Глава 25

 

«И АД СЛЕДОВАЛ ЗА НИМ» (1941–1943гг.)

 

4

 

С наступлением весны 1942 года военное положение Германии почти не изменилось. На Восточном фронте продолжалось относительное затишье, а Роммель еще не был готов к новому наступлению в пустыне. Утешительного для фюрера было мало, если не считать продолжающихся побед японцев. Однако и здесь энтузиазм Гитлера умерялся вежливым, но твердым отказом союзника воевать так, как он этого хотел. Риббентроп через посла Осиму настойчиво уговаривал японцев направить главный удар в сторону Индии, однако все было напрасно. Не преуспел и Гитлер, когда он пригласил Осиму в «Волчье логово» и повторил эту просьбу. Фюрер уверял японского посла, что вермахт в ближайшее время возьмет Кавказ и, как только удастся захватить источники нефти, дорога на Персию будет открыта. Тогда немцы и японцы гигантским обходным маневром смогут подчинить себе весь британский Восток. Предложение было заманчивым, но японцы уклонились от ответа. В то время они уже думали о переговорах с Западом. Премьер-министр Тодзио был вызван к императору и получил указание «не терять любой возможности для прекращения войны». Тодзио предложил германскому послу Ойгену Отту вступить в тайный контакт с Западом и выразил готовность вылететь, в Берлин в качестве личного представителя императора, если Гитлер пришлет за ним бомбардировщик дальнего действия. Фюрер под благовидным предлогом вежливо, но твердо отказал японскому премьеру.

Вскоре Гитлер приступил к осуществлению плана по захвату Кавказа. Амбициозная операция под кодовым названием «Блау» неоднократно откладывалась из-за сильных весенних дождей и началась только 28 июня под командованием фельдмаршала фон Бока. 6 венгерских и 17 немецких дивизий устремились к Курску. Через два дня мощная 6-я армия, состоящая из 18 дивизий, двинулась на юг. Русские совершили ошибку, вводя в бой разрозненные танковые части, и еще через два дня две немецкие армии встретились, окружив советские войска. Впереди лежал Дон и стратегически важный город Воронеж, но фон Бок не решился продолжать наступление. Он взял город только 6 июля. Гитлер был настолько возмущен медлительностью фельдмаршала, что снял фон Бока с поста.

Стремясь закрепить успех летнего наступления, Гитлер перевёл свою ставку ближе к фронту – на Украину, в леса неподалеку от Винницы. Фюрер назвал ее «Вервольф». В пустынной местности было построено несколько деревянных домов. Под безоблачным июльским небом жара была изнуряющей. Она заметно действовала на Гитлера, вызывая вспышки раздражительности и гнева.

Здесь фюрер принял ошибочное решение: начать наступление на Сталинград, продолжая при этом кавказскую операцию. Гальдер открыто возражал: невозможно одновременно взять и Сталинград, и Кавказ, – и настаивал на первом варианте. Но Гитлер был убежден, что русские «кончены».

В советском верховном командовании царила глубокая озабоченность. Сталин сменил командующего Сталинградским фронтом и приказал подготовить город к осаде. Как под Москвой и Ленинградом, тысячи рабочих начали возводить три линии оборонительных сооружений. На помощь отступающей Красной Армии были брошены внутренние войска и отряды народного ополчения.

А в «Вервольфе» споры усиливались. На совещании у фюрера 30 июля они перешли в резкую перепалку, когда Йодль заявил, что судьба Кавказа будет решена в Сталинграде и 4-ю танковую армию надо вернуть из предгорий Кавказа на Волгу. Гитлер вспылил, но потом согласился с доводами генерала. Если бы эта армия не была переброшена на юг, Сталинград, вероятно, был бы уже в руках немцев. Но к этому времени Красной Армии удалось собрать за Волгой достаточно сил, чтобы успешно противостоять противнику. Такую же фатальную ошибку Гитлер совершил год назад, когда настоял на одновременном ударе по Ленинграду и Украине и с опозданием начал наступление на Москву. Все это сопровождалось его маниакальной увлеченностью «еврейским вопросом». Аналогичным образом в нынешней дилемме – Сталинград или Кавказ – он настоял на захвате обоих с риском не взять ни одного. Это было типичное головокружение от успехов, от которого страдают многие завоеватели.

