Часть IX

 

НАД ПРОПАСТЬЮ

 

Глава 28

 

АРМЕЙСКИЙ ЗАГОВОР (ноябрь 1943 – 21 июля 1944 г.)

 

1

 

Гитлер и Ева Браун в Бергхофе

Гитлер и Ева Браун в Бергхофе, 1942
Фото из Федерального архива Германии

Накануне двадцатой годовщины «пивного путча» генерал Йодль в секретном докладе на совещании рейхсляйтеров и гауляйтеров в Мюнхене дал откровенную характеристику тяжелого военного положения Германии. Он говорил о крупных поражениях в России, о неудаче вовлечения в войну Испании и о «самом чудовищном предательстве в истории» – выходе из войны Италии. Йодль признал, что союзники обладают таким воздушным превосходством, что их массированные высадки не могут быть отражены нынешними силами. По его словам, единственный выход – мобилизовать всех немцев, способных носить оружие. Отвлекать войска с Востока нет возможности – там «слишком жарко». Чтобы решить проблему рабочей силы, настала пора принять меры для привлечения к строительству оборонительных сооружений на Западе «тысяч бездельников из Дании, Голландии, Франции и Бельгии». Йодль сообщил, что приказы на этот счет уже отданы. Мрачная картина завершилась признанием в том, что налеты союзной авиации осложняют военное положение Германии. Воздушное превосходство противника над Атлантикой сковывает действия подводного флота. В то же время, заявил Йодль, есть значительные основания для веры в окончательную победу. Бог дал немцам лидера, который является душой нации. Его сила воли вдохновляет германские вооруженные силы. Он олицетворяет единство политического и военного руководства, какого не было со времен Фридриха Великого.

Спустя два дня Гитлер выступил в пивном зале «Левенбройкеллер». Он говорил с. такой уверенностью и страстью, что сумел поднять настроение не только присутствующих в зале, но и радиослушателей.

Через несколько недель эти попытки вдохновить партию и народ были подорваны ухудшением политического и военного положения. Венгры с завистью смотрели на выход Италии из войны, румыны остро переживали гибель своих восемнадцати дивизий на Волге. Сам вермахт за последние двенадцать месяцев потерял 1 686 000 человек. Восполнить потери было трудно. Пришлось отменить отсрочку от призыва для младших и единственных в семье сыновей, в армию стали призывать 50-летних ветеранов первой мировой войны.

Перспектива очередной катастрофической зимы на Восточном фронте сделала мрачной атмосферу в «Волчьем логове». Фюрер словно забыл о рождественских праздниках. Не было ни елки, ни свечей. 26 января 1944 года он вызвал в Растенбург несколько сот генералов и адмиралов. Остановившись на идеологическом факторе, фюрер в очередной раз призвал своих слушателей проникнуться духом национал-социализма.

– Мои генералы и адмиралы!– воскликнул он. – Если провидение откажет нам в победе в этой битве не на жизнь, а на смерть, и если по воле Всемогущего наша борьба закончится катастрофой для немецкого народа, тогда вы должны сплотиться вокруг меня с поднятыми мечами и до последней капли крови сражаться за честь Германии!

Гитлер ждал, что все сейчас встанут и зааплодируют, но зал молчал. Побледневший фюрер обвел аудиторию пронзительным взглядом и, не закончив речь, покинул зал.

Серые зимние дни ему в некоторой степени скрашивала великолепная кухня. Новая повариха Марлен фон Экснер была молодая, красивая венка. Фюреру нравилось бывать в ее компании, и они подолгу беседовали. Ее семья поддерживала национал-социализм, еще когда он был вне закона. Единственное, в чем она упрекала Гитлера, было его аскетическое меню. Как можно, сокрушенно жаловалась повариха фюрера его секретарше Траудль Юнге, постоянно жить на вегетарианском супе, моркови, картошке и яйцах всмятку! Марлен боялась, что ее однообразные блюда когда-нибудь опостылеют фюреру, и она будет уволена. Вскоре это действительно произошло, но по другой причине.

