Глава 30

 

«МЫ НЕ ДОЛЖНЫ СДАВАТЬСЯ ЗА ПЯТЬ МИНУТ ДО ПОЛУНОЧИ» (17 января – 20 апреля 1945)

 

1

 

К 17 января Красная Армия разгромила или обошла немецкие войска на Балтийском побережье и форсировала Вислу на огромном участке от Варшавы до Нижней Силезии. Советские войска были так близко от Освенцима, что узники слышали гул артиллерийской канонады. В последние недели охранники-эсэсовцы сжигали склады с обувью, одеждой и волосами, пытаясь скрыть следы массового уничтожения. Лагерный персонал разбежался. Охранники выстроили 58 тысяч дрожащих от холода, истощенных людей и погнали их на запад, оставив лишь 6 тысяч неспособных идти больных узников в надежде на то, что они погибнут под советскими бомбами. Когда 27 января красноармейцы ворвались в Освенцим, в лагере оставалось еще почти 5000 узников, настолько истощенных, что они не могли произнести слова приветствия. Были взорваны газовые камеры и пять крематориев. Как ни пытались нацисты замести следы своих преступлений, они оставили неопровержимые улики – горы зубных щеток, очков, обуви, протезов и массовые захоронения сотен тысяч людей... Несмотря на поджоги и взрывы, целью которых было спрятать концы в воду, представители международного Красного Креста обнаружили 368 820 мужских костюмов, 836 255 женских пальто, 13 694 ковра и 7 тонн человеческих волос.

В Берлине в этот день генерал Гудериан и его адъютанты вошли через главный вход в рейхсканцелярию, чтобы присутствовать на военном совещании у фюрера. В кабинет Гитлера им пришлось идти обходным путем из-за повреждений, причиненных бомбежками союзников. В приемной стояли охранники с автоматами. Офицер СС попросил оставить личное оружие и тщательно осмотрел портфели. Это правило, введенное после 20 июля, не делало исключений даже для начальника штаба.

В 16.20 шаркающей походкой вошел ссутулившийся фюрер с безжизненно свисающей левой рукой. Совещание началось с доклада Гудериана, беспристрастно описавшего катастрофу на Востоке. Гитлер безучастно слушал, но как только речь зашла о Западном фронте, он оживился и стал вспоминать первую мировую войну: «В 1915 и 1916 годах у нас были такие нормы боеприпасов, что у вас волосы встали бы дыбом...» Совещание закончилось в 18.50, и Гудериан уехал в Цоссен. Он был возмущен. Проговорили два с половиной часа, но ни по одному вопросу, связанному с критическим положением на Восточном фронте, так и не было принято конкретного решения.

Гиммлера только что назначили командующим группой армий, образованной для отражения главного удара наступающей советской группировки под командованием маршала Жукова. Гудериану это назначение показалось идиотским, но Гитлер утверждал, что рейхсфюрер – единственный человек, способный за ночь сформировать крупное соединение. Одно его имя, считал фюрер, вдохновит солдат сражаться до конца. Борман поддерживал назначение, но люди, близкие к Гиммлеру, втайне были уверены, что это заговор с целью погубить их шефа. Направление Гиммлера на Восток, по их мнению, не только удалит его из ставки фюрера и позволит Борману укрепить свое растущее влияние на Гитлера, но и неизбежно докажет полководческую несостоятельность рейхсфюрера СС.

Гиммлер, бывший курсант военного училища, тайно мечтавший когда-нибудь повести войска в бой, клюнул на эту удочку, правда, после некоторого колебания. Хотя он и опасался Бормана, ему и в голову не приходило, что тот готовит его низложение. Гиммлер отправился на Восток в специальном поезде, имея при себе несколько штабных офицеров, одну устаревшую карту и название для своего соединения – группа армий «Висла». Преисполненный решимости остановить русских на Висле, Гиммлер начал создавать линию обороны с востока на запад – от Вислы до Одера. Иными словами, он забаррикадировал боковую дверь, защитив Померанию, и в то же время широко раскрыл переднюю.

Жуков просто обошел эту линию обороны и продолжал двигаться на запад, встречая разрозненное сопротивление изолированных групп. 27 января его войска уже были на расстоянии 160 километров от Берлина. Впереди лежал Одер, последнее крупное водное препятствие...

