Глава 9

СМЕРТЬ В СЕМЬЕ (1928–1931 гг.)

 

1

 

Летом 1928 года в попытках привлечь на свою сторону рабочих, голосовавших за левых, Геббельс опубликовал в созданной им газете «Ангриф» («Атака») три статьи, по стилю очень напоминающие коммунистические. Он подчеркивал, что в капиталистическом государстве рабочий – «не человеческое существо, не производитель и не творец. Его превратили в машину, в число, в робота без чувства или цели». И только национал-социализм, утверждал соратник Гитлера, вернет рабочим утраченное достоинство и сделает их жизнь осмысленной. Геббельсу удалось за очень короткий период оттеснить на задний план Грегора Штрассера, чем Гитлер был очень доволен – последний политический соперник на севере выбывал из игры. В награду фюрер назначил Геббельса ответственным за пропаганду в партии.

Гитлер, отразив попытку Штрассера изменить направление национал-социализма, простил раскаявшегося оппонента и назначил его ответственным за реорганизацию партии. Благодаря усилиям его и Геббельса к концу года численность партии возросла до 100 тысяч.

Для закрепления своих достижений в северных землях Гитлер 16 ноября 1928 года приехал в Берлин и выступил на большом митинге во Дворце спорта. Опасаясь возможных попыток красных сорвать это мероприятие, фюрер привел с собой весь отряд личной охраны. Он состоял из специально подобранных молодых людей, в чьи обязанности входило защищать вождя любой ценой, даже ценой жизни. Эти парни называли себя «шутцштаффель» (охранный отряд) или сокращенно СС.

Многие из собравшихся на митинг 10 тысяч человек никогда не слышали Гитлера, и его первые слова особого впечатления не произвели. К тому же почему-то испортились микрофоны, и оратора было почти не слышно. В зале поднялся шум. Тогда Гитлер сам выключил микрофон и заговорил как можно громче. Смолкли даже красные, его стали слушать внимательно. А говорил Гитлер о вырождении нации, упадке культуры, подавлении личности. В конце концов не выдержало горло, и оратор был вынужден покинуть трибуну. Ничего существенно нового фюрер не сказал, но его личное обаяние оказало прямо-таки магнетическое воздействие на публику. «Перед волшебным воздействием его слов, – заметил позже Геббельс, – все сопротивление рушится. Можно быть либо его другом, либо его врагом. Секрет его силы – в его фанатичной вере в движение, а с ним – в Германию».

Месяц спустя на встрече Гитлера со студентами Берлинского университета подобное явление наблюдал американский журналист Луис Локнер: «Мое первое впечатление о нем было как о великом артисте. Я уходил со встречи и думал, каким образом человек с небезупречной дикцией мог так подействовать на молодых интеллектуалов, – человек, который кричал, бушевал, топал ногами».

Одним из таких молодых интеллектуалов оказался Альберт Шпеер, преподаватель технологического института. На встречу он пришел по просьбе своих студентов, без особого желания, и ожидал увидеть Гитлера в военной форме со свастикой на рукаве. Но оказалось, что лидер нацистов «был в приличном костюме и выглядел вполне респектабельно. Все в нем было скромно». Особенно поразило Шпеера то, что говорил он как-то нерешительно и робко, будто читал лекцию по истории. «Для меня во всем этом было что-то симпатичное и противоречило тому, что пытались изобразить его оппоненты, – истеричный демагог, визжащий и жестикулирующий фанатик в мундире». Постепенно робость исчезла, Гитлер говорил с гипнотической убедительностью, и Шпеера увлекла волна энтузиазма, который он ощущал почти физически, – «она сводила на нет любой скептицизм, любые оговорки».

 

2

 

Четко поставленная организационная работа в сочетании с личными качествами Гитлера как вождя партии стала приносить свои плоды. Ширилась социальная база нацизма, на что обратил внимание очередной съезд партии национал-социалистов, состоявшийся в 1929 году в Нюрнберге. Съезд сделал упор на работу в средних слоях населения. На руководящие партийные должности стали принимать выпускников университетов и других представителей буржуазии. Оставив рабочих Геббельсу и Штрассеру, Гитлер взял на себя ветеранов войны и деловых людей, понимая, что без них никогда не придет к власти. В этих целях он вступил в блок с националистическим объединением ветеранов «Стальной шлем» и правой Германской национальной народной партией, возглавляемой магнатом кино и прессы Альфредом Гугенбергом. Этот блок был образован правыми для борьбы против американского, более либерального плана выплаты репараций (план Юнга).

Такой союз мог оказаться для Гитлера опасным, оттолкнув от партии многих приверженцев слева. Но Гитлер был убежден, что сможет удержать обе стороны, и это позволит ему добиться успеха на предстоящем плебисците по плану Юнга.

К этому времени нацисты уже широко пользовались финансовой поддержкой крупных промышленников. На их деньги было куплено для штаб-квартиры партии трехэтажное здание в Мюнхене.

Сам Гитлер в начале сентября переселился в просторную девятикомнатную квартиру в одном из фешенебельных районов Мюнхена. Для присмотра за квартирой он пригласил фрау Райхерт и ее мать, фрау Дахс.

Сестру Ангелу Гитлер оставил в Берхтесгадене вести дом, ставший его собственностью, а Гели, которой уже исполнился 21 год, было разрешено жить в новой квартире дяди Адольфа.

