Глава 5. «ТАКОЙ ЛОГИЧНЫЙ И ФАНАТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК» (1922 – 1923 гг.)

1

 

К 1922 году в окружении Гитлера оказались люди, представлявшие самые различные социальные слои общества. Все они в той или иной мере разделяли его национализм и ненависть к марксизму. Особо в этом окружении выделялись два летчика: Герман Геринг, последний командир знаменитой эскадрильи «Летающий цирк Рихтгофена», и Рудольф Гесс, начинавший войну офицером пехоты в полку, где служил Гитлер, и закончивший ее в воздухе. Оба они были выходцами из состоятельных семей, но резко отличались друг от друга по внешности, характеру и темпераменту.

Геринг, жизнерадостный, склонный к театральности, общительный молодой человек, легко заводил друзей и почти всегда выделялся среди них. Его отец был окружным судьей, а впоследствии Бисмарк назначил его на пост имперского комиссара Юго-Западной Африки. Он дважды был женат и имел восемь детей. Герман, один из младших, к наукам тяги не испытывал и мечтал стать военным. Крестный отец устроил его в Прусский королевский кадетский корпус. Геринг отличился на войне и после двадцатой воздушной победы был награжден высшим военным орденом. После перемирия он стал пилотом шведской авиалинии и тогда же вступил в любовную связь с Карин фон Концов, замужней женщиной, которая впоследствии стала его женой.

Геринг мог бы вести в Швеции вполне обеспеченную жизнь, но он жаждал вернуться в Германию и помочь соотечественникам «стереть позор Версаля». В Мюнхенском университете, куда Геринг по возвращении поступил, он стал изучать историю и политические науки, но тяготел больше к практической политике и даже сделал попытку сколотить собственную революционную партию из офицеров – ветеранов войны. Из этой затеи ничего не вышло: на одной дискуссии Геринг потерял самообладание и избил своего оппонента.

Весной 1922 года Геринг принял участие в митинге протеста против требований союзников о выдаче военных преступников. На нем выступали самые разные люди, но толпа начала требовать Гитлера. Геринг с Карин случайно оказались рядом с нацистским лидером, который заявил, что не желает выступать перед «этими буржуазными пиратами». Что-то в этом человеке, одетом в потертый плащ, произвело впечатление на Геринга, и он посетил собрание его партии. Геринг внимательно слушал Гитлера. Тезис о том, что болтовней ничего не добьешься, а действовать надо штыком, настолько понравился Герингу, что он решил: такая партия как раз для него.

Появление героя войны не осталось незамеченным нацистами. Сам Гитлер пригласил его на беседу. Внешность Геринга произвела на фюрера большое впечатление. Перед ним был идеальный ариец – голубоглазый, с правильными чертами лица и бело-розовой кожей. Они сразу же договорились, что Геринг будет заниматься военной подготовкой штурмовиков. Правда, Гитлера смущало то обстоятельство, что у Геринга было немало друзей среди евреев. Последнего же больше интересовала практическая деятельность, чем идеология, – именно этим и привлекала его партия Гитлера. Такой человек был очень нужен нацистам, поскольку Геринг имел тесные связи в офицерских и светских кругах.

По сравнению с Герингом Гесс казался совершенно бесцветным. Он родился в Александрии (Египет) в семье преуспевающего торговца. Отец убедил сына пойти по его стопам, хотя тот был больше склонен к наукам. Гесс поступил в высшую коммерческую школу в Швейцарии, но учебу прервала война. После войны он не смог заставить себя продолжать деловую карьеру и поступил, как и Геринг, в Мюнхенский университет, где изучал историю, экономику и геополитику. Гесс считал себя преданным «ноябрьскими преступниками» и вступил в националистическое «общество Туле». Будучи членом «Фрайкора», он участвовал в подавлении режима красных в Баварии.

Гесс тоже искал лидера и увидел свой идеал в Гитлере, с которым уже больше года работал как доверенное лицо и советник. Но его нельзя было отнести к фанатичным антисемитам. Гесса связывала тесная дружба с женатым на еврейке профессором геополитики Хаусхофером, проповедующим теорию «жизненного пространства» для Германии.

Гесс производил впечатление замкнутого и некоммуникабельного человека. Хотя он хорошо воевал и умел драться на улицах, он был далеко не кровожадным, предпочитая потасовкам книги и музыку. Но когда требовалось, за дело партии он мог ввязаться и в драку, что очень ценил Гитлер. Да и внешность Гесса – квадратное лицо, густые брови, тонкие губы, пронзительный взгляд – больше подошла бы человеку, способному затоптать самого близкого друга. Он редко улыбался, не пил и не курил. Гитлер считал его идеальным сподвижником, готовым пойти за ним до конца.