Через три дня Гитлер выступил с речью перед страной. Он снова говорил о призраке международного еврейства и азиатского большевизма и призывал всех немцев до конца исполнить свой долг. «Каким бы серьезным ни был кризис в данный момент, – сказал фюрер в заключение, – он, несмотря ни на что, будет преодолен нашей несгибаемой волей, нашей готовностью к жертвам и нашим умением. В конечном итоге победит Европа, а не Центральная Азия, и во главе ее будет страна, которая представляла Европу в борьбе против Востока на протяжении 1500 лет и будет представлять ее во все времена – наш великий германский рейх, германская нация».

После обеда Борман нашел время написать письмо своей «любимой мамочке» с советами запастись сушеными фруктами и пятьюдесятью килограммами меда. Он писал ей о зверствах на Востоке, где большевики опустошают каждую деревню. «Ты и дети никогда не должны попасть в руки этих диких зверей», – предостерегал своих близких заместитель фюрера.

Несмотря на скверные новости, Гитлер пребывал в хорошем настроении. После вечернего совещания он заговорил о политическом положении рейха, объясняя, что начал операцию «Осенний туман» с целью раскола союзников. Хотят сражение проиграно, американцы и англичане переругались, и раскол между союзниками близок.

Гудериан нетерпеливо поглядывал на часы, но молодые офицеры, казалось, были заворожены фюрером, когда он предсказал, что Запад вскоре поймет, что большевизм – его истинный враг, и объединится с Германией в общем крестовом походе против красной опасности. Черчилль, как и он, знает, что если Красная Армия захватит Берлин, пол-Европы сразу станет коммунистической. Время – наш союзник, заявил Гитлер. Поэтому надо обороняться до последнего. Разве не ясно, патетически вопрошал фюрер, что каждая удерживаемая нами крепость станет в конечном счете трамплином в германо-американо-английском крестовом походе против еврейского большевизма? Он напомнил слушателям, что в 1918 году Германии всадил нож в спину генеральный штаб. Если бы он не капитулировал преждевременно, Германия добилась бы почетного мира, и не было бы послевоенного хаоса, не было бы попыток коммунистов захватить страну, не было бы инфляции и депрессии. «На этот раз мы не должны сдаваться за пять минут до полуночи!»– заключил Гитлер.

В последний день января его разбудили среди ночи: вражеские танки только что пересекли Одер. Через три дня Берлин подвергся самому сильному воздушному налету за всю войну. Почти тысяча американских бомбардировщиков сравняла с землей центральную часть города. Погиб и председатель «народного суда» Роланд Фрайслер. Весть о его гибели была с ликованием встречена оставшимися в живых участниками заговора 20 июля. Их тюрьму разбомбили, и заключенных срочно перевезли в гестаповский каземат, подземная часть которого уцелела. Среди узников был и адмирал Канарис.

Ставка Гитлера тоже получила серьезные повреждения. Была нарушена связь, прекратилась подача электричества и воды. «Перед рейхсканцелярией стоит цистерна, и это единственный источник воды для приготовления пищи и умывания!»– писал Борман жене.

4 февраля, когда передовые части Красной Армии были уже у ворот Берлина, фюрер начал диктовать Борману свое политическое завещание. Гитлер еще питал слабую надежду на какое-то чудо, он хотел запечатлеть для истории, как близко он подошел к достижению своей величественной мечты, и объяснить причины своих неудач. Англичане, утверждал Гитлер, могли бы положить конец войне в начале 1941 года. «Но этого ни за что не хотели евреи, и их лакеи Черчилль и Рузвельт помешали этому». Такой мир, продолжал фюрер, удержал бы Америку от вмешательства в европейские дела, и под руководством Германии Европа быстро объединилась бы. После ликвидации «еврейской заразы» объединение было бы простым делом, и Германия, имея безопасный тыл, смогла бы достичь «мечты моей жизни и цели национал-социализма – уничтожения большевизма».

Спустя два дня он возобновил диктовку. «Наши враги, – вещал Гитлер, – собирают все свои силы для последней атаки. Мы имеем против себя пеструю коалицию, скрепленную ненавистью, завистью и страхом, который национал-социалистская доктрина внушает этому низкому, разношерстному сборищу. Его стремление уничтожить третий рейх не оставляет никакой альтернативы, кроме борьбы до конца. Мы еще можем одержать победу в последнем рывке!»

 

2

 

12 февраля «Большая тройка» объявила, что встреча в Ялте завершилась единодушным принятием решений о разгроме «оси» и послевоенном устройстве мира. Коммюнике привело в восторг Геббельса. Решение Рузвельта, Черчилля и Сталина о расчленении Германии и выплате ею непосильных репараций, утверждал он, заставит Германию сражаться с удвоенной энергией либо погибнуть.