 

Гели Раубаль

Гели Раубаль

 

Девушка училась на медицинских курсах в Мюнхене. Чувства Гитлера к племяннице за эти годы не изменились. Дядя стал уже открыто, хотя и весьма осторожно ухаживать за юной родственницей. Их иногда видели вместе в театре или в ресторане. По словам Ханфштенгля, Гитлер был очарован Гели и, как влюбленный подросток, не сводил с нее преданных собачьих глаз. Она таскала дядю Адольфа по магазинам, хотя он признавался Хофману, что ненавидит это занятие.

В то же время Гитлер оставался строгим дядей, не позволяя племяннице бывать с друзьями в театрах и ресторанах. Даже когда Гели убедила покровителя отпустить ее на бал, он выдвинул довольно жесткие условия: сопровождать Гели будут его помощники – Аманн и Хофман, и они же доставят ее домой в 11 часов вечера. Хофман попытался вступиться за девушку, говоря, что она огорчена такой строгостью, но фюрер серьезно ответил другу: «Я люблю Гели и мог бы на ней жениться, но хочу остаться холостяком». То, что Гели считала ограничением, по его мнению, было продиктовано здравым смыслом. «Я не хочу, чтобы она попала в руки какого-нибудь авантюриста или прохвоста», – закончил он разговор.

Но Гели не была единственной женщиной в жизни Гитлера в тот период. Тогда же он стал встречаться и с Евой Браун, своей будущей верной спутницей до конца жизни.

Познакомились они в начале октября 1929 года. Ева, 17-летняя дочь школьного учителя из Мюнхена, красивая и живая блондинка, устроилась продавщицей в фотомагазин Хофмана. Подобно Гели, она предпочитала джаз опере и американские музыкальные комедии – серьезным немецким драмам. По воспоминаниям школьной учительницы фрау фон Хайденабер, Ева считалась в классе возмутительницей спокойствия, она была умной, сообразительной, быстро схватывала суть любого вопроса.

 

Ева Браун

 

Ева Браун

 

Однажды Ева задержалась после работы, чтобы привести в порядок папки со снимками, и стояла на лестнице, раскладывая их на верхней полке. «В тот момент, – рассказывала она позже сестре, – пришел хозяин и с ним мужчина со смешными усиками, в светлом плаще и с большой шляпой в руке. Оба они устроились в другом конце комнаты, напротив меня». Заметив, что незнакомец рассматривает ее ноги, девушка смутилась. «В тот день, – вспоминала она, – я укоротила юбку и чувствовала себя неловко, так как не была уверена, что подшила ее ровно». Когда она спустилась, Хофман представил ей мужчину: «Герр Вольф. А это наша прелестная маленькая фройляйн Ева». Несколько минут спустя они втроем уже сидели за пивом и сосисками. «Я была голодна и сразу проглотила сосиску, пригубив ради приличия пива. Пожилой господин говорил мне комплименты. Мы беседовали о музыке, о театре. Я помню, как он все время пожирал меня глазами. Потом, поскольку было уже поздно, я собралась идти домой. Я отказалась от его предложения подвезти меня на «мерседесе». Ты только подумай, что бы сказал папа!» Но прежде чем Ева ушла, Хофман отвел ее в сторону и спросил: «Ты разве не догадалась, кто этот господин? Это же Гитлер! Адольф Гитлер!» – «Неужели?» – удивилась девушка.

С тех пор Гитлер часто заходил в магазин с цветами и конфетами для «прелестной сирены у Хофмана». Изредка он водил девушку в кино или в какой-нибудь малолюдный ресторанчик, но к концу года он стал приходить все реже и реже. Причиной была, видимо, нехитрая ложь «прелестной сирены»: Ева однажды сообщила коллегам, что она любовница Гитлера и что он скоро женится на ней. Узнав об этом, Хофман, уверенный в том, что девушка никогда не была в квартире Гитлера, вызвал ее в кабинет и сделал серьезное внушение. Ева расплакалась и призналась, что все наврала. Фотограф пригрозил ей увольнением, если подобное повторится.

 

3

 

Состоявшийся в конце 1929 года плебисцит по плану Юнга завершился победой канцлера Штреземана с его либеральной программой, хотя сам он скоропостижно скончался еще до подсчета голосов. Непрочному блоку Гитлера с национальной народной партией Гугенберга требовалось набрать 21 миллион голосов, чтобы провалить этот план, но собрали они менее шести. Хотя это было сокрушительным ударом для Гугенберга, Гитлер ловко обратил поражение в своего рода победу. Не имея привычки отстаивать проигранное дело, он тем не менее с яростью обрушился на Гугенберга и разорвал союз так же внезапно, как и заключил его. Он исподволь, но уверенно собирал силы, готовя партию к предстоящим парламентским выборам, хотя тогда мало кто принимал нацистов всерьез. В своих мемуарах бывший английский посол в Берлине лорд д'Абернон писал, что начиная с 1924 года Гитлер «уходит в небытие». Такого же мнения придерживался историк Арнольд Тойнби.