Если Гитлер и испытывал сомнения, он старался этого не обнаруживать. Через неделю фюрер заверил одного итальянского гостя, что Сталинград и Кавказ будут захвачены. Его оптимизм, казалось, имел под собой какие-то основания. В Северной Африке Роммель одержал неожиданную победу, захватив Тобрук, оплот английской обороны, и устремился к Эль-Аламейну, находящемуся лишь в 100 километрах от Александрии. За этой победой последовало сообщение о новом успехе японцев у острова Мидуэй. Японские сводки были более точными, чем американские, и Гитлер верил им. Но на этот раз оказалось, что союзник сильно преувеличил свои успехи. Япония потеряла четыре авианосца и лучших летчиков, произошел перелом в войне не в ее пользу. Масштаб поражения был подтвержден известием о том, что американцы крупными силами высадились на Гуадалканале – стратегически важном острове глубоко в периметре обороны Японии.

Это было настолько неожиданно, что споры в «Вервольфе» стали еще более ожесточенными. Гальдер предложил отвести одно соединение, подвергшееся особенно сильной советской атаке. Гитлер раздраженно заметил, что его начальник штаба всегда предлагает одно и то же – отход. «Я требую, – настаивал он, – чтобы мои командиры были такими же стойкими, как войска на передовой». Гальдер возразил, что войска на передовой погибают тысячами, поскольку их командирам запрещено принимать разумные решения. Гитлер был ошарашен. Он смерил собеседника уничтожающим взглядом и хриплым голосом спросил: «Генерал-полковник Гальдер, как вы смеете так разговаривать со мной? Что вы знаете о передовой? Где вы были в первую мировую войну? И вы пытаетесь учить меня?! Я этого не потерплю! Это возмутительно!» Военные в страхе выскользнули из комнаты. Стало ясно, что дни Гальдера в ставке фюрера сочтены.

Гитлер редко прислушивался к чужим советам. Он считал, что и полевые командиры, и штабисты намеренно вводят его в заблуждение. Подозрительность фюрера в отношении и тех, и других стала поистине патологической. Подавленный летней жарой, в припадках гнева он начал принимать поспешные решения. Недовольный преемником фон Бока фельдмаршалом Листом, после совещания 31 августа фюрер начал открыто издеваться над ним. И этот опытный военачальник попал в число неугодных.

 

5

 

Убежденность Гитлера в том, что его окружают предатели, получила неожиданное подтверждение. В конце августа была раскрыта шпионская организация «Красная капелла». Этой группе удалось сообщить Москве о планах наступления на Майкоп и подробности задуманной немцами наступательной операции под Сталинградом. После массовых арестов 46 членов организации, в том числе американская гражданка Милдред Харнак, были казнены. Но секретная информация продолжала поступать в Москву от немца Рудольфа Реслера, издателя левой католической литературы в Люцерне. Реслер (шпионская кличка – Люси) имел информаторов в самой Германии, в их числе был генерал Фриц Тиле, занимавший ключевой пост в службе связи главного командования вермахта. Его сведения были более ценными, чем донесения «Красной капеллы»: Москва знала содержание ежедневных боевых приказов по немецкой армии.

Гитлер подозревал, что в его ставке был шпион, – фюреру казалось, что все его решения становятся известными врагу. Подозрительность сделала фюрера раздражительным, и военачальники сполна испытывали на себе всю силу его гнева.

7 сентября Гитлер послал Йодля, одного из немногих высших штабных офицеров, которому он еще благоволил, на Кавказ с поручением установить, почему Лист так медленно продвигается через горные перевалы, ведущие к Черному морю. После долгой беседы с Листом и командиром горнострелкового корпуса Йодль пришел к выводу, что положение этой группы войск безнадежно. Вернувшись в Винницу, он доложил, что Лист строго следует полученным им указаниям. «Это ложь!»– закричал Гитлер и обвинил Йодля в сговоре с Листом. Никогда в жизни Йодль не видел фюрера таким разъяренным. Уязвленный, он ответил, что если Гитлер нуждался в услугах фельдъегеря, почему он не обратился к какому-нибудь молодому лейтенанту? Потерявший дар речи Гитлер, гневно оглядев присутствующих, выбежал из комнаты.

Теперь совещания стали проводиться в его домике. Гитлер демонстративно отказывался пожимать руку штабистам. Каждое слово фюрера записывалось стенографистками. На дружеских трапезах была поставлена точка. Отныне фюрер принимал пищу лишь в обществе овчарки Блонди, которую ему незадолго до этого подарил Борман.

