Часть III

РЕШИМОСТЬ ИДТИ ДО КОНЦА

Глава 7

В ЛАНДСБЕРГСКОЙ ТЮРЬМЕ (1923–1924)

 

1

 

Ландсберг мало изменился за последние пять столетий. Этот городок, в прошлом крепость против набегов швабов, уютно расположился в долине горной речки Лех. С двух сторон он был окаймлен крутыми лесистыми холмами. На одном из них высилась тюрьма, окруженная высокими каменными стенами. Она была разделена на две секции: для обычных уголовных преступников и для политических.

Заключенный из камеры № 7 во второй секции с первого дня отказался принимать пищу. Он замкнулся в себе и постоянно о чем-то думал. Не тюремная обстановка его угнетала. Каморка, которую он снимал прежде, была еще меньше и мрачнее камеры. А здесь из окна можно было видеть деревья и кусты. Заключенному не давала спать боль в руке. Но его мрачное настроение объяснялось не только этим. Страшнее боли его угнетало предательство – триумвирата, армии, самой судьбы. О путче в газетах писали пренебрежительно, издевательски, его называли «маленькой пивной революцией», «детской игрой в индейцев» и т.п., а самого Гитлера считали всего лишь «крикливым адъютантом Людендорфа», «пешкой в королевской игре». «Нью-Йорк таймс» поместила его политический некролог на первой полосе: «Мюнхенский путч положил конец Гитлеру и его национал-социалистским приспешникам». А насмешки Адольф Гитлер всегда воспринимал очень болезненно.

Навещавшие его соратники не узнавали прежнего вождя в этом худом, бледном, осунувшемся человеке. Почти две недели Гитлер ничего не ел. Тюремный врач предупредил Антона Дрекслера, что заключенный на грани истощения. Тот с трудом уговорил фюрера прекратить голодовку. Ведь без него, Гитлера, не переставал повторять Дрекслер, партия мертва. И Гитлер впервые за все это время с аппетитом съел чашку риса. Ханфштенгль, скрывавшийся в Австрии, позднее утверждал, что больше, чем остальные, повлияла на фюрера Хелен. Она писала Гитлеру, что предотвратила его самоубийство не для того, чтобы он погубил себя голодом и доставил этим несказанную радость своим врагам.

Письма Хелен Ханфштенгль и визит фрау Бехштайн сделали свое дело – Гитлер начал есть. Но категорически отказывался давать какие-либо показания и демонстративно молчал, когда в камере появлялись следователи. «Разговорить» Гитлера удалось в конце концов лишь Гансу Эхарду, который после неоднократных неудачных попыток отослал стенографа и предложил узнику побеседовать неофициально, подчеркнув, что выполняет свой долг. И фюрер заговорил, обрушивая на следователя поток информации о подготовке и проведении путча, о его мотивах, при этом он ораторствовал так, будто перед ним была огромная аудитория.

К началу декабря у Гитлера от депрессии не осталось и следа, что было засвидетельствовано посетившей его в тюрьме сводной сестрой Ангелой. «Его дух и тело снова крепки, – писала она брату Алоизу. – Физически он в хорошей форме, рука почти зажила. Просто трогательно, как верны ему друзья. До меня у него был один граф, который принес рождественский подарок от семьи Вагнеров». Через несколько дней Винифред Вагнер прислала ему книгу стихов, а в одной компании сказала: «Поверьте мне, звезда Гитлера еще взойдет, несмотря ни на что. Он достанет меч из германского дуба».

Его соратники не бездействовали, возрождая партию под новыми, невинными названиями: «Народный хоровой клуб», «Лига преданных германских женщин», «Германская стрелковая и туристическая лига». Старая «Боевая лига» тоже была воссоздана, теперь она именовалась «Фронтовым братством», а главой ее оставался капитан Рем, сидевший вместе с другими путчистами в мюнхенской тюрьме. Партия нацистов, формально распущенная, перешла к действиям в подполье. Но этому мешали внутренние распри. Группа изгнанников, обосновавшаяся в Зальцбурге, – Эссер, Штрайхер, Аманн и Ханфштенгль – считали Розенберга, временно поставленного Гитлером во главе партии, самозванцем. Дрекслер вообще был против выработанного фюрером политического курса. Но тот был уверен в одном: Розенберг верен ему.