Гитлер одобрил этот пропагандистский ход и даже приободрился. Но на следующий день произошел очередной конфликт с Гудерианом. Генерал открыто заявил, что у Гиммлера нет ни опыта, ни штабных специалистов для организации контрнаступления. «Как вы смеете критиковать рейхсфюрера?»– возмутился Гитлер. Но Гудериан не уступал и настаивал на том, чтобы операцию возглавил его заместитель Венк. Гитлер пришел в ярость, и оба стали так ожесточенно спорить, что участники совещания один за другим вышли из комнаты. Остались лишь Гиммлер, Венк и несколько невозмутимых адъютантов. Спор продолжался около двух часов. Гитлер снова и снова восклицал: «Как вы смеете?» – и тяжело дышал от возмущения. Гудериан продолжал настаивать на назначении Венка. Наконец Гитлер перестал шагать взад-вперед, подошел к Гиммлеру и, обреченно вздохнув, сказал: «Ну что ж, рейхсфюрер, генерал Венк сегодня отправится в группу армий «Висла» и возглавит штаб». «Давайте возобновим совещание», – пробормотал он после недолгого молчания и, кисло улыбнувшись, заметил, обращаясь к Гудериану: «Господин генерал-полковник, сегодня штаб армии выиграл битву».

14 февраля Гитлер продолжил диктовку политического завещания. Национал-социализм, говорил он Борману, очистил германский мир от «еврейской заразы» на деле, а не на словах. «Для нас это был важный процесс дезинфекции, без которого мы бы сами были задушены и уничтожены». Фюрер подчеркнул, что ликвидация евреев стала самой важной целью войны.

Вечером следующего дня доктор Гизинг случайно встретил Гитлера в бомбоубежище рейхсканцелярии. Фюрер был бледен, его правая рука дрожала, он не мог идти без поддержки и постоянно хватался за что-нибудь. Гитлер казался рассеянным и несколько раз задавал один и тот же вопрос: «Откуда вы, доктор? Ах, да, из Крефельда...» Он стал уверять Гизинга, что американцы никогда не прорвут Западный вал. Потом заявил, что если Германии суждено проиграть войну, он умрет вместе со своими солдатами, и наконец похвастался новым оружием, которое называется атомной бомбой и которое он применит, «если даже белые скалы Англии исчезнут в воде».

Дрезден после бомбардировки 1945

Дрезден после бомбардировки 1945

Фото из Немецкого федерального архива

 

13 февраля союзники бомбили Дрезден. Старый город был почти полностью разрушен, ужасный огненный шторм опустошил 650 гектаров – почти в три раза больше, чем в Лондоне за всю войну. Согласно предварительным данным, погибло по меньшей мере 100 тысяч человек.

Узнав об уничтожении Дрездена, Геббельс заплакал. Когда он наконец обрел дар речи, Геббельс обрушился на Геринга: «Какую громадную вину несет этот безответственный паразит, думающий лишь о собственном благе!» А Гитлер обрушил свой гнев на английских и американских летчиков, однако отверг предложение Геббельса казнить в отместку союзных военнопленных. От мести его удержал Риббентроп.

Дрезден после бомбардировки 1945

Дрезден после бомбардировки 1945. Обгоревшие трупы жителей

Фото из Немецкого федерального архива

 

В газетах нейтральных стран в феврале появились сообщения о мирных переговорах, которые якобы ведутся по неофициальным каналам. Основанием для них послужили контакты Петера Кляйста. В Стокгольме он встретился с представителем Всемирного еврейского конгресса Гилелем Шторхом, который предложил обсудить вопрос об освобождении из концлагерей 4300 евреев. Кляйст поставил вопрос более широко: обсудить не только «спасение евреев», но и «спасение Европы». Шторх положительно отнесся к возможности такой сделки и поговорил с американским дипломатом Айвором Олсоном.

После встречи с Олсоном Шторх возбужденно сообщил Кляйсту, что президент Рузвельт готов выкупить жизни полутора миллионов евреев в концлагерях взамен «политических уступок». Это было то, что требовалось Кляйсту, и он решил доложить о полученной информации Кальтенбруннеру. По возвращении в Берлин Кляйст был посажен под домашний арест. Через несколько дней Кальтенбруннер сообщил ему, что Гиммлер заинтересовался «этой возможностью», и приказал Кляйсту ехать в Стокгольм с обещанием освободить 2000 евреев.