Фридрих Паулюс

Фельдмаршал Фридрих Паулюс
Фото из Немецкого федерального архива

3 сентября Гитлер уволил Листа и принял на себя командование группой армий «А». Потом пошли слухи о предстоящем увольнении Гальдера, Йодля и Кейтеля. Совещания по-прежнему проходили в ледяной атмосфере. Когда командующий группы армий «Б» генерал фон Вайхс и командующий 6-й армией генерал Фридрих Паулюс, которому предстояло взять Сталинград, предупредили о весьма протяженном и слабом северном фланге на Дону, фюрер просто отмахнулся, заверив их, что у русских больше нет резервов и сопротивление в Сталинграде – «операция местного значения». Главное, заявил он, это «сосредоточить все имеющиеся силы и как можно быстрее захватить Сталинград». Для выполнения этой задачи фюрер предложил усилить 6-ю армию еще тремя дивизиями,

14 сентября самолеты люфтваффе уже минировали Волгу за Сталинградом, а немецкие пехотинцы, выйдя к реке и захватив железнодорожный вокзал, рвались к центру города.

Внезапно советское сопротивление усилилось. Через Волгу переправлялись свежие части и с ходу вступали в бой. 15 сентября вокзал несколько раз переходил из рук в руки, и Паулюс вынужден был сузить фронт наступления. Оно выдыхалось, и это удручающе действовало на Гитлера.

«Он не доверяет ни одному генералу, – писал в своем дневнике Энгель. – Он произвел бы майора в генералы и сделал его начальником штаба, если бы подвернулся подходящий человек». Гитлер решил избавиться от Гальдера, который находил в его планах уязвимые места. 24 сентября такой случай представился. «У меня расшатаны нервы, – сказал Гитлер начальнику генерального штаба, – и это по вашей вине. Это не может больше продолжаться. Сейчас нам нужнее национал-социалистская страсть, чем профессиональные качества. Вы, к сожалению, – офицер старой школы». Гальдер молча повернулся и вышел из кабинета.

Новым начальником генштаба Гитлер решил назначить Курта Цайцлера, недавно ставшего генерал-майором. Преемник Гальдера не пользовался авторитетом в военных кругах. Но сравнительная молодость и неопытность Цайцлера как раз и привлекали фюрера, и он присвоил новичку звание генерал-полковника – сразу на две ступеньки выше.

Удовлетворенный тем, что нашел достойную замену Гальдеру, Гитлер выехал в Берлин. В последний день сентября во Дворце спорта, на собрании, посвященном организации зимней помощи фронту, все с нетерпением ожидали речи фюрера. Она оказалась короткой. Гитлер поклялся взять Сталинград и в третий раз в этом году заявил: если евреи будут подстрекать «международную войну на истребление арийских народов, уничтожены будут не арийские народы, а сами евреи».

Слушатели, как всегда, были наэлектризованы. Но их оптимизм не разделяли некоторые должностные лица, шокированные масштабами репрессий на Востоке. Особенно были озабочены сотрудники Розенберга, несмотря на нежелание шефа портить отношения с мощной группировкой Гиммлера, Бормана и рейхскомиссара Украины Эриха Коха. Розенберг заискивал перед этой троицей и уволил Георга Ляйббрандта, активно отстаивавшего либеральные принципы управления оккупированными территориями. Но другие продолжали уговаривать Розенберга напрямую, минуя Бормана, обратиться к фюреру, и предоставили ему ряд документов.

Самым резким из них был меморандум на тринадцати страницах, составленный Отто Бройтигамом, который семь лет провел в Советском Союзе. Немцев, писал он, встречали как освободителей, но оккупированные народы вскоре обнаружили, что лозунг освобождения от большевизма оказался лишь ширмой для порабощения. Вместо приобретения союзников против сталинизма немцы создают непримиримых врагов. «Наша политика, – заявлял Бройтигам, – привела к образованию единого фронта большевиков и русских националистов против нас. Сегодня русский воюет с исключительной храбростью и самопожертвованием за признание его человеческого достоинства». Есть только один выход, писал в заключение Бройтигам, а именно: «Русскому народу нужно сказать что-то конкретное о его будущем». Если Гитлер и читал этот документ, выводы, содержавшиеся в меморандуме, не привлекли его внимания. Фюрер был преисполнен решимости победить или проиграть на собственных условиях.

 

6

 

Ноябрь 1942 года оказался поистине катастрофическим для Германии: противник одержал победы и на Востоке, и на Западе. Так как завоевание Египта не входило в число приоритетных задач Гитлера, он сделал поражение в Северной Африке неизбежным, отказавшись направить Роммелю требуемые подкрепления. «Лис пустыни» был вынужден перейти к обороне. Когда его южный сектор, удерживаемый итальянцами, был прорван английским генералом Монтгомери, Роммель по радио попросил разрешения отойти. Вечером 2 ноября фюрер прислал ответ: «Ни шагу назад, войска должны победить или погибнуть». Но даже столь грозная телеграмма уже не могла изменить ход событий.