Борман, приставания которого фрау фон Экснер отвергала, установил, что в ней со стороны матери была примесь еврейской крови. Неистовый поборник национал-социалистской идеи убедил своего шефа уволить «расово неполноценную» повариху. Но фюрер заплатил ей шестимесячное жалованье и сделал всю семью Экснеров «почетными арийцами».

В конце февраля Гитлер вернулся в Бергхоф. Тем временем здания в «Волчьем логове» укрепляли против воздушных налетов. Но жизнь в Бергхофе была почти такой же безрадостной. «Показное веселье, легкие разговоры и разнообразие гостей, – вспоминала Траудль Юнге, – не могли развеять тревогу, которая поселилась в наших сердцах».

Увидев фюрера после долгой разлуки, Ева была расстроена его видом.

– Он стал таким старым и мрачным, – пожаловалась она Траудль. – Не знаете, что его беспокоит? Секретарша была смущена.

– Вы знаете фюрера намного лучше, чем я... Положение на фронтах – достаточная причина для тревоги.

Как-то за чашкой чая Ева упрекнула Гитлера в том, что он сутулится, но фюрер отшутился: «Это потому, что у меня в кармане тяжелые ключи. Кроме того, у меня целый мешок проблем. – Он улыбнулся. – Теперь мы будем ладить лучше. Ты всегда ходишь на высоких каблуках, а я сутулюсь, вот мы и сравняемся».

В последний день февраля Бергхоф посетила необычная гостья. Летчица Ханна Раин приехала подсказать фюреру, как победить в войне. Новая ракета «Фау-1», считала она, слишком сложна и ненадежна. Лучше всего иметь пилотируемые ракеты. И она вызвалась быть первым испытателем-добровольцем.

Гитлер с ходу отверг это предложение. Немецкий народ в данный момент психологически не воспримет такую самоубийственную идею, решительно заявил фюрер. Он изменил тему беседы, заговорив о реактивном самолете, своем тайном оружии. Ханна знала, что реактивный двигатель пока находится на самых ранних стадиях разработки, и заметила:

– Мой фюрер, вы говорите о внуке в зародыше, – и снова заговорила о пилотах-самоубийцах.

К ее удивлению, Гитлер дал согласие на проведение подготовительных работ.

В Бергхофе почти постоянно шел снег, и уединение, казалось, улучшило настроение Гитлера. За обедом он начал высмеивать свои ранние акварели, ныне покупаемые по высокой цене.

– Что за глупость, – деланно возмущался фюрер, – платить больше 200 марок за такую халтуру! Я ведь не собирался быть художником. Я лишь рисовал эти вещи, чтобы заработать на жизнь.

Все акварели были проданы, но свои архитектурные наброски он сохранил.

– Они для меня – самые ценные вещи, моя интеллектуальная собственность, с которой мне трудно расстаться, – признавался фюрер. – Не надо забывать, что все мои нынешние идеи, мои архитектурные планы рождались тогда, когда я просиживал ночами над листом ватмана.

Жизнь в Бергхофе, по-видимому, помогла фюреру почувствовать себя увереннее, и когда приехал Геббельс, расстроенный первыми американскими дневными бомбардировками, Гитлер постарался приободрить его. Но на встрече с регентом Венгрии адмиралом Хорти в замке Клесхайм 17 марта фюрер потерял самообладание и обвинил венгров в том, что по примеру Италии они замышляют предательство.

Оскорбленный Хорти приказал подготовить свой специальный поезд к отъезду, но Риббентроп организовал фальшивую воздушную тревогу с дымовой завесой над замком, и регенту пришлось остаться. Когда гость успокоился, Риббентроп сообщил ему, что теперь можно ехать, и зачитал проект совместного коммюнике, в котором было сказано, что ввод немецких войск в Венгрию осуществлен по взаимному согласию.