Такая сделка не была новой для Гиммлера. Он и раньше пытался использовать «еврейский вопрос» в качестве шантажа с целью добиться выгодного мира. В этом рейхсфюрера поощряли его массажист, выходец из Эстонии Феликс Керстен, и начальник службы внешней разведки Вальтер Шелленберг, убежденный, что Гитлер ведет Германию к гибели. Это была нелегкая задача, учитывая, что фюрер запретил какой-либо внешнеполитический зондаж без его ведома, тем более, что Кальтенбруннер оставался верным Гитлеру и питал глубокую неприязнь к Шелленбергу. Но Кальтенбруннер поверил Кляйсту, и Гиммлер решил рискнуть.

Однако Кляйст так и не выехал в Стокгольм. Кальтенбруннер вызвал его и сказал, что это дело его больше не интересует. Он не объяснил, что его враг Шелленберг убедил Гиммлера не делить славу с дипломатом, и тот вместо Кляйста послал б Стокгольм своего массажиста. Керстен начал переговоры со шведскими дипломатами об освобождении из лагерей граждан скандинавских стран; в результате шведы решили послать в Берлин на переговоры с Гиммлером графа Бернадотта.

Поскольку Кляйсту приказали держать язык за зубами, его шеф Риббентроп ничего об этом не знал. Однако шведский посол в Берлине, не разбиравшийся в хитросплетениях власти в нацистской иерархии, невольно выдал Гиммлера: через ведомство Риббентропа, как и положено, посол направил послание рейхсфюреру с просьбой организовать встречу Бернадотта с Риббентропом. Тот понял, что соперник за его спиной ведет сепаратные переговоры. Министр иностранных дел вызвал Фрица Хессе, специалиста по Англии, и спросил его, будет ли Бернадотт подходящей фигурой для мирного зондажа. Хессе, в свою очередь, поинтересовался, есть ли согласие фюрера на такой зондаж. Риббентроп ответил отрицательно, но выразил надежду на то, что такое согласие будет получено. Вместе они составили меморандум и представили его Гитлеру е предложением вступить в контакт с Западом для выяснения условий мирного соглашения. Гитлер выразил сомнение, что из этого выйдет что-либо путное, но не возражал против «наведения мостов».

Гиммлер, к удивлению Риббентропа, выразил готовность сотрудничать с ним: он боялся, вдруг фюрер узнает, что миссия Бернадотта касалась не только гуманитарных вопросов. Министр иностранных дел радостно сообщил об этом Хессе и приказал ему 17 февраля отправиться в Стокгольм.

Гиммлер, очевидно, очень скоро засомневался: а вдруг фюрер не так поймет его действия? Поэтому, когда Бернадотт прибыл в Берлин, он настоял, чтобы его сначала приняли Кальтенбруннер и Риббентроп. Беседы с ними ограничивались вопросами доступа представителей шведского Красного Креста в концентрационные лагеря.

На следующий день графа повезли в резиденцию Гиммлера. Тот принял гостя очень любезно. Швед предложил освободить из концлагерей норвежцев и датчан и передать их под опеку его страны. Эта простая просьба вызвала со стороны Гиммлера поток упреков в адрес шведов. Но в конце концов он согласился выполнить ее при условии, если Швеция и союзники дадут заверения, что в Норвегии прекратятся диверсионные акты против оккупационных войск. Разумеется, таких заверений Бернадотт дать не мог и попросил о других, более мелких уступках, на которые получил согласие. Воодушевленный, он спросил, нельзя ли шведским женщинам, которые замужем за немцами, вернуться на родину. На этот раз он получил категорический отказ. Настроение Гиммлера резко изменилось. Он начал разглагольствовать о своей верности фюреру, о «большевистской угрозе», о славных днях нацистского движения...

Бернадотт улучил момент и спросил о судьбе евреев, воскликнув: «Ведь среди них много приличных людей!» – «Вы правы, – ответил Гиммлер, – но у вас в Швеции нет еврейской проблемы, и поэтому вы не можете понять немецкую точку зрения». В заключение беседы он обещал дать определенный ответ на все просьбы Бернадотта еще до его возвращения в Швецию. Затем швед снова посетил Риббентропа. Тот был любезен, но ничего конкретного не сказал.

Представитель Риббентропа в Стокгольме Хессе услышал от шведского банкира Валленберга, что Рузвельт и Черчилль преисполнены решимости уничтожить Германию, и предложил прозондировать возможности заключения мира на Востоке. «Сталин, – заметил он, – не связан обязательствами перед Западом». Через несколько дней Хессе увидел в шведских газетах снимок брата Валленберга с советским послом Александрой Коллонтай у входа в посольство. Возможно, это был сигнал, что Кремль недоволен Западом и готов к контактам с Гитлером. Воодушевленный Хессе вернулся в Берлин, но Риббентроп выслушал его рассказ совершенно равнодушно. Он лежал в постели, больной и подавленный. Все напрасно, безразличным тоном сказал он, шансов на переговоры с Западом нет.