1 января 1924 года в Лондоне на встрече между новым комиссаром Германии по национальной валюте Яльмаром Шахтом и управляющим Английским банком Монтегю Норманом была решена судьба германской экономики. Шахт, с приходом которого были упразднены чрезвычайные деньги, начал с откровенного описания катастрофического финансового положения своей страны. Как только будет урегулирован рурский кризис, подчеркнул он, «нужно будет снова запустить германскую промышленность», а это возможно лишь при участии иностранного капитала. По мнению Шахта, для этих целей необходимо было открыть, помимо Рейхсбанка, второй кредитный банк, «золотой», как он выразился, потому что обеспечением его деятельности должен был стать капитал в 200 миллионов золотых марок. Половину этой суммы Шахт предполагал собрать в самой Германии в виде иностранной валюты. «Вторую половину, – продолжал он, – я бы хотел взять взаймы в Английском банке». Пока Норман размышлял, Шахт не переставал убеждать собеседника: «Подумайте, господин управляющий, какие создадутся перспективы экономического сотрудничества между Британской империей и Германией. Если мы хотим добиться мира в Европе, мы должны освободиться от ограничений, налагаемых резолюциями разных конференций и декларациями конгрессов. В экономическом отношении европейские страны должны быть более тесно связаны друг с другом».

Через два дня Норман не только формально одобрил новый заем с чрезвычайно низким процентом (5 процентов), но и убедил крупнейших лондонских банкиров принимать счета, превышающие сумму этого займа, при условии, если они подтверждаются новым, «золотым» банком. Так «старый волшебник» Шахт, положив начало экономическому возрождению Германии, лишил партию Адольфа Гитлера одного из самых мощных видов политического оружия – развал экономики переставал быть предметом идейных спекуляций.

 

2

 

Тюремный врач Бринштайнер в заключении от 8 января указал, что Гитлер физически способен выдержать суд. Он отметил также, что у его пациента нет никаких симптомов, свидетельствующих об отклонениях от нормальной психики.

Из своего пребывания в тюрьме Гитлер извлек определенную пользу. В тиши камеры он тщательно проанализировал прошлое и признал ошибкой свою попытку насильственным путем, по примеру Муссолини, захватить власть. «Из провала выступления в Мюнхене, – писал он, – я извлек урок, что каждая страна должна развиваться в соответствии со своими национальными особенностями».

Теперь Гитлер пришел к убеждению, что его спасла сама судьба. «Нам, национал-социалистам, очень повезло, что путч потерпел крах», – признавался он позднее. Насильственный захват власти по всей Германии, по его мнению, привел бы к «величайшим трудностям», поскольку партия еще не была соответствующим образом подготовлена к этому, а «кровавая жертва» четырнадцати товарищей сработала в конечном счете в пользу национал-социализма.

В тюрьме Гитлер много читал – все, что попадало ему под руку: Ницше, Маркса, других философов, мемуары Бисмарка, воспоминания о мировой войне. «Ландсберг был моим университетом за государственный счет», – признавался он одному из своих ближайших сподвижников Гансу Франку, часами обсуждая с ним экономические проблемы.

О поразительных переменах в настроении Гитлера вспоминал и Ханфштенгль, который вернулся в Германию в январе 1924 года, после смерти Ленина. Гитлер вдохновенно говорил ему, что история повторяется, ссылаясь при этом на Фридриха Великого, который воспрянул духом после смерти русской императрицы Елизаветы. «Теперь снова засветило солнце», – ликовал фюрер, полагая, что без своего вождя Советский Союз выдохнется, и вся структура коммунизма рухнет.

Случайно в Мюнхене оказалась та самая фрау Эбертин, которая предсказала провал путча. Новый прогноз гласил: поражение не подавит Гитлера, он возродится снова, как феникс; последние события дадут его движению «не только внутреннюю, но и внешнюю силу, что в свою очередь подтолкнет маятник мировой истории».

