации 18 июня. Для чего было устраивать демонстрацию за мир (в первый день начавшегося наступления на фронте!) и скорейший созыв Учредительного собрания – вопросы, в которых большинство президиума съезда советов не расходилось с Временным правительством было бы совершенно непонятно, если не учесть, что в действительности это был акт, выражавший желание во что бы то ни стало примириться с «обиженными» 10 июня большевиками.

Июньский кризис 1917

Демонстрация 18 июня 1917 в Петрограде. Она была назначена меньшевиками и эсерами на I съезде Советов в попытке «умиротворить» нагло рвущихся к власти ленинцев

 

«За нами верная победа... – писал в сентябре Ленин, – при условии отнюдь не прекращающихся колебаний с их [меньшевиков и эсеров] стороны»[12].

Следующую попытку захвата власти большевики предприняли в Июльские дни.



[1] В. И. Невский. «Военная организация ЦК РСДРП», 1919 г., стр. 20.

[2] И. Церетели, активный участник событий, и как член ЦИКа Петроградского Совета и как министр Временного правительства, справедливо замечает, что «точность этих сведений несомненна», ибо 4-й том «Записок о революции» Суханова появился в 1922 г. и никто из всех тогда еще бывших в живых членов ЦК и Военной организации большевиков даже не попытался опровергнуть фактов, сообщаемых Сухановым. См. «Новый журнал» №L, 1957 г. Путаница и противоречивость сообщений большевицких авторов, касавшихся июньско-июльских событий 1917 г. осложняется еще и тем, что ни полных протоколов заседаний ЦК, ни воспоминаний его членов до сих пор в печати никогда не появлялось.

[3] Н. Суханов. «Записки о революции». Берлин 1922. Том IV, стр. 320 – 322.

[4] И. Церетели. «Накануне июльского восстания». «Новый журнал» кн. L-LI, 1957 г.

[5] Там же, стр. 140-141.

[6] И. Церетели. «Накануне июльского восстания». «Новый журнал» кн. LII, 1958 г., стр. 175.

[7] Фразу Мартова о Кавеньяке с особым удовольствием подхватил Ленин. Во всех почти его статьях 1917 г. она непрерывно повторяется. В роли генерала Кавеньяка, по Ленину, выступает, главным образом, А. Керенский!

[8] Цитируем по Церетели. См. «Новый журнал» кн. LI, 1957 т., стр. 137-138.

[9] Л. Троцкий. «Что случилось?». П. 1917. Стр. 12.

[10] Цитируем по Церетели. «Новый журнал». Кн. LII, 1958. Стр. 184.

[11] Там же, стр. 186.

[12] Ленин. Избранные произведения. Изд. IV. М. 1946. Т. II, стр. 108. («Марксизм и восстание»).

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.