К числу фанатически преданных Гитлеру людей следовало бы отнести и Юлиуса Штрайхера.

Этот коренастый, лысый, примитивный тип с грубыми чертами лица и чрезмерным аппетитом как за столом, так и в постели, в антисемитизме превосходил самого фюрера. Он мог быть закадычным приятелем и жестоким скотом, слезливо-сентиментальным и совершенно бессердечным. Как и Гитлер, Штрайхер редко появлялся на публике без стека, но если первый носил его больше для проформы, второй частенько пускал в ход как оружие. Речь Штрайхера изобиловала садистскими сравнениями, и ему нравилось ругать своих личных противников, особенно евреев, самыми грязными словами.

Штрайхер был просто находкой для нацистов, и после учреждения нюрнбергского отделения партии в 1922 году он стал издавать газету «Штюрмер», которая по своей площадной ругани и истеричности побила все рекорды антисемитской пропаганды. Даже самого фюрера коробило порнографическое содержание этой газеты, сексуальные выходки Штрайхера и склонность его к внутрипартийным интригам. Тем не менее Гитлер высоко ценил его за кипучую энергию и фанатичную преданность.

Таково было ближайшее окружение Гитлера. Возглавляемое им движение ломало все социальные перегородки и привлекало самых разных людей – интеллектуалов, уличных драчунов, люмпенов, фанатиков, идеалистов, принципиальных и беспринципных, простолюдинов и аристократов. В его партию шли негодяи и люди доброй воли, писатели и художники, чернорабочие и лавочники, зубные врачи и студенты, солдаты и священники. Он апеллировал к самым широким слоям общества и был настолько великодушным, что принимал и наркоманов, которым слыл Экарт, и гомосексуалистов, как капитан Рем, – всех, кто готов был бороться против «еврейского марксизма» и отдать жизнь за возрождение Германии.

«У меня самые счастливые воспоминания о тех днях, – говорил Гитлер девятнадцать лет спустя. – Сегодня, когда я встречаюсь с прежними друзьями, я становлюсь сентиментальным. Они действительно были трогательно преданы мне. Мелкие базарные торговцы подбегали ко мне и предлагали пару яиц герру Гитлеру. Я так люблю этих простых людей»,

 

2

 

Осенью 1922 года деятельностью Адольфа Гитлера заинтересовались союзники. В Мюнхен по предложению американского посла был направлен помощник военного атташе в Берлине капитан Трумэн Смит. В его задачу входило выяснить, что собой представляет национал-социалистское движение. Он получил указание лично встретиться с Гитлером и дать всестороннюю оценку его личности – характера, способностей и слабостей.

Смит прибыл в Мюнхен 15 ноября.   От Роберта Мэрфи, исполняющего обязанности    американского консула, он получил информацию о том, что нацисты расширяют свое влияние в массах и что их лидер – «чистой воды авантюрист», но «обладает сильным характером и хорошо использует все виды социального недовольства». По мнению Мэрфи, Гитлер был такой личностью, которая могла бы «возглавить германское националистическое движение».

Встреча посланца союзников и лидера нацистов состоялась «в убогой и мрачной комнатенке, напоминающей крошечную спальню многоквартирного нью-йоркского дома». Вот первые слова, которые Смит занес в свою записную книжку после беседы с Гитлером: «Потрясающий демагог. Я еще не встречал такого логичного и фанатичного человека. Его власть над толпой, похоже, очень велика».

Свое движение Гитлер охарактеризовал как «союз рабочих физического и умственного труда для борьбы с марксизмом». «Если мы хотим покончить с большевизмом, – подчеркнул он, – необходимо ограничить власть капитала» и ликвидировать парламентскую систему, «только диктатура может поставить Германию на ноги». По словам Гитлера, записывал далее Смит, «Америке и Англии лучше вести решающую борьбу между нашей цивилизацией и марксизмом на немецкой земле, а не на американской и английской. Если мы (Америка) не поможем германскому национализму, большевизм завоюет Германию. Тогда не будет репараций, а Россия и германский большевизм из инстинкта самосохранения нападут на западные нации».