А Гитлер работал на победу, считая ее возможной, если удастся привлечь на свою сторону как можно больше рабочих. Для этого требовался какой-нибудь эффектный пропагандистский трюк. Возможность представилась в начале 1930 года в связи с гибелью в Берлине студента-юриста Хорста Весселя. Хорст, сын проповедника, восстал против буржуазной среды и пошел в штурмовики, отличившись в уличных стычках с красными. Он написал стихотворение «Высоко поднимите флаг!», посвященное памяти товарищей, которые «пали от рук Рот-Фронта и реакции». Оно было напечатано в газете «Ангриф» и позднее положено на музыку. Вессель в то время влюбился в бывшую проститутку по имени Эрна и поселился у нее. Решив избавиться от парочки, хозяйка дома попросила помощи у коммунистов. И вот однажды группа красных ворвалась в комнату любовников. Их лидер, который в свое время тоже был с Эрной в интимных отношениях, якобы крикнул: «Получи за это!»– и выстрелил в Весселя. Пытаясь извлечь из этой истории политический капитал, коммунисты поспешили объявить Весселя сутенером, каковым он никогда не был. Геббельс со своей стороны не замедлил сделать из погибшего своего рода Иисуса рабочего класса, каковым он тем более не являлся.

Пока Вессель умирал в больнице, Геббельс сумел превратить эту частную стычку в грандиозный политический митинг во Дворце спорта, который закончился исполнением песни Хорста: «Реют знамена, гремят барабаны, радуются трубы, и из миллионов глоток звучит гимн германской революции: «Высоко поднимите флаг!» Когда 23 февраля Вессель скончался, Геббельс решил завершить пропагандистскую кампанию грандиозными похоронами с выступлением Гитлера. Но у фюрера были серьезные возражения против такой показухи. Его поддержал и Геринг, который вернулся из Швеции, пройдя там курс лечения от наркомании и только что победив на выборах в рейхстаг. Геринг считал ситуацию в Берлине более чем напряженной и не был уверен в том, что можно обеспечить безопасность фюрера. «В конце концов, нас в рейхстаге всего двенадцать, – заявил он, – и у нас просто мало сил, чтобы сделать на этом политический капитал. Если Гитлер приедет в Берлин, это будет красной тряпкой для коммунистических быков, и последствия могут быть катастрофическими».

Гитлер сказался больным, и похороны прошли без него. Геринг был прав. То тут, то там вспыхивали драки, которые затевали красные, нападая на участников похорон. Даже в тот момент, когда Геббельс стоял у могилы, в него из-за ограды полетели камни. Но ответственному за пропаганду именно это и было нужно. «Когда гроб опускался в холодную землю, – писал он, – за воротами раздавались гнусные выкрики недочеловеков. Усопший, все еще оставаясь с нами, поднял усталую руку и указал ею вдаль: вперед, невзирая на могилы! В конце дороги лежит Германия!»

Читая эти патетические строки, невозможно представить себе, каковы же были подлинные отношения между красными и нацистами. Хотя они сражались друг с другом изо дня в день, их связывало своеобразное чувство товарищества. И нередко бывало так, что враги мгновенно объединялись, если в их потасовки в барах и пивных вмешивалась полиция. И те, и другие были одержимы идеей, считая, что цель оправдывает средства. И те, и другие с одинаковым презрением относились ко всяким парламентским процедурам. А минувшей весной в день Первого мая они шли рядом по улицам Берлина, требуя «свободы, работы и хлеба». И тех, и других объединяла общая ненависть к полицейскому комиссару – еврею

Читая эти патетические строки, невозможно представить себе, каковы же были подлинные отношения между красными и нацистами. Хотя они сражались друг с другом изо дня в день, их связывало своеобразное чувство товарищества. И нередко бывало так, что враги мгновенно объединялись, если в их потасовки в барах и пивных вмешивалась полиция. И те, и другие были одержимы идеей, считая, что цель оправдывает средства. И те, и другие с одинаковым презрением относились ко всяким парламентским процедурам. А минувшей весной в день Первого мая они шли рядом по улицам Берлина, требуя «свободы, работы и хлеба». И тех, и других объединяла общая ненависть к полицейскому комиссару – еврею Бернхарду Вайсу; и те, и другие считали полицию смертельным врагом всех революционеров.

Два месяца спустя достоянием гласности стал конфликт между Гитлером и Отто Штрассером. После отъезда брата в Мюнхен Отто стал ведущим обозревателем трех основанных Грегором газет. Несмотря на нацистскую символику, эти газеты стали рупором для выражения крамольных взглядов Отто, часто противоположных позиции Гитлера. В апреле, когда Отто поддержал забастовку рабочих-металлистов в Саксонии, промышленники потребовали, чтобы Гитлер публично отмежевался от Штрассера, если он хочет и дальше получать субсидии.

Угрозы из Мюнхена не возымели действия, и тогда Гитлер приехал в Берлин, надеясь лично повлиять на Отто. Они встречались дважды. В течение почти семи часов Гитлер льстил, обещал и угрожал мятежному журналисту, но разногласия остались. Не уступил ни один, и Отто отказался от соблазнительного предложения возглавить партийную пропаганду, хотя порвал с партией не сразу, надеясь, что Гитлер отойдет от «линии Розенберга».

Кроме того, публичная ссора могла бы повредить партии на предстоящих земельных выборах в Саксонии.