В это утро «фанатик из Австрии», одетый в свой лучший костюм, с Железным крестом на груди, спокойно сидел в большом зале бывшего Мюнхенского пехотного училища, ожидая суда.

Хотя первой в списке стояла фамилия генерала Людендорфа, ни у кого не возникло сомнений, что центральной фигурой процесса будет Гитлер. Он первым давал показания и вовсе не выглядел обвиняемым, а выступал как обвинитель. Четко и ясно он разъяснил суду, что побудило его начать путч, как дальше разворачивались события. Сожалел Гитлер лишь об одном – о том, что не разделил участи погибших товарищей. Всю ответственность он взял на себя («другие господа только сотрудничали со мной») и решительно отверг обвинение в государственной измене. Какой же он преступник, если цель всей его жизни – вернуть Германии ее честь и достойное положение в мире? Эти слова явно произвели впечатление и на председателя суда, и на главного обвинителя, которые были ярыми националистами.

То же продолжалось и в последующие дни. Гитлер произносил многочасовые речи при явном попустительстве судьи. Иностранным корреспондентам было трудно поверить, что они попали на суд над путчистами, а не на их политический митинг. 11 и 14 марта, когда показания давали члены триумвирата, Гитлер задавал им вопросы в такой форме, словно обвиняемыми были они, а не он. Особенно досталось генералу фон Лоссову, которого лидер национал-социалистов подверг самым грубым оскорблениям.

«Я не могу вспоминать об этом чудовищном суде без чувства горечи и гнева, – писал один немецкий журналист. – Суд, который давал обвиняемому возможность произносить пространные пропагандистские речи; судья, который после первой речи Гитлера назвал его, я сам это слышал, «славным парнем»; председатель суда, который позволил подсудимому оскорблять высших руководителей государства... – все это выглядело как грубый, непристойный фарс».

Последнее слово Гитлера было сплавом обвинений, проповеди и грубой брани. Не амбициями он руководствовался, не в барабанщики националистического движения метил. «Я хотел, – заявил он, – уничтожить марксизм и намерен добиться своего». Это здесь, на суде, прозвучали слова, раскрывающие сокровенные мечты вождя нацизма: «Человек, рожденный быть диктатором, не подчиняется чужой воле, он сам воля; его никто не подталкивает, он сам идет вперед, и ничего предосудительного в этом нет. Человек, которому предназначено вести за собой народ, не имеет права сказать: «Если вы хотите меня, я приду». Нет, его долг – явиться самому».

Гитлер заявил суду, что провал путча ничего не значит и национал-социализм – это будущее Германии. Он выразил твердую уверенность в том, что армия его поддержит: «Наступит час, когда массы, сегодня стоящие на улице под знаменами со свастикой, объединятся с теми, кто в них стрелял... Наступит час, когда армия окажется на нашей стороне – и офицеры, и солдаты».

1 апреля, в день вынесения приговора, зал суда уже с утра заполнили женщины с букетами цветов для Гитлера. Когда обвинитель приказал убрать цветы, самые восторженные поклонницы фюрера потребовали разрешить им посетить тюрьму, где содержится их кумир, и воспользоваться его ванной.

Чтение приговора длилось почти час. Гитлер выслушал его молча. Его, Пенера, Крибеля и Вебера приговорили к пяти годам тюрьмы с зачетом предварительного заключения. Людендорф, как и ожидалось, был оправдан.

Оказавшись вновь в камере № 7, Гитлер открыл свой кожаный портфель и достал толстую тетрадь. На обложке, в правом верхнем углу, он написал: «Мой девиз: когда кончается мир, взрывается земля, но отнюдь не вера в справедливое дело». Ниже он добавил:

«Суд над обыкновенной ограниченностью и личной злобой окончился, и сегодня начинается

Моя борьба (Майн кампф),

Ландсберг, 1 апреля 1924 г.».