 

3

 

В середине февраля Гитлер пожаловался фройляйн Шредер: «Меня все обманывают...» Он ни на кого не может положиться, сокрушался фюрер. Геринг потерял доверие народа, Гиммлера отвергнет партия. Он извинился, что за обедом говорит о политике, а потом сказал: «Поломайте голову и скажите, кто должен быть моим преемником. Я постоянно думаю над этим вопросом и не нахожу ответа».

Через неделю у фюрера поднялось настроение, когда в Берлин вернулась Ева Браун. В начале февраля Гитлер приказал Еве переехать в Мюнхен, который меньше, чем другие германские города, подвергался воздушным налетам. Но две недели спустя она заявила, что должна вернуться к фюреру, что бы ни случилось. Она должна разделить судьбу человека, которого любит. Гитлер притворно рассердился и даже отругал ее, но весь вечер повторял, как он гордится преданностью фройляйн Браун.

В конце февраля Гитлер созвал последнее совещание гауляйтеров. Собравшихся поразил его болезненный вид. Фюрер шел опираясь на локоть адъютанта, его левая рука сильно дрожала. Все ожидали сенсационного заявления, но он произнес проповедь, одновременно и вдохновляющую, и удручающую. Фюрер заверил гауляйтеров, что хотя никакое чудо-оружие не спасет рейх, в войне еще можно победить при условии, если удастся вселить в немецкий народ «тевтонскую ярость». Если страна на это не способна, значит, она морально пала и заслуживает уничтожения. Гитлер поблагодарил гауляйтеров за их работу и верность, а затем сделал нечто совершенно неожиданное: откровенно сказал им о своем ухудшающемся здоровье. Дрожь в левой ноге перекинулась на левую руку, и фюрер шутливо выразил надежду, что эта хворь не перейдет на голову...

Гитлер упорно не хотел признавать неизбежность надвигающейся катастрофы. Он гневно обрушивался на вражеских летчиков, убивших полмиллиона мирных жителей, и поносил тех немцев, которые встречали американцев как освободителей. 7 марта его ярости не было предела: американцы захватили железнодорожный мост через Рейн у Ремагена, несмотря на приказ о его взрыве. Для Гитлера это было очередным предательством и дало ему предлог избавиться от Рундштедта, который давно уже раздражал фюрера своей постоянной готовностью к отступлению. Он приказал своему любимчику Отто Скорцени уничтожить мост. Группа подводных диверсантов сумела подобраться к нему с пакетами взрывчатки, но была обнаружена американцами и обезврежена.

К этому времени вся система обороны немцев была практически разрушена. Группа армий «Б» под командованием Моделя была разгромлена, ее остатки оттеснены за Рейн. Южнее группа армий «Г» Хауссера была прижата к западному берегу реки, и ей угрожало окружение. Положение на Востоке было не лучше, и в эти отчаянные дни середины марта Гитлер решил посетить фронт. Генералы предупредили его: ситуация настолько непредсказуема, что его могут убить или взять в плен, но фюрер никого не хотел слушать. Он сделал только одну уступку: поехал на неприметном «фольксвагене», а не на своем роскошном «мерседесе». Гитлер прибыл к замку около Одера, где призвал генералов 9-й армии остановить продвижение русских к Берлину. Важен каждый день, каждый час, говорил он, скоро будет готово новое чудо-оружие. На обратном пути Гитлер сидел рядом с шофером Кемпкой, глубоко задумавшись...

Гитлер знал, что его недавние соратники за спиной фюрера ищут контакты с противником. Ему было известно, например, о переговорах Риббентропа в Швеции и о попытках Гиммлера «торговать» евреями, но фюрер не предпринимал против этого решительных мер, хотя и заявлял, что все переговоры напрасны. Если они провалятся, он будет отрицать, что знал о них, если приведут к успеху – припишет заслугу себе.