В беседе Гитлер касался и других тем, но о евреях даже не упомянул, пока Смит сам не заговорил об антисемитизме нацистов. В ответ на это Гитлер ограничился коротким замечанием, что он «выступает только за лишение евреев гражданства и запрет занимать государственные посты».

Из этой убогой комнатенки Смит вышел человеком, глубоко убежденным в том, что Гитлер и его партия в самом ближайшем будущем станут важным фактором в германской политике. Он принял приглашение посетить пивную, где должен был выступать Гитлер. Но Смита неожиданно вызвали в Берлин, и он попросил своего приятеля Эрнста Ханфштенгля пойти вместо него.

Ханфштенгль принадлежал к известному в Мюнхене семейству, владевшему крупной издательской фирмой, выпускающей репродукции картин известных художников. В салоне Ханфштенглей бывали Сарасате, Рихард Штраус, Фритьоф Нансен, Марк Твен и другие знаменитости. Сам он окончил Баварский университет, хорошо играл на рояле. Домашние и друзья прозвали его Путци (Коротышка) как бы в насмешку за почти двухметровый рост.

22 ноября Ханфштенгль появился в пивной, где должен был выступать Гитлер, и занял место за столом для прессы. Зал был набит самой разношерстной публикой. Медленно потягивали пиво из кружек бывшие офицеры, чиновники, лавочники, рабочие. Один из журналистов показал Ханфштенглю Гитлера, одетого в темный костюм и рубашку с накрахмаленным воротничком. После того как Дрекслер его представил, зал разразился аплодисментами. Гитлер стоял на сцене, как часовой, расставив ноги и заложив руки за спину, затем начал говорить. Обозревая события прошлых лет, он методично усиливал свои претензии к правительству, но без истерики и вульгарных выражений. Иногда в его речи проскальзывал легкий венский акцент. На Ханфштенгля, сидящего где-то метрах в четырех от оратора, особое впечатление произвели его голубые, ясные глаза. «В них светились честность, искренность, страдание и достоинство». Через десять минут Гитлер полностью завладел вниманием аудитории и, как хороший актер, стал жестикулировать, обрушиваясь на спекулянтов, нажившихся на войне. Женский выкрик «Браво!» потонул в буре аплодисментов.

Гитлер вытер пот со лба, отхлебнул из кружки, что не могло не понравиться любителям пива – мюнхенцам, и продолжил свою страстную речь. Когда раздавались оскорбительные выкрики, он поднимал правую руку, словно хватая на лету мяч, и давал короткий и ясный ответ. Всякая осторожность была отброшена, и Гитлер с яростью обрушился на своих главных врагов – евреев и красных. «Наш лозунг таков: если ты не немец, я размозжу тебе голову. Ибо мы убеждены, что без борьбы невозможно добиться победы. Наше оружие – идея, но если это необходимо, мы пустим в ход и кулаки».

Собравшиеся слушали его, затаив дыхание. Сидящая неподалеку от Ханфштенгля молодая женщина смотрела на Гитлера как зачарованная. Когда он закончил речь, публика ревела от восторга и стучала кружками по столам.

Ханфштенгль и сам испытал необычайное волнение. Подойдя к столу, за которым довольный Гитлер принимал поздравления, он передал вождю нацистов «наилучшие пожелания» от капитана Смита. Гитлер в свою очередь поинтересовался мнением Ханфштенгля о выступлении. «Я с вами согласен, – ответил тот. – Могу подписаться под девяноста пятью процентами всего, о чем вы говорили. А пять процентов мы могли бы обсудить». Эстету Ханфштенглю был неприятен откровенный антисемитизм собеседника, но сам Гитлер производил впечатление скромного, располагающего к себе человека, особенно когда он дружелюбно сказал: «Уверен, мы не станем ссориться из-за этих пяти процентов».

В эту ночь Ханфштенгль под впечатлением речи Гитлера долго не мог уснуть. В то время как известные консервативные политики и ораторы терпели провал за провалом, будучи не в состоянии установить контакт с простыми людьми, этот человек, добившийся всего собственными силами, с таким блеском излагал антикоммунистическую программу. И Ханфштенгль решил помогать ему.

Пространный и подробный отчет капитана Смита о поездке в Мюнхен был отправлен в государственный департамент США и сдан в архив. А в Германии нарастала тревога по поводу усиления влияния партии нацистов. В докладе министерства внутренних дел Баварии отмечалось, в частности, что гитлеровское движение, несомненно, является «опасным для правительства – не только для нынешнего, но и для любой политической системы. И если ему удастся осуществить свои замыслы по отношению к евреям, социал-демократам и банкирам, будет много крови и беспорядков».