В тюрьме Гитлеру предстояло провести четыре с половиной года. Многие в Германии и на Западе считали, что такое наказание за государственную измену и вооруженное восстание просто смехотворно. «Суд, – писала лондонская «Таймс», – показал, что заговор против конституции государства в Баварии не считается серьезным преступлением».

 

3

 

На одном этаже с Гитлером оказались двое его сподвижников: полковник Крибель – в камере № 8 и доктор Вебер – в камере № 9. Хотя Гитлера раздражали решетки на окнах, жизнь в секции для политических была сносной. В шесть утра два ночных охранника кончали дежурство и открывали двери камер. Час спустя кухонные рабочие из уголовников приносили в столовую завтрак: кофе с хлебом или кашу. В восемь заключенным разрешалось выходить во двор, где они могли заниматься борьбой, боксом или гимнастикой.

Через полчаса все шли на прогулку в сад, огороженный шестиметровой стеной. В десять выдавались письма и посылки. Бекон, колбасу и ветчину из многочисленных передач от националистических организаций и поклонников Гитлер обычно отдавал уголовникам, условия содержания которых были заметно хуже. Себе он оставлял любимый им пирог с маком. В полдень подавался обед, обычно из одного блюда, затем все расходились по камерам. Гитлер в эти часы читал или делал записи в дневнике. В 16 часов приносили чай или кофе, а в 16.45 снова открывались двери в сад. Ужинали заключенные в 18 часов, причем любой из них мог купить в тюремной лавочке пол-литра пива или вина. Далее по распорядку им разрешалось час заниматься спортом и до отбоя проводить время в общей комнате. В 22 часа выключался свет.

Как вспоминал охранник Хемрих, Гитлер оказывал на своих товарищей огромное влияние, при нем никогда не бывало ссор. Обычно он был в «хорошем настроении», но очень нервничал при получении плохих известий. Ему не давали покоя внутрипартийные конфликты. В партии назревал раскол. Розенберг, Штрассер и их сторонники выступили в блоке с националистическими организациями на земельных выборах в Баварии, а затем и на выборах в рейхстаг.

На земельных выборах в апреле этот блок неожиданно оказался по числу полученных голосов на втором месте. Месяц спустя были избраны в рейхстаг 32 из 34 кандидатов националистов, в том числе Штрассер, Рем и Людендорф. Этому, вне всякого сомнения, способствовала широкая популярность Гитлера. Но были и более глубокие причины успеха правых партий: рост влияния национал-патриотов среди населения и недовольство мелких собственников и рабочих своим экономическим положением.

В эти месяцы усиленную кампанию против Гитлера развернули Дрекслер и его сторонники. Они обвиняли фюрера в диктаторских устремлениях, интригах, развале партии из-за путча. Со своей стороны Ханфштенгль, Аманн и Эссер считали причиной раздоров Розенберга. Озабоченный этими склоками Людеке посетил Гитлера в тюрьме. Тот ему сказал, что партия должна проводить новый курс. Ее будущее – не вооруженные мятежи, а избирательные урны, поскольку социально-политическая обстановка в стране коренным образом изменилась. Гитлер, казалось, не был всерьез озабочен сложившейся ситуацией и выразил уверенность в конечной победе партии.

Но раскол углублялся. И когда Людендорф со Штрассером выступили с предложением создать национал-социалистскую партию свободы, которая объединила бы все националистические организации, Гитлер пошел на решительный шаг. В печати в начале июля появилось сообщение, что он слагает с себя полномочия лидера национал-социалистского движения и просит товарищей по партии не посещать его в тюрьме, поскольку занят работой над книгой.

Кое-кто считал, что Гитлер использовал книгу как предлог, желая остаться в стороне от каких бы то ни было конфликтов. Известно, однако, что еще до ареста он вынашивал идею обобщить историю еврейства. Теперь он мог заняться этим вплотную, получив пусть вынужденный, но все-таки «отпуск», лишивший его возможности активно заниматься политикой. Начальник тюрьмы дал ему машинку, и Гитлер двумя пальцами печатал рукопись. Вскоре у него появился самоотверженный помощник – Рудольф Гесс, который по совету профессора Хаусхофера сдался властям. Он помогал своему фюреру формулировать идеи, писал под его диктовку, печатал. Бумагу, копирку, карандаши и чернила прислала Гитлеру Винифред Вагнер.