Отступление Роммеля было предвестником полного поражения немцев в Северной Африке. А 7 ноября поступило еще одно тревожное донесение: армада союзных кораблей вошла в Средиземное море и движется к северному побережью Африки. Гитлер отнесся к этому сообщению без особой тревоги и отправился из «Волчьего логова» в Мюнхен для участия в торжествах по случаю девятнадцатой годовщины мюнхенского путча. Пока он спал в поезде, американские и английские войска высадились на пляжах Марокко и Алжира. Но и это не сильно взволновало Гитлера, который больше думал о предстоящем выступлении перед старыми товарищами в пивном зале «Левенбройкеллер», чем о баталиях в далекой Африке. Это была боевая речь. Защищаясь от обвинений в том, что его требование взять город, носящий имя Сталина, обойдется немецкой армии так же дорого, как Верден в годы Первой мировой войны, фюрер заявил, что он не хотел бы уподобляться кайзеру Вильгельму, который уступил завоевания рейха на Востоке из-за желания кучки предателей договориться с Западом,

К вечеру 9 ноября сообщения из Африки стали слишком тревожными, чтобы их игнорировать, и Гитлер, приказал Риббентропу договориться с Муссолини онемедленной встрече. Но дуче, разбуженный посреди ночи; нe испытывал никакого желания ехать в Баварию. Сославшись на плохое самочувствие, он послал в Мюнхен Чиано. К этому времени Гитлер понял значение высадки в Северной Африке и признал, что «бог войны отвернулся от Германии». Тем не менее он резко отреагировал на предложение Риббентропа вступить в контакт со Сталиным через советского посла в Стокгольме Александру Коллонтай. Когда Риббентроп высказал мысль, что, возможно, придется отдать большинство захваченных на Востоке территорий, фюрер вскочил и гневно закричал: «Единственное, что я хочу сейчас обсуждать, – это Африка и ничего больше!»

Гитлер также отверг очередную попытку японцев добиться мира с Россией и их официальную просьбу о том, чтобы немцы перешли к обороне на Востоке и перебросили основную часть войск на Запад. «Я понимаю японские резоны, – сказал он послу Осиме. – Это хорошая идея, но ее осуществить невозможно. В такой холодной стране крайне трудно окапываться для обороны». Но это была лишь риторика с целью сделать отказ более приемлемым для союзника. Для человека, сделавшего ставку на борьбу с большевизмом, соглашение со Сталиным было невозможным.

В Берлине ходили упорные слухи, что Гитлер сошел с ума. На одном большом приеме жена рейхсминистра Функа якобы сказала жене другого министра, Фрика: «Фюрер ведет нас к катастрофе». – «Да, – ответила фрау Фрик, – он сумасшедший». Это мнение, очевидно, разделял известный хирург доктор Фердинанд Зауэрбрух. Он рассказал друзьям, что во время недавнего визита к фюреру тот казался старым и сломленным и бормотал какие-то бессвязные фразы: «Я должен отправиться в Индию...», «За одного убитого немца должны расстаться с жизнью десять врагов».

 

7

 

Гитлер стоял перед угрозой поражения и в Сталинграде. Неделями 6-я армия Паулюса топталась на месте. Продвижение измерялось метрами и стоило большой крови. И Паулюс, и начальник восточного отдела абвера подполковник Рейнхард Гелен предупреждали об опасном сосредоточении войск противника на севере. «Хотя невозможно сделать общую оценку положения противника, – сообщал 12 ноября Гелен, – можно ожидать в ближайшее время наступления на румынскую 3-ю армию с целью перерезать наше железнодорожное сообщение со Сталинградом и таким образом поставить под угрозу все немецкие силы на востоке, вынудив их оставить занимаемые рубежи на берегу Волги».

Гитлер был в Бергхофе и не читал этого зловещего донесения. Боясь вызвать гнев фюрера, его часто не информировали об опасных ситуациях. К тому же в отделе планирования стратегических операций были сомнения относительно масштабов наращивания советских войск, и верховное командование, уязвленное критикой Гитлера, что оно «неоднократно переоценивало противника», боялось повторить просчеты, допущенные когда-то при планировании операций против Польши и Франции.

На рассвете 19 ноября сорок советских дивизий атаковали позиции румын. Те стойко оборонялись, но были сокрушены подавляющим превосходством русских. Командующий группой армий «Б» отреагировал немедленно. Он приказал Паулюсу прекратить атаки в Сталинграде и подготовиться к отражению удара по левому флангу. Затем, как только стало ясно, что румыны терпят поражение, он предложил немедленно отвести 6-ю армию.