Очевидно, Гитлер счел себя оскорбленным, когда молодой Штрассер выступил против него так откровенно и резко. Однако первое время он не предпринял против своего оппонента никаких открытых мер. Но втайне он действовал: в конце июня Геббельс получил от фюрера прямое указание очистить партию от таких, как Отто и его сторонники. «Пока я руковожу партией, – писал он, – она не будет дискуссионным клубом для безродных литераторов и салонных большевиков. Она останется тем, чем является сегодня, – дисциплинированной организацией, созданной не для глупых доктринеров или политических перелетных птиц, а для борьбы за будущее Германии, в которой будут уничтожены классовые различия и новый германский народ сам решит свою судьбу!» Приказ Гитлера был выполнен в течение нескольких недель. А на призыв Штрассера к социалистам о выходе из нацистской партии откликнулись только двадцать четыре человека. Даже брат Грегор отмежевался от него.

Газеты преподнесли раскол в нацистской партии как сенсацию, но на самой партии это почти не отразилось. Гитлер в этой фракционной борьбе между «севером» и «югом» играл роль великодушного арбитра, который всеми силами стремился к компромиссу. Грегор Штрассер получил высокий пост в руководстве партии, а историю с Отто фюрер преподнес так, будто младший Штрассер был сам виноват в своем исключении. Теперь, наконец, внутрипартийная борьба закончилась, и Гитлер мог сосредоточить всю свою энергию на парламентских выборах в сентябре 1930 года.

 

4

 

В предвыборной борьбе Гитлер блестяще использовал подарок судьбы – мировой экономический кризис. В Германии к концу лета 1930 года было уже почти три миллиона безработных, а экономическая политика канцлера Брюнинга еще ухудшила положение. Обращения Гитлера к рабочим в эти месяцы вполне могли соперничать с коммунистическими. «Рабочая Германия! Пробудись! Разорви свои цепи!» – взывал «Ангриф» Геббельса. Бауэрам, которым грозило разорение от падения мировых цен на сельскохозяйственные продукты, Гитлер предложил налоговые льготы и импортные пошлины; среднему классу, не имевшему профсоюзов для защиты своих интересов, – надежду и самоуважение; молодым идеалистам – справедливый новый порядок.

Последняя группа по численности была невелика, но именно оттуда выходили самые преданные и активные его соратники. Они зачарованно внимали его обещаниям установить национальную гармонию и социальную справедливость.

К фюреру шли интеллигенты, представители социальной элиты, аристократы. Весной младший сын кайзера Август Вильгельм радостно сообщал дорогому боевому товарищу Гитлеру, что его приняли в национал-социалистскую партию.

Фюрер в 1930 году приглашал к участию в крестовом походе за возрождение Германии всех немцев независимо от их социальной принадлежности; единственное, что от них требовалось, – это без колебаний следовать за Гитлером в его борьбе против евреев и красных, за жизненное пространство на благо и во славу Германии.

«Вот что мы думали и чувствовали своим сердцем, – писал один старый член партии. – Гитлер, ты наш. Ты говоришь как человек, прошедший фронт и постигший сердцем все наши беды».

Будучи прирожденным политиком, Гитлер постоянно был в гуще масс – пожимал людям руки, целовал детей, кланялся женщинам. Обедал он чаще с рабочими и бюргерами, чем с сановными друзьями, а его простота в обхождении производила впечатление и на клерка, и на лавочника, и на чернорабочего.

Гитлер никогда не забывал уроков ландсбергской тюрьмы: главное – это завоевать массы. Снова и снова он обрушивался на финансовых воротил, красных, марксистов и «систему», которая приносит безработицу, снижает цены на продукцию земледельцев и разоряет средний класс. Он не натравливал класс на класс, а объединял, заставляя немцев испытывать неведомое им доселе чувство – чувство национального единства.

Никогда ранее Германия не подвергалась такой пропагандистской обработке. Геббельс организовал шесть тысяч собраний – в крупных залах, под тентами, на открытом воздухе. Устраивались грандиозные шествия с факелами, города и деревни обклеивались листовками с большими красными буквами. Нацистская

Никогда ранее Германия не подвергалась такой пропагандистской обработке. Геббельс организовал шесть тысяч собраний – в крупных залах, под тентами, на открытом воздухе. Устраивались грандиозные шествия с факелами, города и деревни обклеивались листовками с большими красными буквами. Нацистская машина пропаганды печатала миллионы экземпляров газет, которые часто раздавались бесплатно.

Утром в день выборов Геббельс дал партийным активистам циничный, но практичный совет по ведению кампании: «Делайте это шутя, делайте это серьезно! Ваше обращение с согражданами должно быть таким, к какому они привыкли. Поощряйте их гнев и ярость, направляйте их на должный путь». По всей стране в этот день перед избирательными участками выстроились длинные очереди. В урны было опущено рекордное число бюллетеней – 35 миллионов, на четыре миллиона больше, чем в 1928 году.

Гитлер появился в штабе по выборам сразу после полуночи. Его встретил взволнованный агитатор Адольф Мюллер: «Думаю, мы победили. Мы сможем получить шестьдесят шесть мест!» Гитлер ответил, что если немецкий народ проявит благоразумие, цифра будет больше: «Себе я сказал: если бы это была сотня!» Но на этот раз национал-социалисты получили 107 мест.