Однако сомнительно, знал ли Гитлер, что его верный министр вооружений Шпеер призывал командующих, например Мантейфеля, не выполнять приказы об уничтожении мостов, дамб и заводов. 18 марта Шпеер выразил протест против политики «выжженной земли» самому фюреру. В своем меморандуме он указал, что такая политика губительна для страны. Этот документ взбесил Гитлера. Прочитав меморандум, он холодно сказал Шпееру, с трудом сдерживая гнев: «Если война будет проиграна, то и народ будет проигран. Нечего беспокоиться о том, что надо немецкому народу для выживания. Наоборот, надо уничтожать все эти вещи, потому что нация оказалась слабой, и будущее принадлежит более сильному Востоку. Во всяком случае, после этой борьбы останутся лишь слабые, потому что сильные уже убиты».

 

4

 

В 900 году границы Германии проходили по Одеру и Рейну. К началу марта 1945 года Великая Германия Гитлера оказалась зажатой между этими же реками. А его «тысячелетний» рейх приближался к своей кончине. Противники наступали и с запада, и с востока. Утром 3 марта войска Монтгомери и Паттона форсировали Рейн, и это вызвало смятение в ставке фюрера. Утром 28 марта Гудериан приехал в Берлин для решительного разговора с Гитлером. Его беспокоила судьба 200 тысяч немецких солдат, без всякой нужды оставленных в западне за линией фронта в Курляндии.

Войдя в полуразрушенную рейхсканцелярию, Гудериан и его адъютант в сопровождении охранника проследовали в новую резиденцию Гитлера – громадный бункер глубоко под землей. Они прошли по коридору по щиколотку в воде, затем спустились этажом ниже и попали в центральный вестибюль, служивший также столовой. Гудериан и адъютант миновали вестибюль, затем винтовая лестница привела их на нижний этаж. Здесь, в бункере фюрера, было восемнадцать крошечных помещений, отделенных залом, который служил и приемной, и комнатой для совещаний. Еще дальше, в маленьком вестибюле, находился запасной выход, ведущий вверх по лестнице в сад. Слева от зала располагалась маленькая комната с картами, караульная и шестикомнатные апартаменты Гитлера и Евы Браун. Было душно, несмотря на монотонный шум вентиляционной системы, проникающий во все комнаты бункера. Строение было защищено потолком толщиной в три с половиной метра, а сверху лежал десятиметровый слой бетона.

Из своей квартиры шаркающей походкой вышел Гитлер, и дневное совещание открылось докладом генерала Буссе о неудачных попытках облегчить положение на восточном берегу Одера. Гитлер обрушился на докладчика, обвиняя его в пораженческих настроениях, но его перебил Гудериан, решительно заступившийся за генерала. Уязвленный Гитлер так стремительно вскочил со своего места, что удивил всех присутствующих. Но Гудериана трудно было запугать. Он смело поднял вопрос, по которому они с Гитлером спорили уже несколько недель: собирается ли фюрер эвакуировать курляндскую армию? «Никогда!»– воскликнул Гитлер, взмахнув рукой. На его мертвенно-бледном лице выступили большие красные пятна. Гудериан с решительным видом двинулся к Гитлеру. Йодль и его заместитель остановили потерявшего самообладание генерала, но он продолжал громко протестовать, пока адъютант не увлек его, попросив выйти в приемную к телефону. Когда Гудериан вернулся, он уже владел собой.

Гитлер сидел с напряженным лицом, его руки дрожали. Он спокойно предложил всем удалиться, попросив задержаться лишь Кейтеля и Гудериана. Оставшись наедине с ними, фюрер сказал: «Генерал Гудериан, состояние вашего здоровья требует, чтобы вы немедленно ушли в шестинедельный отпуск». Когда тот двинулся к выходу, Гитлер приказал ему остаться до конца совещания, которое продолжалось еще несколько часов. После совещания они остались одни. «Хорошо отдохните, – заботливо сказал Гитлер, обращаясь к Гудериану. – Через шесть недель ситуация станет критической. Тогда вы мне срочно понадобитесь».

На Пасху рухнула оборона Рура, и Гитлер оказался перед реальностью полного разгрома. Рейх раздирался победителями на куски, население страдало от диких эксцессов с участием русских и американцев. Однако Борману фюрер диктовал: «Законы истории и географии приведут эти две державы к схватке – либо военной, либо в области экономики и идеологии. Эти же законы неизбежно приведут к тому, что обе державы станут врагами Европы. И в равной степени очевидно: они рано или поздно сочтут желательным заручиться поддержкой единственной уцелевшей нации в Европе – немецкого народа».

