Глава 13

 

Триумф воли (1934–1935 гг.)

 

1

 

Сразу же после плебисцита Гитлер уехал в Берхтесгаден на отдых. Часами он бродил в окрестностях Оберзальцберга, любуясь горными вершинами. Но фюрер также серьезно готовился к предстоящему съезду партии в Нюрнберге, на котором могли возникнуть непредвиденные эксцессы, связанные с чисткой СА и убийством Рема. Кроме того, в стране все еще было неспокойно; интеллигенты наподобие Шпенглера, которые сначала горячо поддерживали национал-социализм, ныне стали его врагами.

Фюрера раздражало и поведение иностранных журналистов, которые выискивали факты и материалы, высмеивающие его режим. Американка Дороти Томпсон в статье для журнала «Харперс мэгэзин» описывала впечатления своего соотечественника от пьесы, возлагавшей главную вину за казнь Христа на евреев. «Это не революция, – сказал ей американец. – Это возрождение. Немцы считают Гитлера богом. Верьте или нет, когда Христа подняли на крест, немка, сидящая рядом со мной, воскликнула: «Вот он! Это наш фюрер, наш Гитлер!» А когда Иуда получал свои тридцать сребреников, она прокомментировала: «А это Рем, он предал вождя». Эту же историю занес в свой дневник и посол Додд, описывая ту же постановку и такую же реакцию зрителей.

Но многие штурмовики, оставшиеся в партии, придерживались иного мнения, считая Иудой Гитлера. Один из них, бывший подчиненный Рема Макс Ютнер, при встрече с фюрером начал громко восхвалять своего погибшего хозяина. Гитлер вскипел: «Зачем вы поднимаете этот вопрос? – закричал он. – Рем осужден». Ютнер возразил, напомнив, что сам фюрер не назначил бы капитана начальником штаба, если бы у него не было ценных качеств. Гитлер сразу же изменил тон, похлопал собеседника по плечу и проникновенно произнес: «Вы правы, но вы не могли знать всего. Рем и Шляйхер хотели поднять против меня путч, его надо было предотвратить. Я хотел передать дело в суд, но события развивались слишком быстро, и многие деятели СА были расстреляны без моего согласия. Но из-за международной шумихи мне пришлось взять вину на себя».

Организатором торжеств в Нюрнберге Гитлер назначил молодого Шпеера. Тот распорядился снести временные трибуны на местном стадионе и возвести на их месте каменные длиной в 400 и высотой в 24 метра. Над трибунами нового стадиона вознесся гигантский орел с размахом крыльев в 30 метров. Вокруг стадиона было расставлено 130 зенитных прожекторов с дальностью освещения 7500 метров. Против этого возражал Геринг, не желая оставлять без прожекторов люфтваффе, но Гитлер поддержал Шпеера.

Чтобы съезд получил широкую огласку и за пределами Германии, фюрер попросил известную актрису и кинорежиссера Лени Рифеншталь сделать документальный фильм. Та прибыла в Нюрнберг за неделю до открытия съезда со съемочной группой в 120 человек, включая 16 операторов. Съемки велись с самолетов, подъемных кранов.

В Нюрнберг потоком устремились участники предстоящего действа. Их тщательно подбирали несколько месяцев, каждому был присвоен номер, определено место в грузовике, выделена койка в громадном палаточном городке на окраине города. К 4 сентября все было тщательно отрепетировано. В этот вечер фюрер произнес краткую речь в старой ратуше, после него выступил Ханфштенгль, призывая иностранную прессу «освещать события в Германии без попыток истолковывать их». К ночи по меньшей мере десять тысяч поклонников фюрера собрались у отеля, где он остановился, скандируя: «Мы хотим видеть нашего фюрера!» Когда Гитлер вышел на балкон, ему устроили овацию.

Утром следующего дня Гитлер появился на центральной площади города в сопровождении своих соратников. После исполнения увертюры из «Эгмонта» вперед выступил Гесс и торжественно зачитал фамилии погибших в путче 1923 года, что по замыслу устроителей этого невиданного спектакля должно было повергнуть в благородную скорбь 30-тысячную толпу, заполнившую площадь.

Вечером 7 сентября торжества достигли своего апогея. 200 тысяч вымуштрованных нацистов с 20 тысячами флагов в руках заполнили поле стадиона. Эффект от света 130 прожекторов Шпеера был потрясающий. «Освещенный ими стадион производил впечатление гигантского зала, окруженного гигантскими сверкающими белыми колоннами, – вспоминал Шпеер. – Иногда через величественную стену света, как в фантастическом мире, проплывали облака». Усиленный громкоговорителями голос Гитлера гремел над толпой. «Мы сильны и будем еще сильнее!» – заявил он, и в этих словах звучали и угроза, и обещание.