В это никак не могли поверить политические соперники Гитлера. Прежде чем объявить окончательный результат, счетчики считали и пересчитывали бюллетени в поисках ошибок, но их не было: нацисты собрали 6 371 000 голосов, более 18 процентов от общего количества. За два года партия Гитлера стала второй после социал-демократов крупнейшей партией рейха. Поспешив объявить Гитлера политическим

В это никак не могли поверить политические соперники Гитлера. Прежде чем объявить окончательный результат, счетчики считали и пересчитывали бюллетени в поисках ошибок, но их не было: нацисты собрали 6 371 000 голосов, более 18 процентов от общего количества. За два года партия Гитлера стала второй после социал-демократов крупнейшей партией рейха. Поспешив объявить Гитлера политическим трупом, социалисты совершили колоссальную ошибку, сосредоточив свои нападки на коммунистах.

Коммунисты тоже получили существенный прирост в 1 326 000 голосов, а социал-демократы потеряли около 60 тысяч. Это означало, что социальную базу нацизма составляют представители среднего класса. Особенно поразительным был рост сторонников Гитлера среди крестьян и лиц с доходами ниже средних в сельских и протестантских районах северных регионов страны, их было много и среди католиков. Начиная с «пивного путча», Гитлер делал ставку на людей разочарованных и отчаявшихся. Теперь он привлек на свою сторону тех, кто ожидал от него улучшения жизни.

13 октября, в день первого заседания нового состава рейхстага, в зал торжественным маршем вошли 107 нацистских депутатов в коричневых рубашках. При поименном представлении они громко отвечали: «Здесь. Хайль Гитлер!» Тони Зендер, депутат от социал-демократической партии, вспоминал: «И это элита арийской расы! Наглая, крикливая банда в мундирах! Я внимательно всматривался в их лица и все больше приходил в ужас: такая масса людей с физиономиями преступников и дегенератов. Какое унижение находиться в одном зале с этой шайкой!»

Речь депутата Грегора Штрассера в рейхстаге внешне выглядела вполне благонамеренной: «Мы будем работать в старой системе, пока еще существует демократия. Мы поддерживаем демократическую Веймарскую республику, пока это нам подходит». Но то, что происходило за стенами рейхстага, бросало зловещую тень на будущее. Сотни штурмовиков рыскали по улицам и били окна еврейских магазинов и кафе.

 

5

 

Победа на сентябрьских выборах сделала Гитлера знаменитостью в международном масштабе. Но, как водится, широкая известность доставила лидеру нацистов и немало неприятностей. Это было связано с родственниками фюрера, живущими в Англии. Сбежавший в свое время из дому сводный брат Гитлера, Алоиз-младший, поселился в Дублине и женился на ирландке Бриджит Элизабет Даулинг. Их жизнь не складывалась. Алоиз постоянно менял работу, переезжая из города в город. Он был и официантом, и владельцем ресторанчика в Ливерпуле, и продавцом бритвенных принадлежностей. Ссоры в семье участились после рождения сына Уильяма Патрика. Когда ребенку было три года, Алоиз и Бриджит разошлись, и брат Гитлера вернулся в Германию.

Когда Бриджит и Уильяму Патрику стало известно, какой популярностью пользуется их немецкий родственник, они решили на этом подзаработать, дав серию интервью американским газетам. Тем более, что Алоиз в течение многих лет не оказывал жене и сыну никакой помощи. И вот в начале октября в американской прессе начали появляться беседы с Уильямом Патриком и его фотографии. Пояснительный текст под одним из снимков гласил: «Это... молодой лондонский конторский служащий Уильям Патрик Гитлер – племянник Адольфа Гитлера, нового политического лидера Германии. Он родился в Ливерпуле и почти ничего не может рассказать о жизни и деятельности своего дяди». Тогда Уильям Патрик обратился к отцу с просьбой сообщить ему как можно больше фактов из биографии именитого родственника. Ответ пришел не от Алоиза, а от Адольфа Гитлера. Он потребовал, чтобы племянник с матерью немедленно прибыли в Мюнхен. К письму были приложены билеты. Как вспоминает Уильям Патрик, дядя был вне себя от гнева. На семейном совете, где присутствовали также Ангела и Алоиз, он заявил, что не позволит никому из родственников сесть себе на шею и, более того, зарабатывать популярность и деньги, пользуясь его известностью. Все это, по мнению Гитлера, наносило серьезный ущерб его политической репутации.

Девять лет спустя в интервью газете «Франс суар» Уильям Патрик приводил гневные, почти бессвязные слова Гитлера, сказанные на той мюнхенской встрече. «Эти люди, – кричал фюрер, – не должны знать, кто я. Они не должны знать, откуда я и из какой семьи. Даже в своей книге я ни слова не сказал об этом, ни слова. Проводятся какие-то расследования, посылаются шпионы раскапывать наше прошлое». Лондонским Гитлерам было предложено по возвращении в Англию немедленно сообщить газетчикам о том,

Девять лет спустя в интервью газете «Франс суар» Уильям Патрик приводил гневные, почти бессвязные слова Гитлера, сказанные на той мюнхенской встрече. «Эти люди, – кричал фюрер, – не должны знать, кто я. Они не должны знать, откуда я и из какой семьи. Даже в своей книге я ни слова не сказал об этом, ни слова. Проводятся какие-то расследования, посылаются шпионы раскапывать наше прошлое». Лондонским Гитлерам было предложено по возвращении в Англию немедленно сообщить газетчикам о том, что произошла ошибка и лидер нацистской партии Адольф Гитлер вовсе не их родственник.