– С таким же успехом, – запротестовал адмирал, – вы могли бы добавить, что я просил Гитлера оккупировать Венгрию словацкими и румынскими войсками – именно этим он мне угрожал!

Фраза была исключена, но когда Хорти вернулся в Будапешт, он узнал, что его страна оккупирована одиннадцатью немецкими дивизиями.

Нервный срыв в Гитлера завершился победой, но на самом деле она оказалась военно-политическим просчетом: драгоценные дивизии пришлось отвести и с Запада, где по всем признакам готовилось вторжение американских войск, и с Востока, где, как докладывал авторитетный специалист по разведке Гелен, противник планировал начать крупное наступление на Украине, которое могло иметь «далеко идущие политические, военные и экономические последствия для общего хода войны в Европе». Гелен считал, что единственным способом перехвата инициативы является проведение стратегически смелых отходов. Но, верный своей линии на удержание любой ценой каждой пяди захваченной территории, фюрер отклонил это предложение.

Возможно, такому решению способствовало плохое состояние здоровья Гитлера. Не только Ева, но и другие замечали, что у фюрера дрожат колени, когда он долго стоит, а левах рука подергивается так, что позванивает чашка на блюдце. В начале мая у Гитлера возобновились спазмы желудка. Игнорируя совет доктора Мореля пройти курс массажа и совершать длительные прогулки, он лишь согласился принимать кардизол и делать внутривенные инъекции еще двух стимулирующих лекарств. Казалось, фюрер не придавал значения своему здоровью и лишь стремился на какое-то время продлить свое существование, чтобы успеть завершить начатое дело.

Этой весной вражеские самолеты избрали своей постоянной целью Баварию. Почти ежедневно ревели сирены воздушной тревоги, и Гитлер спускался по шестидесяти пяти ступенькам в глубокий бункер. Но на Бергхоф бомбы пока не падали. В ясную погоду можно было видеть зарево пожарищ надМюнхеном, и Ева уговаривала фюрера разрешить ей съездить посмотреть, цел ли ее дом. В конце концов Гитлер согласился. Она вернулась, потрясенная увиденными разрушениями, а фюрер так разъярился, что поклялся отомстить врагу.

– В Англии разразится паника, – предсказал он, сообщив ей о новой ракете. – Перед этим оружием никто не устоит. Я отплачу этим варварам, которые истребляют женщин и детей и уничтожают немецкую культуру.

Воздушные тревоги стали такими привычными, что многие обитатели Бергхофа начали их игнорировать.

Однажды рано утром Траудль Юнге соскочила с кровати и бросилась в убежище, но там никого не было. Поднявшись наверх, секретарша у входа наткнулась на Гитлера, беспокойно глядящего на небо. Тот укоризненно погрозил ей пальцем и сказал:

– Не будьте такой беззаботной, фройляйн, вернитесь в бункер, отбоя еще не было.

В начале мая американские дневные налеты на стратегически важные объекты в Центральной и Восточной Германии поставили под угрозу всю программу производства вооружений. Суточное производство уменьшилось с 5850 до 4820 тонн. «Противник нанес нам удар в самое уязвимое место, – доложил Гитлеру Шпеер. – Если так будет продолжаться, у нас больше не останется топлива. Остается только надеяться, что у противника такой же бездарный штаб авиации, как и у нас».

Через несколько дней Гитлер созвал совещание специалистов по экономическому планированию. Представители четырех крупнейших промышленных концернов согласились с тем, что если воздушные налеты будут продолжаться, ситуация станет безнадежной. Гитлер привычно возразил, что стране довелось пережить худшие кризисы, но когда промышленники обосновали свои выводы цифрами и фактами, Гитлер наконец услышал печальную правду и, очевидно, гонял, что это начало развала немецкой экономики.