Тогда же новым рейхсканцлером Вильгельмом Куно было получено еще одно тревожное предупреждение. Оно поступило из необычного источника – от болгарского консула в Мюнхене – и касалось откровенной беседы, которую консул имел с Гитлером. Последний заявил, что парламентское правительство в Германии скоро падет, так как парламентские лидеры не пользуются поддержкой народных масс. А это неизбежно приведет к диктатуре, либо правой, либо левой. Крупные города Северной Германии в значительной мере контролируются левыми, но в Баварии, вне всякого сомнения, победят нацисты. Каждую неделю в эту партию вступают тысячи людей. Три четверти личного состава тайной полиции Мюнхена составляют сторонники Гитлера, а среди городских полицейских их еще больше. Гитлер предсказал, что коммунисты установят контроль над Северной Германией. С ними в борьбу вступят баварцы, а для спасения нации им потребуется «железный кулак», диктатор, «готовый в случае необходимости промаршировать через реки крови и горы трупов».

Опасно было оставлять без внимания этот страшный прогноз, особенно зловещее утверждение Гитлера, что его план по уничтожению большевизма и сопротивлению французской оккупации Рура встретит поддержку со стороны большинства патриотов Баварии. Патриоты были готовы действовать беспощадно по отношению к любому, кто разделяет доктрину левых.

 

3

 

Из-за неспособности Германии выплачивать репарации французские и бельгийские войска 11 января 1923 года вступили в Рур. Эта акция не только воспламенила националистический дух по всей Германии, но и привела к резкому обесценению марки. За две недели ее курс упал с 6750 до 50 000 за доллар (в день перемирия в 1918 году за доллар давали 7,45 марки). Когда веймарское правительство последний раз оплатило Гарантийной комиссии железнодорожные расходы по поездкам в Берлин, корзины с деньгами от банка до вокзала несли семеро дюжих парней. Теперь их потребовалось бы сорок девять.

Вторжение союзников в Рур, наряду с инфляцией и растущей безработицей, увеличило число приверженцев Гитлера. С презрением отвергая предложения о сотрудничестве с другими партиями, в том числе и с социалистами, он повсеместно организовывал демонстрации протеста. 27 января, в день основания нацистской партии, планировалось провести двенадцать митингов.

Начальнику баварской полиции, предупредившему Гитлера о запрете каких бы то ни было сборищ, тот вызывающе ответил, что полиция может стрелять, если хочет, но он, Гитлер, сам будет в первых рядах.

На следующий день, несмотря на снегопад, с помпой прошел парад 6000 штурмовиков, несших знамена со свастикой. Полиция вмешаться не рискнула, хотя и была готова к действиям. Беспорядков удалось избежать. Но не произошло и путча. Тем не менее неподчинение Гитлера полицейским приказам подняло его популярность и подорвало престиж баварского правительства. В первом серьезном столкновении с властями лидер нацистов вышел победителем.

«Это выдающаяся личность, – писал американский писатель Денни Ладуэлл, побывавший на митинге, где выступал Гитлер. – Его речь была короткой и выразительной, его кулаки то сжимались, то разжимались. Он производил впечатление одержимого: горящие глаза, нервные руки, странные движения головы».

В те дни Гитлер по-прежнему не обращал никакого внимания на неустроенность своего быта. Он продолжал жить в том же убогом доме, хотя снимал теперь более просторную комнату, не такую холодную, как первая, но так же скудно обставленную. Ширина ее составляла всего три метра, и спинка кровати наполовину закрывала единственное узкое окно. Пол был покрыт дешевым, истертым линолеумом. На стенах хозяин убогого жилища развесил рисунки и иллюстрации, на полке разложил книги о мировой войне, по истории Германии, сочинение Клаузевица «О войне», биографии Фридриха Великого и Рихарда Вагнера, мемуары Свена Хедина. Здесь же лежали сборник древнегерманских сказаний, несколько романов, полупорнографические произведения Эдуарда Фукса (еврея), «История эротического искусства», иллюстрированная энциклопедия.

Хозяйка дома фрау Райхерт считала своего жильца нелюдимым, днями он не вступал с ней в разговоры. Но в целом она отзывалась о нем хорошо, потому что плату Гитлер вносил аккуратно, в срок, а иногда и заранее. Жил он по-спартански, не позволяя себе никаких излишеств, единственным его компаньоном был пес по кличке Вольф.

