Глава 8

ТАЙНАЯ КНИГА ГИТЛЕРА (1925–1928 гг.)

 

5

 

К концу 1927 года Гитлер показал себя тонким психологом, умеющим установить контакт и с одним человеком, и с несколькими тысячами. Кроме того, он понял то, чего не понимали его советники: прежде чем начать всеобщую кампанию за расширение своего движения, необходимо иметь такие лозунги, которые могли бы сплотить всех – от рабочих до бюргеров и работать на перспективу, на будущее. Это новое видение мира придет к Гитлеру через год, а новый объединительный лозунг возникнет чуть позже, когда на мир обрушится экономический кризис.

Весной 1928 года был отменен запрет на деятельность нацистов в Берлине, за которым последовал взрыв политической энергии у Геббельса в связи с предстоящими выборами в рейхстаг. Хотя апеллировал он в основном к рабочим, главным в его предвыборной борьбе был призыв к нацистам и социалистам похоронить свои разногласия. «Между социализмом и нацизмом нет противоречий, – убеждал Геббельс, – они дополняют друг друга. Если они обращены друг против друга, они разрушительны; вместе они революционны и прогрессивны».

Парламентские выборы 20 мая стали личным триумфом Геббельса, его избрали в рейхстаг. Но партия в целом их проиграла: всего, кроме Геббельса, в высший орган власти попали лишь одиннадцать депутатов. Итого за два года нацисты потеряли 100 тысяч голосов и два места в парламенте. Особой вины Гитлера здесь не было. Главная причина заключалась в другом – в растущей экономической стабильности, в отсутствии лозунга текущего момента. Крики о позоре Версальского договора и о «ноябрьских преступниках» больше не срабатывали, и настроение у нацистской элиты, собравшейся в Мюнхене обсудить итоги провала на выборах, было более чем мрачное.

После полуночи появился Гитлер. Он удивил своих соратников философской, никак не связанной с выборами речью. Старые политики ожидали от проигравшего лидера обычных замечаний. Но Гитлер остановился главным образом на достижениях двух партий рабочего класса – социал-демократической и коммунистической. Он не преуменьшал их победу, не истолковывал ее как поражение своей партии, а скорее был даже доволен тем, что две «вражеские» партии нанесли поражение умеренным средним и правым партиям. В отличие от своих друзей фюрер считал, что впереди у нацистов – яркое политическое будущее.

После выборов Гитлер вернулся в Берхтесгаден, источник своего вдохновения. Наконец он имел собственный дом в горной местности Оберзальцберг. Это был обычный деревенский дом в баварском стиле, окруженный деревьями, с валунами на крыше, чтобы в бурю ее не сдуло. Ему повезло в том, что хозяйка, вдова промышленника, была членом партии и сдала дом фюреру в аренду всего лишь за сто марок в месяц. Гитлер сразу же сообщил эту новость сводной сестре Ангеле, живущей в Вене, и попросил ее взять на себя обязанности хозяйки дома. Ангела приехала с двумя дочерьми – Фридль и Ангелой-Марией, которую домашние звали Гели. К этой живой девушке со светло-русыми волосами окружение Гитлера относилось по-разному. Ильза Прель, жена Гесса, вспоминала впоследствии: «Не то чтобы она была очень красивой, но в ней было то самое знаменитое венское очарование». Ханфштенглю, наоборот, она не нравилась. Он считал Гели «пустоголовой бабенкой с грубыми повадками служанки, без мозгов и характера», хотя Хелен и не соглашалась с ним, называя Гели «приятной, довольно серьезной девушкой», совсем не кокетливой. А фотограф Хофман охарактеризовал ее как «прелестную молодую женщину, которая своими беззаботными и естественными манерами очаровывала всех». С другой стороны, дочь Хофмана Генриетта считала племянницу фюрера «неотесанной, вызывающей и немного сварливой». В то же время Генриетта была убеждена, что «неотразимо очаровательная» Гели была единственной настоящей любовью Гитлера: «Если Гели хотела идти купаться, для Гитлера это было более важным делом, чем самое важное совещание. Мы брали еду и ехали на озеро». Но даже Гели не могла убедить дядю окунуться. Ни один политик, утверждал он, не может позволить сфотографировать себя в плавках.

Их разница в годах – девятнадцать лет – была примерно такой же, как и между Гитлером и Митци Райтер, бывшим объектом его увлечения. По ее собственным словам, в припадке ревности Митци пыталась год назад покончить с собой. Она едва не удушила себя, привязав один конец веревки к двери, а другой обмотав вокруг шеи, но муж сестры освободил девушку, когда та потеряла сознание.

В этой платонической любовной связи с Гели (большинство близких к Гитлеру людей считают, что физической близости между ними не было) ревнивым партнером был фюрер.