Гитлер сразу же наложил на это запрет. Поверив более ранним донесениям, что советские войска истекают кровью и что контрнаступление – всего лишь последняя предсмертная судорога, он приказал войскам в Сталинграде держаться и обещал прислать подкрепление. Эти успокоительные слова были прямой противоположностью тому, что происходило в ставке Гитлера. Как записал в своем дневнике майор Энгель, никто толком не знал, что творится на фронтах, в том числе и сам фюрер. Он часами ходил по залу в Бергхофе, ругая генералов за то, что они повторяют старые ошибки.

К 21 ноября румыны, половина танков которых была выведена из строя мышами, обглодавшими изоляцию проводов, были отрезаны. «Абсолютный ужас, – поспешно записал в своем дневнике один румынский офицер. – Какие грехи совершили мы или наши предки? Почему мы должны так страдать?» Только в этот день Паулюс и его начальник штаба генерал-майор Артур Шмидт осознали свое опасное положение. Появление советских танков в нескольких километрах от их штаба подтвердило, что были захвачены важные звенья в линии коммуникаций 6-й армии. Переведя свой штаб, Паулюс попросил разрешения на отход. Командующий группой армий дал согласие и передал это предложение в Берлин. На вечернем совещании в Бергхофе Йодль предложил общее отступление 6-й армии, но фюрер снова ответил отказом. «Что бы ни случилось, мы должны удержать район вокруг Сталинграда», – отрезал он.

Утром следующего дня, 22 ноября, две руки громадного советского охватывающего маневра встретились, окружив всю 6-ю армию Паулюса. Более 200 тысяч отборных немецких войск со своими 100 танками, 1800 крупными артиллерийскими орудиями и 10 тысячами машин оказались в гигантском котле. На совещании в штабе 6-й армии в это утро кто-то предложил пробиваться на юго-запад. «Это невозможно, – ответил начальник штаба Шмидт, – потому что у нас не хватит топлива. Любая попытка подобного рода окончится такой же катастрофой, какая постигла Наполеона». 6-я армия, добавил он, должна будет перейти к маневренной обороне. После обеда положение настолько ухудшилось, что Шмидт начал сомневаться в правильности своего решения. И тут Паулюс получил новое указание: стойко держаться и ждать дальнейших приказов. Командующий армией обсудил положение с начальником штаба, и оба пришли к единому мнению: пробиваться, на юго-запад.

Вечером Гитлер из «Волчьего логова» направил личное послание Паулюсу, в котором писал: «6-я армия должна знать, что я делаю все, чтобы помочь ей. Ждите дальнейших указаний». Паулюс принял решение фюрера к исполнению, но командир одного из корпусов по своей инициативе начал отход, чтобы вынудить Паулюса отдать приказ к общему отступлению. Тот мог его отстранить или арестовать, но не сделал ни того, ни другого, учитывая критическую ситуацию. По иронии судьбы Гитлер, узнав от отходе корпуса, всю, вину возложил на невинного Паулюса, а подлинного виновника, которому он полностью доверял, повысил в должности. Паулюсу же фюрер больше не верил и без колебаний отверг его просьбу разрешить вырваться из западни. В то же время он предпочел поверить заверениям Геринга, что люфтваффе обеспечат окруженную 6-ю армию всем необходимым, и на следующее утро приказал Паулюсу держаться «любой ценой», так как помощь будет поступать по воздуху. Гитлер схватился за опрометчивое обещание Геринга и объявил Сталинград крепостью, таким образом, решив судьбу 250-тысячной армии, которую уже ничто не могло спасти,

Эрих фон Манштейн

Фельдмаршал Эрих фон Манштейн
Фото из Немецкого федерального архива

Потеряв доверие к непосредственному начальнику Паулюса, Гитлер передал большинство его функций фельдмаршалу Манштейну, умный план которого во время штурма Западного вала почти совпал с его замыслом. Манштейн был назначен командующим группой, армий «Дон» с задачей остановить продвижение советских войск к Сталинграду. Манштейн в тот же день направил Паулюсу успокоительное послание, пообещав оказать всевозможную помощь окруженным немецким войскам. Паулюс понял это так, что его армия должна держаться, пока Манштейн не создаст коридор для соединения с ним, и отказался от своего плана отхода без разрешения фюрера.

К концу дня было сбито 22 транспортных самолета со снабжением для осажденной немецкой армии, 25 ноября было потеряно еще 9 самолетов, и Паулюс получил лишь 25 тонн продовольствия и боеприпасов. В «Волчьем логове» начальник генштаба Цайцлер набрался смелости и 26 ноября предложил Гитлеру предоставить Паулюсу «свободу действий», включая право прорываться из окружения, а в случае неудачи – капитулировать. Гитлер резко отверг это предложение, согласившись лишь на проведение Манштейном операции по деблокированию Паулюса. На все протесты фюрер отвечал ссылками на неоднократные пустые заверения Геринга о том,что тот обеспечит снабжение с воздуха. «Мы в ужасе от такого оптимизма, – писал в дневнике Энгель, – его не разделяют даже офицеры штаба люфтваффе».