Позже Гитлер признавался, что в молодости любил одиночество, но после войны он его уже не выносил. Вторая, параллельная его жизнь проходила в кафе, салонах, кофейнях и пивных Мюнхена.

По понедельникам Гитлер встречался с близкими друзьями в кафе «Ноймайер». Здесь, за столиком для постоянных клиентов, обсуждались новые идеи, звучали шутки и смех.

Иногда по вечерам он навещал Дитриха Экарта, но чаще всего встречался со своим новым почитателем Ханфштенглем, который познакомил его с влиятельными в политике, искусстве и деловом мире людьми. Иногда Ханфштенгль играл для него на пианино. Особенно Гитлер любил «Мейстерзингеров» Вагнера. Зная эту оперу наизусть, он часто насвистывал целые куски из нее. К Моцарту Гитлер был равнодушен, предпочитая Бетховена, Шумана, Шопена и некоторые вещи Рихарда Штрауса.

Постоянные визиты Гитлера в уютную квартиру Ханфштенглей вряд ли можно считать случайностью. Похоже, он увлекся женой друга Хелен, американкой немецкого происхождения, высокой красивой брюнеткой. К Ханфштенглям Гитлер являлся в своем лучшем костюме и относился к Хелен с огромным уважением, даже с подобострастием, как человек из низшего класса. В своих неопубликованных мемуарах, написанных десять лет спустя, фрау Ханфштенгль так описывает их первую встречу на улице в Мюнхене в начале 1923 года: «В то время он был худым, робким молодым человеком с голубыми глазами и каким-то отрешенными взглядом. Одет он был прескверно: дешевая белая рубашка, черный галстук, поношенный темно-синий костюм, к которому совершенно не подходил коричневый кожаный жилет. А потертый бежевый плащ, дешевые черные ботинки и старая серая мягкая шляпа просто вызывали жалость».

Хелен пригласила Гитлера на обед. «И с этого дня, – вспоминает она,v– он был частым гостем, наслаждаясь уютной домашней атмосферой, играя с моим сыном и излагая свои планы по возрождению германского рейха. По-видимому, наш дом ему нравился больше всех, куда его приглашали, потому что здесь его не донимали заумными вопросами, не представляли другим гостям как «спасителя нации». Он мог спокойно сидеть в углу, читать или делать заметки». Хелен особенно трогало отношение Гитлера к ее двухлетнему сыну Эгону. Однажды малыш побежал встречать Гитлера и, ударившись головой о стул, заплакал. «Гитлер с серьезным видом начал колотить стул, ругая его за то, что он сделал больно «славному маленькому Эгону». Малышу это так понравилось, что теперь каждый раз, когда приходил Гитлер, он просил «дядю Дольфа» побить этот противный стул». «Очевидно, он любил детей или же был хорошим актером», – так завершает жена Ханфштенгля рассказ об этом эпизоде.

К весне Гитлер окончательно освоился у Ханфштенглей. Он часами играл на полу с Эгоном, болтал с ним о всякой всячине. Друзья нередко совершали совместные прогулки и однажды вечером попали на вторую серию кинофильма «Король Фридрих». Больше всего Гитлеру понравилась сцена, когда монарх грозится обезглавить кронпринца. «Так должно совершаться правосудие в Германии: либо оправдание, либо голова с плеч», – заявил Гитлер.

Этот мгновенный переход от сентиментальности к жестокости поразил Ханфштенглей, и впоследствии личная жизнь Гитлера не раз становилась предметом обсуждения в их семье. Например, какие у него отношения с женщинами? Однажды в беседе с друзьями он сравнил с женщиной толпу, народ, свою аудиторию. «Любой, кто не понимает присущей массе, толпе женской психологии, – развивал далее свою мысль Гитлер, – никогда не достигнет нужного эффекта. Спросите себя: чего хочет женщина от мужчины? Ясности, решимости, силы, действия. Если поговорить с ней как следует, она с гордостью принесет себя в жертву». По поводу его утверждения «моя единственная невеста – это моя страна» Ханфштенгль шутливо заметил, что в таком случае стоит завести любовницу. «Политика – это женщина, – ответил Гитлер. – Будет любовь несчастной – и она откусит тебе голову».

Слухи о том, что сестра одного из шоферов Гитлера Енни Хауг была его любовницей, Хелен Ханфштенгль не принимала всерьез. «Путци, – говорила она, – я уверена, он бесполый».