От первоначального замысла написать нечто похожее на исторический трактат он вскоре отказался. Поэтому в первую часть книги под условным названием «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости» вошли автобиографические главы о детстве Гитлера, его пребывании в Вене, рассказы о «красной революции» и начале деятельности партии национал-социалистов в Мюнхене. Заодно книга изобиловала пространными рассуждениями по трем его любимым темам – о евреях, марксизме и расизме.

Примечательно, что за время пребывания в заключении Гитлер обратил в свою веру почти весь тюремный персонал. Начальник тюрьмы даже позволил не гасить свет в его камере до полуночи.

Все больше времени Гитлер отдавал книге, все реже общался со своими единомышленниками. От скуки они однажды устроили ему представление: измазали лица сажей, завернулись в простыни и ворвались в камеру № 7, размахивая кочергами и метлами. Пародируя мюнхенский суд, они объявили фюреру приговор. Его предлагалось отправить в турне по Германии на автомобиле. Гитлер приговор не оспаривал, нахохотался и вернулся к прерванной работе.

Ханфштенгль, посещая приятеля, заметил, что тот стал полнеть, и посоветовал ему заняться спортом. «Лидеру не подобает проигрывать, – ответил Гитлер. – А вес я сброшу, когда начну выступать». Из привезенных Ханфштенглем изданий по искусству Гитлеру особенно понравился номер сатирического журнала «Симплициссимус», в котором поместили карикатуру на него. Его изобразили в рыцарских доспехах, въезжающим на белом коне в Берлин. «Ничего, пусть смеются, все равно я туда попаду», – заметил Гитлер.

 

4

 

Вce лето Гитлер провел, интенсивно работая над книгой и над собой, ожидая досрочного освобождения, тем более, что некоторые из его друзей уже вышли на свободу. В докладной записке начальника тюрьмы Лейбольда, направленной 18 сентября в министерство юстиции Баварии, говорилось, что Гитлер за время заключения проявил себя только с положительной стороны, он «строго соблюдает режим, скромен и вежлив со всеми, в том числе и со служащими тюрьмы», «стал более спокойным, более зрелым, чем раньше, и не вынашивает враждебных замыслов против существующей власти». Однако управление земельной полиции, опасаясь возможных волнений и беспорядков, высказалось против освобождения лидера нацистов, и министерство юстиции отклонило просьбу начальника тюрьмы.

Гитлер был очень этим расстроен, но скоро успокоился и возобновил работу над книгой. В день первой годовщины мюнхенского путча он обратился к соратникам, собравшимся в общей комнате, с пламенной речью, в которой всю ответственность за поражение брал на себя.

Осенью один из самых влиятельных единомышленников Гитлера Геринг отправился в Венецию в надежде получить заем от Бенито Муссолини. Он рассчитывал также добиться от вождя итальянских собратьев согласия на встречу с Гитлером, когда тот выйдет из тюрьмы. Взамен Геринг обещал поддержать претензии Италии на Южный Тироль, что, конечно же, вызвало бы недовольство в Германии, особенно в Баварии. Но фашисты, очевидно, сомневались в реальной силе провалившейся с таким треском партии. Несмотря на все красноречие Геринга и его заверения, что через несколько лет нацистская партия будет у власти и выплатит долг, ничего у него не получилось. Муссолини денег не дал.

Приближалось Рождество, а Гитлер все еще оставался в тюрьме. Но вот наконец 19 декабря верховный суд Баварии принял решение о его досрочном освобождении. Эту радостную весть принес в камеру № 7 сам начальник тюрьмы. Уже на следующее утро, тепло попрощавшись с охранниками и оставив друзьям все свои деньги (282 марки), Гитлер вышел на свободу.