В этот день Паулюс послал письмо Манштейну с благодарностью за обещание помочь его осажденной армии. Он также сообщил о своей обращенной к Гитлеру просьбе предоставить ему свободу действий. Паулюс получил от фюрера ответ почти в полночь. В личном послании воинам 6-й армии Гитлер приказал стоять до конца и заверил, что сделает все для оказания помощи окруженным войскам.

Операция по деблокированию армии Паулюса под кодовым названием «Зимняя буря» предусматривала нанесение удара по противнику силами двух танковых дивизий. Первоначально ее намечалось провести в начале декабря, но операция неоднократно откладывалась, так как потребовалось немало времени для сведения в единое целое разрозненных частей, и началась она только 12 декабря.

Когда 230 танков двинулись на северо-восток по направлению к Сталинграду, от которого их отделяло сто километров, немецкая ударная группа не встретила сильного сопротивления. В ряде мест русских вообще не было, и немцы были озадачены. Но даже в этих условиях ударная группа продвинулась лишь на двадцать километров: под лучами солнца мерзлая поверхность начала подтаивать, и подъемы превратились в скользкие ловушки.

На дневном совещании   Гитлер поинтересовался: «Еще какая-нибудь беда?» И когда ему доложили, что противник атакует лишь на участке, занимаемом итальянцами, фюрер проворчал: «Из-за этого дела на юге у меня больше бессонных ночей, чем когда-либо. Не знаешь, что там происходит».

Шесть дней солдаты и офицеры 6-й армии жаждали увидеть знакомые силуэты своих танков, но все, что они смогли заметить в окулярах своих биноклей, – это нескончаемые колонны красноармейцев, идущих на запад, чтобы остановить «Зимнюю бурю». Манштейн был тоже подавлен и 18 декабря попросил разрешения прорваться к Паулюсу, чтобы спасти хотя бы часть людей. Начальник генштаба сразу же одобрил это предложение, но Гитлер оставался непреклонным, так как итальянская 8-я армия в этот день рухнула, образовав огромную дыру в линии обороны.

На следующий день Манштейн еще раз попросил Гитлера по радио дать разрешение на прорыв. Вначале Гитлер заколебался. Штабные офицеры, приободренные нерешительностью фюрера, надеялись, что под свою ответственность Паулюс сам пойдет на прорыв. Но он уже не мог этого сделать, если бы даже захотел: для его менее чем ста танков топлива хватило бы максимум на тридцать километров. Боеприпасов не хватало даже для обороны, не говоря уже о наступлении.

Но движущиеся на помощь осажденным танки были остановлены. 23 декабря Манштейн был вынужден прекратить наступление, так как одну дивизию пришлось срочно повернуть для закрытия бреши, созданной отступившими итальянцами. В 17.40 он связался с Паулюсом по радио и спросил, сможет ли тот вырваться, «если случится худшее». Означает ли это, спросил Паулюс, что он получает право начать такой прорыв? «Я не могу вам дать это право, – ответил Манштейн. – Но надеюсь, завтра будет принято решение».

В своей ставке Гитлер медлил с принятием окончательного решения, и в канун Рождества Манштейну нечего было сказать командующему осажденной армией, кроме мрачных слов и поздравлений с праздником. Вечером Манштейн связался по радио с «Волчьим логовом» и сообщил, что боеспособность войск в Сталинграде падает и через неделю они уже не смогут организовать прорыв. Но Гитлер уже никого не хотел слушать. 6-я армия была обречена. Как бы ни хотелось Паулюсу вырваться из Сталинграда, он понимал, что теперь это было бы самоубийством.

В канун Нового года надежду обреченным попытался дать Геббельс. В речи, обращенной к фронтовикам, он пообещал, что 1943 год приблизит рейх к «окончательной победе». Но со своими сотрудниками рейхсминистр пропаганды был более откровенен: «С начала войны наша пропаганда проводила ошибочную линию. Первый год войны: мы победили. Второй год: мы победили. Третий год: мы должны победить. Четвертый год: надо заставить осознать, что мы еще способны победить при условии, если все силы и вся работа будут поставлены на службу войне». Это была мрачная картина, предвещавшая принятие через две недели декрета фюрера о тотальной мобилизации.