Однако Эмиль Мориц, шофер и приятель Гитлера, с этим был не согласен. «Мы вместе бегали за бабами, я следовал за ним, как тень», – вспоминал он. Приятели посещали художественные студии, чтобы полюбоваться нагими натурщицами. Гитлер с Морицом бродили по злачным местам и ночным улицам в поисках девочек. Эмиль нравился женщинам и выступал в роли сводника. По его словам, Гитлер тайком приводил найденную таким образом подругу в свою маленькую комнатку. «Он всегда преподносил своей даме цветы».

Партии Ханфштенгль посвящал все свое время и на правах друга пытался давать Гитлеру всевозможные советы, начиная с того, какие усы сейчас в моде, и кончая критикой его советника Розенберга за «топорную философию». Хотя Гитлер эти советы, как правило, отвергал, он без колебаний согласился взять у Ханфштенгля взаймы тысячу долларов. По тем временам это была громадная сумма, которая позволила Гитлеру купить два американских печатных станка и превратить «Фелькишер беобахтер» из еженедельника в ежедневную газету. Редактором Гитлер сделал Розенберга.

 

4

 

Весна 1923 года была для нацистов очень бурной. Партия остро нуждалась в деньгах, и чтобы пополнить ее кассу, Гитлеру пришлось совершить ряд поездок по стране. В начале апреля он с Ханфштенглем и Морисом отправился на машине в Берлин. Они поехали через Саксонию, значительную часть которой контролировали коммунисты. Неподалеку от Лейпцига их остановил патруль красной милиции. Респектабельный Ханфштенгль предъявил свой швейцарский паспорт и по-немецки, но с американским акцентом объявил, что он иностранный бизнесмен, приехавший на Лейпцигскую ярмарку, а в машине с ним находятся его шофер и лакей. Уловка сработала. И хотя все закончилось благополучно, Гитлеру, как заметил Ханфштенгль, очень не понравилось, что его приняли за лакея.

В последний день поездки Гитлер вдруг заговорил о том, что «в следующей войне самой важной задачей будет захват Западной России с ее зерном и продовольствием». Это означало, что Розенберг и его друзья не теряют времени даром. Поняв это, Ханфштенгль заметил, что война с Россией будет безнадежной, причем придется считаться и с Америкой, с ее громадным промышленным потенциалом. «Если эти две страны окажутся на противоположной стороне, вы проиграете любую войну еще до ее начала». Гитлер только хмыкнул в ответ, но было очевидно, что этот аргумент он не принял всерьез.

По возвращении в Мюнхен Гитлер усилил пропагандистскую кампанию против оккупации Рура Францией, но при этом избрал главной целью своих нападок евреев. На них он возложил основную вину за захват Рура, за поражение в войне и инфляцию. Он утверждал, что «так называемый мировой пацифизм – это еврейская выдумка», что лидеры пролетариата – евреи, что масоны – орудие евреев и что евреи тайно замышляют установить мировое господство. По словам Гитлера, войну в действительности проиграли Франция, Англия и Америка, а Германия в конечном счете победила, потому что она освобождается от евреев. Лидер нацистов искусно апеллировал к примитивным эмоциям и инстинктам. Его слушатели, уходя с митингов, деталей практически не помнили, но были убеждены в главном: для спасения Германии необходимо поддержать крестовый поход Гитлера против красных, что Францию надо выгнать из Рура, а евреев – и это самое важное – следует поставить на место.

За последний год Гитлер заметно развил свои ораторские способности. Его аргументы и жесты стали точнее, убедительнее, разнообразнее. Руками он владел, как дирижер оркестра, темп его речи приобрел большую музыкальность. Умело используя свой талант пародирования, он высмеивал воображаемого оппонента, припирая его к стенке контраргументами и вопросами, громил соперника и возвращался к первоначально высказанной мысли. Гитлер легко мог переключаться с одной темы на другую, не теряя внимания слушателей, поскольку обращался не к разуму, а к чувствам – негодованию, страху, любви, ненависти.