После отъезда племянника Гитлер поручил юристу Гансу Франку самым тщательным образом расследовать все обстоятельства, связанные с происхождением его отца – Алоиза Гитлера-старшего, поскольку известные намеки «наглого шантажиста» Уильяма Патрика сделали свое дело: пресса заинтересовалась, не является ли сам фюрер в некоторой степени евреем. Расследование велось в строжайшей тайне, и результаты его не содержали ничего утешительного для Гитлера. Отец его был «незаконнорожденным сыном поварихи по имени Шикльгрубер», которая работала тогда в семье еврея по фамилии Франкенбергер. Более того, глава семейства выплачивал поварихе родительское пособие на ребенка в течение четырнадцати лет, начиная с момента его рождения. Между Франкенбергерами и поварихой (бабушкой Гитлера) велась длительная переписка, «общая тенденция которой заключалась, по мнению Франка, в не выраженном прямо общем понимании заинтересованных лиц, что ребенок женщины Шикльгрубер был зачат в обстоятельствах, налагающих на Франкенбергеров определенные обязательства». Франк в своих выводах не исключал возможности того, что Алоиз Гитлер являлся наполовину евреем, поскольку отцом его мог быть девятнадцатилетний сын Франкенбергера.

Гитлер был потрясен полученными от юриста сведениями и сразу же попытался дать им свое объяснение. Он утверждал, что бабушка попросту шантажировала Франкенбергеров выдумкой об отцовстве и что ему об этом стало известно от самой бабушки и собственного отца. На правду это было мало похоже, поскольку «повариха Шикльгрубер» умерла за сорок лет до рождения внука Адольфа. По воспоминаниям близких к Гитлеру людей, знавших его с 1917 года, «всю свою жизнь он страдал от болезненных сомнений, есть в нем еврейская кровь или нет».

Личные неприятности особо не отразились на популярности фюрера. Неожиданно даже для него самого стала бестселлером «Майн кампф». Уже в 1930 году было продано свыше 54 тысяч экземпляров этой книги, что давало автору приличный доход. Кроме того, 1 января был открыт «Коричневый дом» – новая резиденция партии. Кабинет Гитлера, отделанный в красно-коричневых тонах, располагался на втором этаже. В нем стоял бюст Муссолини, на стене висел портрет Фридриха Великого и картина с изображением первого боя полка, где служил Гитлер в начале войны. Впрочем, как вспоминал Франк, Гитлер там бывал редко. Чаще его можно было найти внизу, в буфете, где он сидел в углу за «фюрерским» столом, под портретом Дитриха Экарта. Но и там ему не сиделось. Спокойная жизнь «Коричневого дома» была не для него. В течение дня фюрера можно было встретить и на собрании, и на митинге, и на встрече с крупными промышленниками и финансистами.

Предметом особого беспокойства для Гитлера с некоторых пор стали СА. Штурмовики всегда гордились своей решительностью и указания фюрера о необходимости действовать только в рамках закона всерьез не принимали. Кроме того, среди них было много идеалистов и социалистов, чья революционная настроенность почти ничем не отличалась от коммунистической. У Гитлера с самого начала возникли трения с лидерами штурмовиков, которые стремились сделать из СА военное подразделение партии. По мнению же Гитлера и других высших партийных чиновников, основная задача штурмовых отрядов заключалась в том, чтобы обеспечить порядок и дисциплину на митингах, собраниях, встречах, а кроме того, взять на себя защиту партии от любых насильственных действий со стороны политических противников. Подобные требования вынудили уйти в отставку признанных лидеров СА – капитана Рема, а за тем и Пфеффера фон Золомона.

Но недовольство своих шефов разделяли и многие рядовые штурмовики. Например, в Берлине коричневорубашечники отказались выполнять функции простых охранников на партийных митингах, и после того, как их требования, прежде всего материальные, были отвергнуты Геббельсом, один из штурмовиков потерял контроль над собой и обстрелял местную штаб-квартиру партии. Потребовалось личное вмешательство Гитлера, чтобы прекратить бунт. Фюрер появился перед штурмовиками в сопровождении вооруженных эсэсовцев и, подобно снисходительному отцу, просил, обещал и призывал к примирению, сводя все дело к личным отношениям. Успокоив штурмовиков обещанием, что отныне командовать СА будет он сам, Гитлер вернулся к предвыборной борьбе.

Конечно, у фюрера не было ни времени, ни желания всерьез взвалить на себя такую обузу, и в начале января 1931 года новым начальником штаба СА был вновь назначен Рем, незадолго до того возвратившийся из Боливии, куда он отправился в добровольную ссылку после ссоры с Гитлером. Капитану была обещана относительная свобода действий в перестройке внутренней структуры этой организации, которая насчитывала к тому времени 60 тысяч человек.