 

8

 

Перед самым Новым годом Гитлер послал в сталинградский «котел» своего личного пилота Баура с указанием доставить в резиденцию фюрера командира 14-го танкового корпуса Ганса Хубе. Озадаченного генерала, потерявшего руку в первой мировой войне, Гитлер попросил дать точную картину положения армии. Откровенный рассказ Хубе об отчаянном положении его товарищей произвел удручающее впечатление на Гитлера. «Многое из того, что вы сказали, для меня новость», – хмуро сказал он и пообещал перебросить на помощь осажденным войскам танковый корпус СС из Франции и любой ценой наладить воздушный мост. Гитлер поклялся обратить неудачу в победу, как это было прошлой зимой.

Хубе вернулся на фронт с приказом вселить в своих товарищей новую надежду. Он прибыл 8 января, в день, когда советские самолеты разбросали листовки с ультиматумом: капитулировать или погибнуть. Ободренный полученными от Хубе новостями, Паулюс сказал ему, что о капитуляции не может быть и речи.

Через два дня советское наступление возобновилось, и немцы были вынуждены оставить позиции, на которых закрепилась 6-я армия. Быстро иссякали запасы продовольствия и боеприпасов: большинство крупных орудий имело лишь по снаряду в день, каждый солдат получал считанные граммы хлеба и кусок конины. Количество грузов, поступающих по воздуху, было намного меньше обещанного Герингом, и Гитлер был так раздосадован, что называл рейхсмаршала «хвастуном» и «жирной свиньей». Фюрер поручил его заместителю фельдмаршалу Мильху реорганизовать воздушный мост и спасти 6-ю армию. Фюрер был высокого мнения о Мильхе – по его словам, тот не знал слова «невозможно». В середине января он был вызван в «Волчье логово» и получил указание от Гитлера доставлять в «котел» ежедневно 300 тонн грузов. Мильх получил чрезвычайные полномочия, в том числе право отдавать приказы любому командующему. В результате поставки увеличились с 60 до 80 тонн, но большего сделать не удалось, и фельдмаршал понял, что его задача просто невыполнима.

К 20 января войска, зажатые в «котле», стали проявлять несомненные признаки разложения, особенно на тех участках, где были сильные бои. Паулюс снова обратился к Манштейну и фюреру с просьбой дать ему полномочия «прекратить полное уничтожение» окруженной армии. И Манштейн, и Цайцлер рекомендовали Гитлеру дать положительный ответ, но тот продолжал настаивать на том, чтобы 6-я армия «сражалась до последнего человека». В последней отчаянной попытке переубедить фюрера из Сталинграда вылетел майор Цицевиц, чтобы доложить о безнадежной ситуации. Когда его представили Гитлеру, тот схватил фронтовика за обе руки и патетически произнес: «Вы прибыли из пекла» – и тут же пообещал направить на выручку осажденным танковый батальон.

Цицевиц был ошеломлен: что может сделать батальон, когда целая танковая армия ничего не добилась? Воспользовавшись паузой в тираде Гитлера, майор страстно заговорил об охватившем войска голоде, об иссякающих запасах, об ощущении, что их просто списали. «Мой фюрер, – сказал он в заключение, – позвольте мне сказать, что войска в Сталинграде больше не могут выполнять приказ сражаться до последнего патрона, потому что они просто физически на это не способны, ибо у них нет последнего патрона». Гитлер с удивлением уставился на майора и, казалось, лишился дара речи. Отпустив фронтовика, фюрер приказал послать Паулюсу распоряжение: «О капитуляции не может быть и речи. Войска будут сопротивляться до конца».

Гитлера самого одолевали сомнения, но через два дня настроение у него поднялось: было получено сообщение, что на конференции союзников в Касабланке Рузвельт высказался за безоговорочную капитуляцию держав «оси». Исключив возможность политического урегулирования военного конфликта, президент дал Гитлеру бесценное пропагандистское оружие для побуждения его народа сопротивляться до конца. Это был луч надежды, поскольку Гитлер сам наконец был вынужден признать безнадежность сопротивления в Сталинграде. Он приказал своему адъютанту Шмундту вылететь в Сталинград и вручить Паулюсу пистолет, о назначении которого фельдмаршалу было не трудно догадаться.