Кроме всего прочего, Гитлер обладал редким умением в ходе дискуссии вовлекать в нее слушателей. «Когда я говорю с людьми, – откровенничал он с Ханфштенглем, – особенно с теми, кто еще не вступил в партию или даже хочет из нее выйти, я всегда говорю так, будто от его или ее решения зависит судьба нации. Иными словами, обращаюсь к тщеславию и амбициям собеседника. Но как только мне это удается – остальное легко. У каждого человека, богатого или бедного, есть внутреннее чувство неудовлетворенности своим положением. В людях дремлет готовность пойти на какую-то последнюю жертву и даже авантюру, чтобы придать своей жизни новое направление. Например, на лотерейный билет они готовы истратить последние деньги. Я стремлюсь направить это чувство на политические цели. Ведь, по сути, любое политическое движение основывается на желании его сторонников, мужчин и женщин, изменить к лучшему свое положение, судьбы своих детей и внуков. Чем ниже стоят люди на социальной лестнице, тем сильнее их стремление быть причастными к великому делу. И если я смогу их убедить, что решается судьба Германии, они станут частью непреодолимого движения, охватывающего все классы».

Со временем нацистские митинги и демонстрации превратились в настоящие театрализованные представления. Неотразимое впечатление оказывали на публику развевающиеся знамена, военные марши штурмовиков, бравурная музыка.

Появились и новые приемы, например, когда штурмовики, приветствуя друг друга, стремительно выбрасывали вперед правую руку. Возможно, это приветствие Гитлер перенял у Цезаря, но он утверждал, что оно было немецким. По его словам, так приветствовали Лютера, чтобы показать свои мирные намерения. Как бы то ни было, этот жест, а также громкое «хайль!» заставляли верить, что человек, которого сейчас услышат собравшиеся, есть подлинный голос возрождающейся Германии.

 

Гитлер в 1923

Гитлер в 1923

 

13 апреля, в тот день, когда Гитлер обрушивал проклятия на Францию и евреев, он и командир «рабочей группы боевых организаций» правых радикалов предъявили премьер-министру Баварии ультиматум. Правительству предлагалось выступить за отмену закона о защите республики, а если Веймар откажется, не выполнять его.

Ответ Гитлер желал получить на следующий день, но он не поступил. Тогда радикальная военная группа решила 15 апреля провести «военные учения». 16-го премьер-министр, наконец, дал ответ: он лично против закона о защите республики, но поскольку это закон страны, он обязан его выполнять. В знак протеста Гитлер призвал к проведению массовой демонстрации правых 1 мая, что было чревато взрывом, поскольку этот день был не только рабочим и марксистским праздником, но и годовщиной освобождения Мюнхена от режима красных.

30 апреля силы радикальных правых начали стягиваться к военному полигону в нескольких километрах от вокзала. К рассвету собралась тысяча человек. В ожидании нападения левых были выставлены дозоры, но шли часы, а все было спокойно. К девяти утра прибыло подкрепление. Штурмовики, опираясь на винтовки, ждали, скучали и нервничали, а Гитлер расхаживал с каской в руке и раздраженно спрашивал: «Где же красные?» К полудню появился отряд солдат и полицейских, которые быстро окружили вооруженных демонстрантов. Среди солдат оказался растерянный капитан Рем. Он сообщил Гитлеру, что командующий частями рейхсвера в Баварии приказал немедленно сдать оружие, иначе будут серьезные неприятности.

Гитлер был разъярен, но решение о сдаче оружия пришлось принять. Если бы правые атаковали, произошло бы побоище. А это означало бы конец его, Гитлера, как политического лидера и, возможно, как человека. Нацисты сложили винтовки и вернулись в город. По пути они напали на колонну коммунистов, обратили своих противников в бегство и сожгли их флаги. Но эта маленькая победа была преходящей. К вечеру стало ясно, что первое выступление Гитлера потерпело провал. Правда, когда его вызвали на официальное разбирательство, он вел себя крайне агрессивно. Довольно скоро он оправился от поражения.

Однако большинство иностранных наблюдателей предсказывало, что это начало конца. Роберт Мэрфи докладывал своему правительству, что нацистское движение ныне находится «в упадке», что люди «устали от поджигательской агитации Гитлера, которая не приносит никаких результатов и не предлагает ничего конструктивного. Антисемитская кампания сделала многих его врагами, а хулиганские выходки молодых сподвижников настроили против него обывателей».

 

5

 

Но доклад Мэрфи лишь отражал точку зрения официальных властей Баварии, которые ошибочно истолковали затишье, наступившее после майских праздников, как отход масс от Гитлера и его движения. Эта инерция продолжалась, если не считать кратковременных волнений, вызванных казнью немецкого националиста Лео Шлагетера, который в знак протеста против французской оккупации Рура взорвал железнодорожное полотно возле Дуйсбурга. Французы судили его за диверсию и расстреляли 26 мая.