Лени Рифеншталь и ее операторы снимали эту сцену с разных точек, несмотря на помехи, чинимые им назойливыми штурмовиками, которых подстрекал Геббельс. Фюрер об этом не знал.

Сам Гитлер опасался враждебных выходок со стороны СА. «На стадионе чувствовалась напряженность, – вспоминал американский корреспондент Уильям Ширер. – Перед Гитлером выстроилась цепь эсэсовцев, отделивших его от штурмовиков. Гитлер произнес речь, сняв со многих из присутствующих вину за причастность к заговору Рема». Встреча прошла без эксцессов и обеспечила успех заключительному дню нацистского съезда – 10 сентября. Эта дата была объявлена Днем армии. Перед собравшимися прошли, чеканя шаг, моторизованные части, оснащенные самым современным оружием. Это была первая публичная демонстрация военной мощи Германии после войны. Гитлер пришел в такой же экстаз, как и вся толпа, и после его заключительной речи долго не стихали овации. Затем к микрофону подошел Гесс. «Партия – это Гитлер, – заявил он. – А Гитлер – это Германия, и Германия – это Гитлер. Хайль Гитлер!» Многотысячная толпа в истерическом исступлении многократно повторяла нацистское заклинание. Противников гитлеровского режима этот звериный рев повергал в ужас.

Стремясь вовлечь в свою орбиту высшее военное командование, Гитлер пригласил генералитет на обед. Как вспоминал генерал фон Вайс, фюрер заявил: «Я знаю, вы вините меня во многих ошибках партии. Признаю: вы правы на все сто процентов. Но вспомните, в самые трудные годы борьбы меня покинула интеллигенция, поэтому мне приходится работать в основном с людьми низкого интеллектуального уровня. Я постоянно стремлюсь исправить этот недостаток. Но как создание офицерского корпуса для новых вооруженных сил требует многих лет, так и формирование корпуса настоящих руководителей партии тоже требует много времени».

Позднее Гитлер посетил устроенный специально для зрителей военный палаточный городок, где он, старый ефрейтор, быстро нашел с солдатами общий язык.

Дипломаты, раньше явно избегавшие фюрера, теперь были вынуждены явиться в президентский дворец, чтобы засвидетельствовать официальное уважение новому президенту. Был среди них и американский посол Додд. Гитлер приветствовал дипломатический корпус со счастливым лицом. В Нюрнберге он наконец добился своей цели: партия, народ и армия были с ним.

Праздник не был испорчен даже вмешательством Геббельса, который настаивал на том, чтобы Лени Рифеншталь внесла в свой фильм определенные изменения. Сам Гитлер просил ее включить в кинорассказ о съезде кадры с деятелями, не попавшими в него. Лени отказалась. Закончив монтаж, она дала фильму название «Триумф воли». На премьере партийные вожди холодно приветствовали режиссера, но даже ее самый рьяный критик Геббельс понял, что это лучшая пропаганда идеи фюрера и национал-социализма. На Всемирной выставке в Париже фильму «Триумф воли» была присуждена золотая медаль.

 

2

 

Ходили слухи, что Лени Рифеншталь была любовницей Гитлера. Однако они лишены оснований, как и домыслы о том, что фюрер спал с другими знаменитостями, такими как Ольга Чехова, Лили Даговер и Паола Негри. В этих и подобных им очаровательных женщинах Гитлер искал не секса, а вдохновения, которого жаждала его подавленная богемная натура.

Из Англии только что приехала дочь лорда Ридесдейла Юнити Митфорд. Она училась в Мюнхене живописи и увлеклась новой Германией. С того момента, как Гитлер поцеловал ей руку, она стала ярой сторонницей национал-социализма. Гитлер никогда не встречал такой веселой, неугомонной золотоволосой девушки, которая откровенно высказывала самые нетривиальные мнения. Ее прямота и оригинальность взглядов на жизнь, ее живой юмор забавляли Гитлера. Он не раз встречался с Юнити, и это опять-таки стало поводом для необоснованных слухов, будто бы она – любовница фюрера.

С приходом Гитлера к власти все больше женщин жаждали его внимания. Возможно, из-за этого испортились его давние дружеские отношения с фрау Бехштайн. Она стала открыто критиковать фюрера за некоторые реформы, заявляя, по словам Фриделинда Вагнера, что он сумасшедший, и обрушивалась на главу государства с такой бранью, что тот в изумлении молчал, как напроказивший школьник.