Изолированные группы немцев уже стихийно сдавались в плен, но сам Паулюс держался, выполняя приказ фюрера стоять до конца, хотя и тяжело переживал случившееся. До последнего времени боевой дух армии в целом сохранялся, люди надеялись на помощь. Но к 30 января – годовщине прихода национал-социалистов к власти – господс/strongтвовало настроение безнадежности. Негде было даже размещать раненых, так как все подвалы в Сталинграде были переполнены. Запасы медикаментов быстро иссякали. Мертвых уже не хоронили в мерзлой земле. Вынужденный отметить годовщину, Паулюс радиограммой направил поздравительное послание Гитлеру: «Пусть наша борьба послужит для будущих поколений примером стойкости, каким бы отчаянным ни было положение. Тогда Германия останется победоносной». В другом, личном послании Паулюс сообщил о ранении племянника фюрера Лео Раубаля и предложил эвакуировать его самолетом. Ответ был отрицательный: как солдат он должен оставаться со своими товарищами. Таким образом, брат единственной настоящей любви Гитлера, Гели, был почти обречен на гибель. (Лео Раубаль вернулся в Германию из советского плена в 1955 году. На Восточном фронте воевал еще один племянник Гитлера, Хайнц – сын его сводного брата Алоиса. Он погиб в советском плену.)

Вечером 30 января Паулюс вооружился для последнего боя. Вскоре поступила радиограмма из «Волчьего логова» о том, что фюрер произвел его в фельдмаршалы. Это была честь, о которой мечтал любой офицер, но в тот момент она уже не имела значения.

Перед рассветом 31 января начальник штаба Шмидт выглянул из окна и в отблесках пожарищ увидел невероятное зрелище: на площади собралась толпа, в которой можно было различить немецких и русских солдат. Шмидт бросился к Паулюсу, и оба без слов поняли, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, иначе немцы будут стрелять по своим. Паулюс согласился, что капитуляция – единственный выход. Через час оба уже сидели в советской машине, которая везла пленных немецких военачальников в штаб 64-й армии генерала М.С.Шумилова.

Когда Шумилов предложил им пообедать, Паулюс ответил, что не может есть, пока русские не пообещают кормить его солдат и оказывать им медицинскую помощь. «Все мы люди, – сочувственно сказал Шумилов. – Конечно, мы все это сделаем». Они вышли на улицу. Был сильный холод, но ярко светило солнце. Шумилов всплеснул руками: «Какой чудесный, прямо-таки весенний день!» За обедом советский генерал предложил тост за победу Красной Армии. Поколебавшись, Паулюс поднял стакан: «Я пью за победу немецкого оружия!» Получив отпор, Шумилов поставил свой стакан, но потом добродушно сказал: «Забудем об этом. За здоровье!»

Рано утром 1 февраля Москва объявила о разгроме немецких войск под Сталинградом. На дневном совещании в ставке Гитлера никто не мог этому поверить, но у фюрера на этот счет не было никаких сомнений. «Они сдались официально и абсолютно, – заметил он. – Иначе они сплотили бы ряды, образовали маневренную оборону и застрелились последней пулей».

Все еще сомневающийся начальник генштаба высказал предположение, что, возможно, Паулюс ранен и потому не может отвечать за случившееся. «Нет, я верю, что все произошло именно так, как было сообщено, – раздраженно ответил Гитлер. – Их привезут прямо в Москву, в руки ГПУ, и они отдадут приказ северному сектору тоже капитулировать». Он продолжал свой монолог, похвалив тех командиров, которые, в отличие от Паулюса, не сдаются, а пускают себе пулю в лоб: «Это же так легко. Бояться этого – трусость. Лучше быть погребенным заживо! А в такой ситуации он должен был хорошо знать, что его гибель была бы примером поведения в соседнем секторе. Если он подает такой пример, вряд ли можно ожидать, что другие будут продолжать драться». «Больше всего меня расстраивает то, – в запальчивости продолжал фюрер, – что я произвел его в фельдмаршалы. Это последний фельдмаршал, которого я сделал в этой войне. Такого я просто не могу понять. Он мог бы прославить себя, заслужить вечную память народа, а он отправился в Москву».

Пленные немецкие солдаты под Сталинградом

Пленные немецкие солдаты под Сталинградом

 

На следующий день были подавлены последние очаги сопротивления немецких войск под Сталинградом. Москва сообщила о пленении 91 тысячи человек, в том числе 24 генералов и 2500 офицеров. В значительной мере из-за жестокого обращения гитлеровцев с советскими военнопленными и с пленными немцами нередко обращались бесчеловечно. По некоторым данным, в период с февраля по апрель 1943 года погибло более 400 тысяч немецких, итальянских и румынских военнопленных. Главной причиной смерти был голод, отмечались случаи людоедства. В Германию вернулись лишь несколько тысяч из плененных под Сталинградом. Одним из них был Паулюс, который угодил Советам публичным осуждением Гитлера и нацизма.

Посетив руины Сталинграда, генерал де Голль заметил одному из сопровождавших его корреспондентов: «Да, это выдающийся народ, поистине великий народ». Корреспондент полагал, что речь идет о русских. «Нет, нет, – пояснил де Голль. – Я говорю не о русских, а о немцах. Так далеко зайти!»

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.