Когда Ханфштенгль, узнал, что ряд патриотических организаций планирует организовать демонстрацию протеста, он решил, что и Гитлер должен принять в ней участие. А тот в это время отдыхал в курортном городке Берхтесгаден у границы с Австрией. Он снимал комнату в пансионате на одном из склонов горной цепи Оберзальцберг.

Экарт, который в то время тоже был в Берхтесгадене, жаловался Ханфштенглю, что Гитлер странно себя ведет: расхаживает со стеком перед женой хозяина пансионата, размахивает им и грозится навести порядок в Берлине, «искоренить роскошь, извращения, неравенство и еврейский материализм, изгнать из храма менял, как это сделал Иисус Христос». На следующий день, провожая Ханфштенгля на поезд, Гитлер выразил недовольство Экартом, назвав его «старым пессимистом и маразматиком».

Антон Дрекслер и его жена тоже осуждали воинственное поведение Гитлера в Берхтесгадене. Их озабоченность разделяли и другие члены партии, которые возражали против его дружбы с промышленниками, банкирами и аристократами, считая, что прочная база патриотического движения может быть создана только за счет опоры на рабочий класс.

Гитлер понимал, что в партии им недовольны, и в начале сентября предпринял попытку восстановить свой престиж с помощью очередного публичного выступления. Для этой цели были выбраны празднества в Нюрнберге по случаю «немецкого дня» – годовщины битвы при Седане. Сюда 1 и 2 сентября съехались до 100 тысяч националистов, организовавших массовые уличные шествия под нацистскими и баварскими флагами. Больше всего демонстрантов было от партии нацистов. На одном из таких митингов и выступил Гитлер. «Через несколько недель жребий будет брошен, – патетически заявлял он. – То, что рождается сегодня, будет более великим событием, чем мировая война. Оно произойдет на немецкой земле, но ради всего3 человечества».

2 сентября была образована «Германская боевая лига». Официально она считалась ассоциацией националистов, но фактически полностью контролировалась нацистской партией. В число ее военных руководителей входил Эрнст Рем. Программные цели «Боевой лиги» полностью отражали взгляды Гитлера: борьба против парламентаризма, международного капитала, пацифизма, марксизма и евреев.

Все это знаменовало публичное возвращение Гитлера к идеологии и практике революционного действия. И месяц спустя он был официально объявлен политическим лидером новой организации. Ее программа открыто призывала к захвату власти в Баварии. Гитлер публично заявил, что намерен действовать, чтобы упредить красных. «Задача нашего движения, – говорилось в его выступлении, – подготовиться к предстоящему краху прежнего режима так, чтобы после падения старого ствола уже стояла молодая ель».

При всем своем лояльном отношении к Гитлеру и его партии баварское правительство тем не менее было встревожено его призывами к насилию и в конце сентября назначило генерального комиссара по поддержанию порядка, наделив его чрезвычайными полномочиями.

Им стал бывший премьер-министр фон Кар, пользующийся поддержкой ряда влиятельных националистических групп и католической церкви.

Первой мерой комиссара стал запрет на проведение четырнадцати нацистских митингов, запланированных на ближайшие дни. Некоторые из близких к Гитлеру товарищей по партии советовали ему отступить и отложить схватку, считая движение еще недостаточно сильным. Другие же, особенно рядовые, настаивали на немедленных действиях. И Гитлер выбрал последнее. Он метался по Мюнхену и его окрестностям в поисках союзников, давал интервью, наносил визиты влиятельным лицам – военным, политикам, промышленникам, убеждал членов партии, как верных ему, так и колеблющихся, обещаниями, угрозами и лестью.

«Когда он принимал решение, никто не мог заставить его это решение изменить, – вспоминала Хелен Ханфштенгль. – Мне случалось наблюдать, когда его последователи пытались заставить его сделать то, чего он не хотел. Его взгляд сразу же становился равнодушным, отсутствующим, будто он отключал свой мозг от любых идей, кроме собственных». В эту осень одержимость Гитлера обрела конкретный смысл: по примеру Муссолини он совершит марш на Берлин. Своими замыслами он делился не только с ближайшими соратниками, но и призывал все патриотические силы Баварии принять участие в этом марше. «У Гитлера были определенно наполеоновские и мессианские идеи, – вспоминал один из участников встречи Гитлера с поддерживающими правых военными. – Он заявил, что внутренний голос требует от него спасти Германию».