По воспоминаниям фрау Гесс, Гели однажды нарисовала костюм, который хотела бы сшить к следующему карнавалу, и показала дяде. «Уж лучше тебе пойти голой, чем в таком безобразном виде», – вознегодовал он и набросал свой эскиз. Девушка так разозлилась, что схватила свой рисунок и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Расстроенный вконец Гитлер уже через полчаса отправился ее искать.

Неудачи в любви отступали на второй план перед задуманной Гитлером новой книгой. Его интуиция, аморфная на первый взгляд, имела свою собственную четкую систему: за последние четыре года, как видно из речей и частных бесед фюрера, он методично продирался сквозь дебри своего сознания в поисках идеи.

С первых же слов, которые фюрер продиктовал Максу Аманну, становилось ясно, что задумал он нечто значительное. Главной темой книги было развитие тезиса Дарвина о праве сильного. Именно последнее, считал Гитлер, и является основой связи между самосохранением и жизненным пространством, ограничение которого становится побудительной силой в борьбе за существование. А в жесточайшей борьбе за существование и заключается суть эволюции как таковой. Это, по Гитлеру, ведет к вечной борьбе между нациями, победить в ней может лишь такой народ, который сохраняет в строгой чистоте свои расовые, этнические и кровные ценности. Но как только снижаются стандарты и чистая кровь смешивается с «низшей», приближается конец. «И тогда, – продолжает фюрер, – на сцену вступает еврей. Этот мастер международного отравления и расового вырождения не успокоится до тех пор, пока полностью не разложит такой народ и не искоренит его». Здесь Гитлер уже не только четко определил свою терминологию, но и связал расовые, этнические и кровные ценности с ненавистью к евреям. Он свел все нити своих политических и личных убеждений в последовательное – пусть искаженное и параноидальное – мировосприятие. «Я не ставлю задачей вступать в дискуссию по еврейскому вопросу как таковому, – говорится в заключении к книге. – У евреев есть особые, характерные черты, отличающие их от всех других народов мира; они не являются религиозной общиной со своим собственным государством, имеющим границы; они скорее люди-паразиты, а не производители». Эта мысль у Гитлера повторялась и раньше, но здесь он придает ей новый поворот: «Как и у всех людей на земле, у евреев тоже в качестве главной тенденции во всех их действиях выступает мания самосохранения как движущая сила». Но конечные цели у них, подчеркивает вождь нацистов, совершенно другие и, впадая в истерику, как в былые времена, формулирует эти цели: «Лишение наций своего лица, превращение других народов в ублюдков, понижение расового уровня высших народов, а также установление господства их расовой мешанины посредством искоренения народной интеллигенции и замены ее своими людьми». Именно эта цель, по утверждению Гитлера, делает евреев угрозой человечеству. Отсюда борьба его, Гитлера, против евреев служит благу не только Германии, но и всего мира.

По всей вероятности, на этот раз Гитлер сжег за собой все мосты и окончательно сформулировал суть своего мировоззрения. Теперь он ставил двойную задачу: завоевать жизненное пространство на востоке и уничтожить евреев. То, что раньше казалось двумя отдельными, хотя и параллельными путями, слилось воедино. Словно он месяцами смотрел на две вершины Оберзальцберга, на которые хотел взойти, и только теперь осознал, что к обеим ведет одна и та же тропа. Он увидел свет. Мартин Лютер и другие антисемиты до Гитлера просто говорили об устранении евреев, но фюрер надеялся практически осуществить их мечту – стать великим истребителем евреев.

Рукопись, ставшую известной как «Секретная книга Гитлера», он запретил тогда публиковать, и она увидела свет тридцать два года спустя. Возможно, фюрер опасался, что в философском плане книга окажется слишком трудной для его рядовых почитателей и слишком откровенной для более искушенных. Возможно, Гитлеру не хотелось раскрывать раньше времени планы массового уничтожения неарийцев, ведь о его стремлении к геноциду говорят многие страницы этого сочинения. Он называет евреев «мастерами международного отравления и расовой коррупции», извергателями «злостного пацифистского поноса, отравляющего ум», пишет о потоке «бацилл болезни», ныне кишащих в России, называет перенаселенные рабочие кварталы в Германии «нарывами на теле нации», а также «очагами кровосмешения, вырождения и расового разложения, что ведет к образованию центров гнойной инфекции, в которых процветают и губят все живое международные еврейские расистские личинки».

Эта параноидальная одержимость имеет, безусловно, и личные корни. Опасение, что его отец, возможно, был частично евреем (можно предположить, что поэтому Гитлер и не хотел иметь детей); отчаяние, гнев и чувство вины в связи с мучительной смертью матери, которую лечил врач-еврей, – все это сказалось на содержании «Секретной книги Гитлера». Возможно, не является случайным совпадением и тот факт, что вскоре после завершения работы над ней фюрер посетил психиатра Альфреда Швенингера, своего коллегу по партии, чтобы тот помог ему избавиться от страха заболеть раком. Письменных свидетельств о каком-либо лечении не обнаружено, но известно, что страх перед болезнью преследовал Гитлера до последнего дня его жизни.