Было пасмурно и сыро. У ворот его ждали издатель Мюллер и фотограф Хофман, приехавшие из Мюнхена на машине. На вопрос Хофмана, что он собирается делать, Гитлер ответил: «Начну все заново». За Ландсбергом их встретила группа нацистов на мотоциклах. Этот своеобразный почетный эскорт сопровождал машину Гитлера до Мюнхена. У дома, где он жил, собралась толпа его единомышленников и восторженных почитателей. Убогую каморку нельзя было узнать – кругом стояли цветы и лавровые венки. Соседи накрыли праздничный стол. Нет, не зря он больше года провел в тюрьме, он вышел оттуда другим человеком – закаленным в борьбе, готовым к ней, твердым в своих убеждениях.

Разногласия в партии Гитлера особо не волновали. Он вернулся в Мюнхен, преисполненный решимости действовать. Старые ошибки никогда не повторятся. Если раньше он был номинальным вождем партии, основанной другими, то теперь станет подлинным ее фюрером, сам определит ее новый политический курс, программу и конечную цель.

Политическая ситуация в те дни складывалась не в пользу нацистов. Националистический блок потерял на очередных выборах более половины мест, а число поданных за него голосов сократилось с 1 918 300 до 907 300. Кроме того, все еще оставался в силе запрет на деятельность партии Гитлера. Значит, нужно привыкать работать в подполье. Но были и положительные моменты. Министр юстиции Баварии прекратил против него дело о депортации в Австрию, возможно, потому, что австрийцы отказались принять его. Тюрьма создала ему ореол мученика. Расистские настроения были очень сильны, несмотря на результаты декабрьских выборов. При всех склоках в партии он был уверен, что сумеет обеспечить верность всех фракций. Образ национального мученика Адольфа Гитлера станет олицетворением флага свободы и расовой чистоты.

Многое из обдуманного Гитлером в тюремной камере трудно воспринималось в атмосфере свободы, от которой он отвык. В первое время он испытывал также ощущение, будто охранник стоит сзади и заглядывает в разложенные на столе бумаги. Гитлер не раз ловил себя на мысли, что на те или иные действия нужно испросить разрешение. Поэтому он решил несколько недель прожить спокойно, а потом заняться «примирением враждующих братьев».

Накануне Рождества его пригласили к себе Ханфштенгли, переселившиеся в более просторный дом в престижном районе. Там же, кстати, жил тогда и Томас Манн. Сначала Гитлер не находил себе места, нервно озираясь вокруг, потом попросил Ханфштенгля сыграть что-нибудь из «Тристана и Изольды», и это успокоило его. После обеда Хелен, Гитлер и четырехлетний Эгон расселись в гостиной и слушали игру хозяина на рояле. Когда он заиграл военный марш, Гитлер поднялся и начал вышагивать по комнате из угла в угол, заложив руки за спину. Немного поиграв с Эгоном в войну, он наконец сел на любимого конька – разразился гневной тирадой против евреев. После тюрьмы его антисемитизм, по словам Ханфштенгля, стал приобретать более выраженный расистский характер: Гитлер был убежден, что еврейство – мировая чума и контролирует не только Уолл-стрит, но и всю Америку.

Перед уходом он выбрал момент и на несколько минут остался наедине с Хелен. Она сидела на диване, когда Гитлер неожиданно опустился на колени и уткнулся головой в ее подол. «Если бы хоть кто-то у меня был и заботился обо мне!» – взволнованно бормотал он. «Послушайте, перестаньте, успокойтесь», – уговаривала его растерянная Хелен. На вопрос, почему же он не женится, Гитлер мрачно ответил: «Я никогда не смогу жениться, потому что моя жизнь посвящена моей стране». «Было бы ужасно, если бы в эту минуту кто-нибудь вошел, – писала Хелен в опубликованных много лет спустя воспоминаниях. – Он попал по своей вине в такое унизительное положение. Так все и закончилось, я сделала вид, будто ничего особенного не произошло».

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Просьба делать переводы через карту, а не Яндекс-деньги.