 

5

 

Несмотря на развал фронтов, Гитлер все еще надеялся на чудо. Он утверждал, что фундамент нового мира, заложенный его противниками в Ялте, уже начинает давать трещины. И это не было пустой фразой. «Большая тройка» стояла на пороге раздоров. Встреча представителей союзных держав в Москве по вопросу формирования польского кабинета зашла в тупик. Молотов заявил, что люблинское правительство является подлинным представителем народа Польши, а Гарриман и английский посол считали, что должно быть создано более представительное правительство с участием польских эмигрантов.

За этим конфликтом последовал более серьезный. В течение нескольких месяцев генерал Карл Вольф, бывший личный адъютант Гиммлера, а ныне – шеф СС в Италии, вел переговоры с американцами через агента Аллена Даллеса, представителя Управления стратегических служб США в Швейцарии. Вольф имел принципиальное согласие фюрера провести зондаж, однако по своей инициативе предложил капитуляцию всех немецких войск в Италии, а затем тайно встретился в Швейцарии с двумя союзными генералами для обсуждения вопроса, как сделать это без ведома Гитлера.

С самого начала союзники держали Сталина в курсе дела об операции «Восход солнца» – так были названы эти контакты, – и с самого начала он настаивал на том, чтобы в переговорах принял участие советский представитель. Союзники резонно объясняли, что в этом случае Вольф никогда не явится на встречу, но это лишь усилило подозрения Сталина. Узнав о встрече в Анконе, он реагировал бурно, обвинив союзников в сговоре с Германией «за спиной Советского Союза, несущего основное бремя войны с Германией», и охарактеризовал все дело не как «недоразумение», а как «нечто большее».

К концу марта Сталин выдвинул союзникам обвинение в том, что из-за переговоров в Анконе немцы смогли перебросить из Италии на Восточный фронт три дивизии. Он далее сетовал на то, что ялтинское соглашение об одновременном ударе по Гитлеру с востока, запада и юга союзниками не соблюдается. Объяснение Рузвельта не удовлетворило советского руководителя, и он послал американскому президенту сердитую телеграмму, открыто обвинив союзников в том, что они ведут двойную игру. Это настолько возмутило Рузвельта, что 5 апреля он направил Сталину самое агрессивное и резкое послание, которое когда-либо направлял союзнику: «Откровенно говоря, я не могу избежать чувства глубокого возмущения по отношению к вашим информаторам, кто бы они ни были, за такое злостное искажение моих действий и действий моих подчиненных». Сталин поспешно ответил, что он никогда не сомневался в честности и порядочности Рузвельта. Но это было агрессивное извинение: он добавил, что в Анкону надо было пригласить русского и что его точка зрения «единственно правильная».

Гитлер не знал подробностей разлада в стане противника, но знал, что отчуждение есть и он его предсказывал. Это подогревало его слабую надежду на чудо, поэтому фюрер с таким вниманием слушал Геббельса, который прочитал ему отрывок из книги английского историка Карлейля о тяжелых днях Семилетней войны: Фридрих Великий, будучи в отчаянии из-за поражения Пруссии, заявил, что если положение к 15 февраля не изменится, он примет яд. А 12 февраля скончалась русская императрица, и произошел поворот в судьбе прусского короля.

Этот эпизод пробудил у Гитлера интерес к собственным гороскопам, и из сейфа Гиммлера ему принесли два из них. Оба предсказывали победы до 1941 года, затем – серию неудач и катастрофу в апреле 1945 года. Но во второй половине этого месяца должен был наступить временный успех, затем до августа будет затишье, а в августе – мир. Германия до 1948 года переживет трудные времена, а потом она снова восстановит свое величие.

Будучи по своей природе скептиком, Геббельс тем не менее схватился за соломинку. Историческая параллель произвела на него такое впечатление, что он повторил эту историю при посещении штаба генерала Буссе на Одере 12 апреля. Один офицер с сарказмом поинтересовался: «Какая же императрица скончался на этот раз?» – «Не знаю, но судьба таит многие возможности», – ответил Геббельс.

Примерно в это же время на противоположной стороне Атлантического океана, в Уорм-Спрингс (штат Джорджия), президент Рузвельт проговорил: «Ужасно болит голова» – и потерял сознание. Через два часа и двадцать минут он скончался. Геббельс узнал об этом по прибытии в министерство. «Это поворотный пункт!»– воскликнул он и позвонил Гитлеру. «Мой фюрер, – захлебываясь от волнения, кричал в трубку главный пропагандист рейха. – Я вас поздравляю! Рузвельт умер. А звезды предсказывают, что вторая половина апреля будет для нас поворотным пунктом. Это чудо!» Геббельс повесил трубку, его глаза сияли, он произнес перед своими подчиненными страстную речь, как будто война закончилась победой...