Но берлинские штурмовики не успокаивались. Во-первых, не были удовлетворены их основные претензии, во-вторых, их руководитель капитан Вальтер Штеннес был возмущен действиями Гитлера, который, по его мнению, слишком часто менял свои решения, что приводило к неразберихе и недоразумениям. Последней каплей был приказ Гитлера от 20 февраля 1931 года, в котором СА и СС предписывалось прекратить столкновения с красными и евреями на улицах, и последовавшее за ним заявление о том, что партия будет неукоснительно выполнять постановление правительства о необходимости получать предварительное согласие полиции на проведение митингов и других публичных акций. Разгневанный Штеннес осудил капитуляцию перед властями и 31 марта созвал секретное совещание лидеров СА, на котором было решено выступить против Гитлера. Фюрер, пытаясь решить дело миром, вызвал Штеннеса в Мюнхен, где ему предлагался новый пост. Тот приехать отказался. Тогда Гитлер приказал СС навести порядок, и за двадцать четыре часа «мини-путч» был подавлен.

4 апреля «Ангриф» и «Фелькишер беобахтер» опубликовали статьи Гитлера с осуждением «путча» Штеннеса. Фюрер подтвердил, что социализм всегда был важной частью программы национал-социалистов, но подверг критике пробравшихся в нее «шутов салонного большевизма и салонного социализма». Он утверждал, что Штеннес был одним из этих «шутов» и пытался «протащить в СА коммунистические по своей сути взгляды». Увольнение Штеннеса и горстки его последователей не вызвало открытых протестов. Кстати, эта история показала и двуличие Геббельса, который, публично одобряя распоряжения фюрера, втайне подталкивал штурмовиков к активным действиям на улицах. Но ловкий «пропагандист» вышел сухим из воды.

Чтобы избежать в дальнейшем подобных эксцессов, Гитлер поставил во главе берлинского СА преданного ему лидера эсэсовцев Генриха Гиммлера.

Летом 1931 года серьезно осложнилась личная жизнь Гитлера. Ему стало известно об интимной связи любимой племянницы Гели Раубаль с его шофером Морицем и о тайном их обручении. Узнав об этом, Гитлер рассвирепел и немедленно уволил Морица.

Близкие к фюреру люди по-разному трактовали его отношения с хорошенькой племянницей. Экономка Гитлера Анни Винтер считала, что он относился к Гели как отец. Но девушка, по ее мнению, «была легкомысленной, пыталась соблазнить любого, в том числе Гитлера, а он просто хотел ее защитить». Как бы там ни было, но Гели в определенном смысле стала узницей в просторной квартире дяди. Он никуда не позволял ей выходить одной, и даже на уроки пения ее кто-нибудь всегда сопровождал. Гели часто жаловалась, что такой контроль со стороны именитого родственника не дает ей возможности жить собственной жизнью и встречаться с молодыми людьми ее возраста.

Однажды вечером Ханфштенгли встретили Гитлера с Гели в театре и зашли с ними в ресторан поужинать. Ханфштенгль заметил, что Гели было скучно, она оглядывалась на другие столы, чувствовалось, что ей все надоело. Хелен тоже считала, что девушка тяготится своими отношениями с дядей. Но, по мнению фрау Винтер, инициатива исходила не от Гитлера, а от самой Гели. «Она, естественно, хотела стать фрау Гитлер, он ведь был свободен, но Гели флиртовала со всеми и была несерьезной девушкой».

Несомненно, популярность дяди производила впечатление на Гели. Каждый раз, когда они появлялись в ресторане, их столик сразу же окружали восторженные поклонники и особенно поклонницы, которые целовали фюреру руки и просили дать автограф. В то же время было очевидно, что чувства Гитлера к племяннице были отнюдь не родственными. Как утверждал Мориц, «он любил ее, но это была странная любовь, которая не отваживалась до конца проявить себя».

Были и такие, кто утверждал, что Гитлер и Гели были настоящими любовниками. Отто Штрассер в своем нашумевшем разоблачении утверждал даже, что у них была половая связь в извращенной форме. Но этому мало кто верил даже среди недругов Гитлера. Он, безусловно, глубоко любил племянницу, но маловероятно, что между ними была половая близость. Фюрер был слишком сдержанным, чтобы позволить себе открыто ухаживать за женщиной, и слишком осторожным, чтобы губить свою политическую карьеру, поселив любовницу в своей квартире, тем более, что она была дочерью его сводной сестры.

Осенью 1931 года Гели увлеклась молодым художником из Вены. Разумеется, Гитлер вскоре узнал об их связи и устроил племяннице очередной скандал, вынудив ее порвать с возлюбленным. Обозленная Гели через несколько дней уехала в Берхтесгаден к матери. Гитлер потребовал немедленного ее возвращения в Мюнхен. Гели вынуждена была подчиниться. 17 сентября между ними произошла крупная ссора – девушка была возмущена тем, что дядя запрещает ей съездить в Вену, а сам уезжает в Нюрнберг на какое-то очередное совещание.

Страсти достигли своего накала за обедом, когда Гели выскочила из-за стола и заперлась в своей комнате. Но услышав, что дядя спускается вниз встретить прибывшего за ним Хофмана, она вышла попрощаться.

Гитлер подошел к ней, погладил ее по щеке и что-то тихо прошептал. Позднее Гели, вновь уходя к себе, сказала экономке: «Честное слово, у меня с дядей ничего нет и не было».

«Мерседес» Гитлера мчался по улицам Мюнхена, фюрер сидел молча. Но вдруг он повернулся к Хофману и сказал: «Не знаю почему, но у меня какие-то странные предчувствия». Хофман, желая отвлечь его от мрачных мыслей, стал объяснять это влиянием сезонных альпийских ветров. Гитлер промолчал.