Ева Браун терзалась из-за новых знакомств своего обожателя. Несколько дней спустя после прихода к власти Гитлер подарил возлюбленной по случаю дня ее рождения – Еве исполнился 21 год – кольцо, серьги и браслет из турмалина. Но Еве хотелось большего – чтобы вождь нации женился на ней. Виделись они редко. Иногда фюрер звонил ей из Берлина. Чтобы скрыть от родителей эту интимную тайну, Ева поставила в своей комнате телефон. Когда фюрер приезжал в Мюнхен, он приводил Еву в свою квартиру, но в Берхтесгадене она останавливалась в гостинице.

К осени 1934 года Еву все чаще охватывали приступы меланхолии: надежды на то, что Гитлер женится на ней, почти не оставалось. Он как-то признался, что, будучи главой третьего рейха, должен посвятить себя своей стране, не отвлекаясь на семейные дела. Со своим адъютантом Видеманом фюрер был более откровенен. Да, сказал Гитлер однажды, ему хотелось бы семейной жизни, но если он женится, то потеряет голоса женщин-избирательниц. И только со своей секретаршей Кристи Шредер фюрер был до конца откровенен. «Ева очень приятная женщина, – как-то в минуту откровенности признался он, – но в моей жизни только Гели возбуждала подлинную страсть. Я и думать не могу о женитьбе на Еве. Единственная женщина, с которой я мог бы связать свою жизнь, была Гели».

Гитлер много времени уделял внешней политике. А поскольку самым веским аргументом в международных спорах, по мнению фюрера, должна быть сила, он делал все для быстрого перевооружения рейха. Под дымовой завесой женевских переговоров о разоружении поспешно наращивались вооруженные силы. Вдохновленный реакцией общественности на впечатляющую военную демонстрацию в Нюрнберге, Гитлер три недели спустя издал секретный приказ о трехкратном увеличении 100-тысячной армии. В тот же день было призвано 70 тысяч новобранцев. Военный бюджет вырос до 654 миллионов марок.

Однако, несмотря на секретность, об этом вскоре стало известно за рубежом. Англичане и французы обвинили Гитлера в нарушении Версальского договора. Дело шло к военному союзу между ними. Однако по всем признакам Англия не хотела рисковать. Гитлер воспользовался этим и 19 декабря устроил обед с участием зарубежных гостей, среди которых было четверо англичан, в том числе газетный магнат, активный сторонник англо-германской дружбы лорд Ротемир с сыном и редактор его самой влиятельной газеты «Дейли мейл» Уорд Прайс. По сему случаю Гитлер даже надел вечерний костюм. Когда гости уселись за стол, он рассказал, как ровно десять лет назад вышел из ландсбергской тюрьмы, успев обратить в свою веру всех тюремщиков.

После обеда Гитлер пригласил некурящих в другую комнату. С ним пошли лорд Ротемир, Риббентроп и некоторые дамы. Там британский газетный магнат имел возможность побеседовать с фюрером.

Ротемира особенно привлекала в Гитлере ненависть к большевизму, и несколько недель спустя «Дейли мейл» поместила хвалебную статью об итогах плебисцита в Саарской области, на котором более 90 процентов избирателей проголосовали за воссоединение с Германией. В конце января 1935 года Гитлер принял еще двух дружественных гостей из Англии: лорда Аллена, вручившего ему послание доброй воли от премьер-министра Макдональда, и лорда Лотиана, левого либерала, который был под таким впечатлением от заверений Гитлера в мирных намерениях, что убедил в этом министра иностранных дел сэра Джона Саймона.

Даже Франция с облегчением восприняла возврат Саара Германии мирным путем и официально предложила провести переговоры о всеобщем урегулировании, включая вопросы о военном паритете и о «Восточном пакте» – договоре о европейской взаимопомощи, который в итоге так и не был заключен. 14 февраля Гитлер дал осторожный ответ, в котором в принципе поддержал эту инициативу, но предложил провести предварительные консультации с Англией.

Саймон согласился приехать в Берлин в начале марта, но Гитлер заболел, и немцы предложили отложить визит. Однако скоро стало известно, что это «дипломатическая болезнь»: фюрер был очень недоволен английской «Белой книгой», в которой критиковалась программа перевооружения Германии.

10 марта Гитлер сделал следующий ход в дипломатической игре. В интервью «Дейли мейл» он сообщил, что люфтваффе стали отдельным родом войск. Какого-либо официального осуждения со стороны Англии и Франции не последовало.

Тогда Гитлер пошел еще дальше. 15 марта он распорядился о введении всеобщей воинской повинности и об увеличении вооруженных сил. Вечером собрался совет обороны для обсуждения решений Гитлера. Генерал фон Бломберг выразил озабоченность возможной реакцией великих держав. Его успокоил Риббентроп, заверивший, что ничего особенного не произойдет.

На следующий день в министерство пропаганды были приглашены иностранные корреспонденты. Геббельс зачитал им текст нового декрета о введении всеобщей воинской повинности и об увеличении вооруженных сил до 300 тысяч человек. Хотя разговоры об этом уже велись, новость была сенсационной, и корреспонденты бросились к телефонам.