Риббентроп не разделял его восторга. Утром 13 апреля он вернулся от Гитлера в мрачном настроении. «Фюрер – на седьмом небе, – сказал он своим советникам. – Этот негодяй Геббельс убедил его, что смерть Рузвельта – начало поворота. Что за чепуха, это просто преступно! Как может смерть Рузвельта изменить что-то в нашу пользу?»

Геббельс проинструктировал прессу, предложив писать о Трумэне, избегая всего, что могло бы вызвать раздражение нового президента, и не ликовать слишком открыто по поводу смерти Рузвельта.

Но после обеда радостное возбуждение министра пропаганды стало утихать. Когда позвонил генерал Буссе и спросил, изменила ли смерть Рузвельта ситуацию, на что Геббельс намекал вчера, тот ответил: «Не знаю. Посмотрим». Донесения с фронтов свидетельствовали о том, что смена президента никак не повлияла на военные операции противника, и к концу дня Геббельс признал: «Возможно, судьба снова жестоко обошлась с нами и одурачила нас. Пожалуй, мы стали считать цыплят до осени».

Гитлер срочно созвал очередное совещание и изложил фантастический план спасения Берлина. Отступающие к столице немецкие войска образуют твердое ядро обороны. Русские сконцентрируют здесь основнные силы. Это ослабит давление на другие немецкие войска и даст им возможность атаковать наступающих с тыла. В Берлине будет одержана решающая победа, поведал фюрер изумленной аудитории: сам он останется в городе и будет вдохновлять защитников. Некоторые советовали Гитлеру уехать в Берхтесгаден, но он и слышать об этом не хотел. Как верховный главнокомандующий и вождь народа он считает себя обязанным остаться в столице. Гитлер составил прокламацию на восьми страницах и направил ее Геббельсу. Но министру пропаганды не понравился ее слишком напыщенный стиль, и он взял на себя смелость изменить несколько фраз. 15 апреля Геббельс распространил прокламацию по всему фронту – это было последнее обращение Гитлера к войскам. Если каждый солдат на Восточном фронте, говорилось в нем, исполнит свой долг, последняя атака Азии потерпит провал. Ибо судьба устранила величайшего преступника всех времен Рузвельта, и теперь в войне должен наступить решительный перелом.

Невероятно, но факт: многие солдаты были вдохновлены словами Гитлера. Едва ли не большая часть населения Германии все еще сохраняла веру в своего вождя, несмотря на ожесточенные бомбардировки и быстро сужающиеся границы рейха. Для среднего немца фюрер был более чем человеком. Они верили в его неуязвимость, многие даже считали, что дом с его портретом выдержит любую бомбежку...

Однако Геббельс начал готовиться к концу, сжигая личные бумаги. Он долго колебался, прежде чем уничтожить большую фотографию с дарственной надписью своей давней любви Лиды Бааровой. Долго смотрел на портрет, потом все же разорвал его и бросил в огонь.

Между тем произошло два ошеломляющих события: на западе капитулировали немецкие войска, попавшие в «котел» в Руре, а на востоке армии Жукова прорвали укрепления на высотах западнее Одера и устремились к Берлину. От бункера Гитлера их отделяло лишь 70 километров. Хотя фюрер все еще говорил о победе, он готовился к худшему, дав два задания одному партийному деятелю: вывезти в соляные копи Тюрингии золотой запас Германии и спрятать запечатанный конверт, который ему передаст Борман. В нем содержалось завещание Германии и миру, которое Гитлер продиктовал Борману.

Ганс Рудель

Ганс Рудель

 

В тот же день фюрер отдал приказ назначить командующим реактивной авиацией легендарного Ганса Ульриха Руделя, который на своем пикирующем бомбардировщике потопил советский линкор и уничтожил 500 русских танков. Несколько месяцев назад в аварии он потерял ногу, но теперь был готов к бою. Начальник штаба Геринга возражал против этого назначения на том основании, что Рудель совсем не разбирается в реактивных самолетах. Но Гитлер отмел все возражения. Сам Рудель был решительно против этого назначения. Он сказал Гитлеру, что скоро русские и американцы соединят свои армии, Германия окажется расколотой на две части, и применение реактивных самолетов будет невозможно. Почему он, Гитлер, не заключит мир с Западом, с тем чтобы добиться победы на Востоке? «Вам легко говорить», – ответил Гитлер, кисло улыбнувшись.

Рудель вышел из кабинета Гитлера уже за полночь, когда наступил день рождения фюрера – его 56-летие.