Тем временем в квартире Гитлера происходило следующее. Гели, роясь в карманах куртки дяди, нашла письмо, написанное на листке голубой бумаги. Позднее Анни Винтер заметила, что девушка гневно его разорвала и выбросила в мусорную корзину. Любопытная экономка сложила клочки и прочитала: «Дорогой герр Гитлер. Спасибо еще раз за чудесное приглашение в театр. Это был памятный вечер. Я очень Вам благодарна за доброту и считаю часы до нашей следующей встречи. Ваша Ева». Письмо было от Евы Браун, с которой Гитлер несколько месяцев назад возобновил тайную связь.

Гели заперлась в комнате, приказав не беспокоить ее. Но подавленное настроение девушки не насторожило фрау Винтер, которая, как обычно, вечером ушла домой. Фрау Райхерт с матерью легли спать. Ночью они услышали какой-то глухой хлопок, но не придали этому значения: они тоже привыкли к выходкам капризной девицы.

Но утром кухарка встревожилась, когда Гели не вышла из комнаты, а ее дверь оказалась запертой. Она позвонила Аманну и Шварцу, которые вызвали слесаря. Гели лежала на полу, рядом валялся пистолет. Она выстрелила себе в сердце.

В то утро Гитлер и Хофман выехали из Нюрнберга в Гамбург. Когда «мерседес» уже был на городской окраине, Гитлер заметил, что их преследует какая-то машина. Опасаясь покушения, он уже хотел приказать шоферу увеличить скорость, но увидел, что в поравнявшемся с ними такси рядом с водителем сидит посыльный из отеля и жестами просит остановиться. Посыльный сообщил, что из Мюнхена звонит Гесс и требует немедленного разговора с фюрером. Гитлер приказал повернуть обратно. Вбежав в вестибюль, он бросился к телефону. Дверь в кабину осталась открытой, и Хофман слышал разговор. После короткой паузы Гитлер воскликнул: «О Боже, это ужасно!», а потом истерически завизжал: «Гесс, ответь мне – она еще жива, да или нет?» Но Гесс, вероятно, уже положил трубку.

 

Гели Раубаль

Гели Раубаль

 

«Горе Гитлера было невообразимым, – вспоминал Хофман. – На предельной скорости мы мчались в Мюнхен. В зеркало я мог наблюдать лицо фюрера. Он сидел; стиснув зубы, глядя вперед невидящими глазами». Когда они прибыли, тело Гели уже вынесли. Поскольку была суббота, то сообщения о ее смерти появились в газетах только в понедельник. А по городу поползли слухи, что фюрер сам разделался с племянницей. Убитый горем Гитлер сказал своему адвокату Франку, что эта клеветническая кампания убьет его, что он уйдет из политики и больше никогда не появится на людях. Хофман увез его в загородный дом одного из знакомых, где никто в то время не жил. Новый шофер Юлиус Шрек спрятал пистолет фюрера, опасаясь, что тот может застрелиться.

Как только Гитлер оказался в отведенной ему комнате, он со сцепленными за спиной руками начал шагать взад-вперед. Так продолжалось всю ночь. На рассвете Хофман постучал в дверь. Ответа не было. Он вошел. Гитлер продолжал шагать, уставившись в одну точку.

От еды, несмотря на уговоры, Гитлер отказывался в течение двух суток. За это время он один-единственный раз подошел к телефону узнать, какие меры принял Франк для прекращения клеветнической кампании в прессе.

Наконец пришло сообщение, что Гели похоронена в Вене. Хотя Гитлеру из-за его нацистских взглядов въезд в Австрию был запрещен, вечером того же дня «мерседес» фюрера пересек границу. Все обошлось. Не доезжая до Вены, Гитлер с Хофманом пересели в другую машину, чтобы не привлекать внимания, и поехали прямо на кладбище. На мраморной плите были высечены слова: «Здесь покоится наше любимое дитя Гели. Она была для нас лучом солнца. Родилась 4 июня 1908 г., умерла 18 сентября 1931 г. Семья Раубаль». На могилу легли цветы.

На кладбище Гитлера встретил лидер австрийских нацистов Альфред Фрауэнфельд. У него приезжие позавтракали. И здесь Гитлер впервые заговорил, но не о случившейся трагедии, а о будущем Германии. В словах о том, что он придет к власти не позднее чем в 1933 году, звучала жесткая уверенность. Сев в машину, он долго и пристально всматривался вдаль и, наконец, словно думая вслух, произнес: «Итак, борьба начинается, и мы победим».

Через несколько дней фюрер отправился в обычную поездку на очередное совещание. За завтраком в гостинице он неожиданно отказался есть ветчину. «Это то же самое, что есть труп!» – сказал он Герингу. Теперь уже ничто в мире не заставит его снова есть мясо. По словам фрау Гесс, отныне Гитлер действительно перестал употреблять мясо, если не считать запеченной в тесте печенки.

Тот, кто пришел на его выступление, увидел перед собой прежнего фюрера – блестящего оратора, искусного психолога, великолепно владеющего аудиторией. Тяжелую депрессию он переживал дважды – в госпитале, будучи слепым, и в ландсбергской тюрьме. Но, похоже, такого рода состояние было для Гитлера своеобразной формой душевного возрождения, ибо каждый раз он выходил из глубин отчаяния с новой энергией и целеустремленностью. Это было его третье воскрешение.

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.