Одновременно Гитлер пригласил французского посла Франсуа-Понсэ и информировал его о своем решении. Посол выразил протест, заявив, что это грубое нарушение Версальского договора, и выразил сожаление, что Германия поставила Францию перед свершившимся фактом без предварительных консультаций. На это Гитлер ответил, что его намерения сугубо оборонительные. Франции, мол, нечего опасаться. Его главный враг – коммунизм. И он обрушился с такими нападками на русских, что Франсуа-Понсэ вышел почти уверенный в нежелании Гитлера воевать с Францией или Англией, поскольку нацистский диктатор, по его словам, лишь стремится уничтожить советский режим.

Французы ответили на новую демонстрацию силы Германии чисто формальным обращением в Лигу Наций, а 25 марта официальная английская делегация в составе Джона Саймона, Лнтони Идена и посла Эрика Фиппса встретилась с Гитлером, Нойратом и Риббентропом. Саймон заявил, что британское правительство и народ желают мира и серьезно рассчитывают на сотрудничество с Германией. Английское общественное мнение, а это решающий фактор в стране, весьма обеспокоено выходом Германии из Лиги Наций. Англия нисколько не настроена против немцев, но решительно выступает против всего, что вредит делу мира. Ответ Гитлера, вспоминал Иден, сводился к искусной смеси увещеваний и плохо замаскированных угроз. Гитлер показался ему непривлекательным и довольно скользким человеком. Однако, несмотря на это, Иден был восхищен умением Гитлера вести переговоры: он был решителен и не пользовался записями, как и полагается человеку, который знает, чего хочет.

Гитлер отвел обвинения в нарушении Версальского договора под тем предлогом, что этот позорный документ он не подписывал и ни при каких обстоятельствах не подписал бы, как выразился фюрер, «даже под дулом пистолета». Германия, подчеркнул он, никогда не нарушала договоры, кроме одного случая, когда прусская армия пришла на помощь англичанам в битве при Ватерлоо, и тогда Веллингтон не протестовал... Сказал он это без тени улыбки.

На утренней встрече Гитлер был на удивление спокоен и вежлив. Но после обеда, когда речь зашла о «Восточном пакте» с участием Литвы, он совсем потерял самообладание. Фюрер вскочил и закричал: «Мы не будем иметь дело с Литвой!» Его глаза сверкали, голос стал хриплым. «Ни при каких обстоятельствах мы не заключим пакт с государством, которое подавляет немецкое меньшинство в Мемеле!» – бушевал он. Но скоро буря утихла, и Гитлер снова стал вежливым партнером по переговорам. На этот раз он возражал против пакта лишь по идеологическим соображениям. «О какой-либо договоренности между национал-социализмом и большевизмом не может быть и речи», – сказал фюрер спокойно, но твердо.

Утром следующего дня Саймон предложил Германии принять участие в неофициальных переговорах в Лондоне с целью пересмотра договоров по военно-морским вооружениям. Гитлер с готовностью согласился. Он повторил высказанное ранее послу Фиппсу предложение об ограничении германского тоннажа 35 процентами от английского, в то же время категорически заявил, что никогда не согласится на признание превосходства французского или итальянского флотов.

Затем Гитлер взял со стола телеграмму и с возмущением начал читать ее. В ней сообщалось, что немцы в Литве признаны виновными в государственной измене. Что сделала бы Англия, если бы Версальский договор оторвал от нее часть территории и передал ее такому государству, как Литва? Если бы англичан пытали и бросали в тюрьму только за то, что они англичане?

Успокоившись, он снова вошел в образ умеренного государственного деятеля и потребовал военного паритета с Англией и Францией. В полдень в английском посольстве состоялся ленч. Гитлер пришел в иностранное посольство во второй раз. Потом участники переговоров вернулись в рейхсканцелярию. Фюрер посетовал на советские попытки экспансии на Запад и в этой связи резко осудил Чехословакию как «вытянутую руку России». Он повторил свое требование о равноправии Германии в вооружениях. Саймон и Иден выслушали его терпеливо и спокойно.

Вечером Гитлер дал обед в рейхсканцелярии. Одетый в вечерний костюм, он непринужденно, с улыбкой разговаривал с гостями. Но позже, на встрече с друзьями, он с восторгом рассказывал о своем дипломатическом успехе, откровенно издеваясь над партнерами. «Хорошие ребята эти англичане. Даже когда они врут, они делают это по-крупному, не то что мелочные французы».

Спустя день после окончания переговоров Гитлер дал указание командующему флотом Редеру наращивать военно-морские силы в соответствии с оговоренным планом, но делать это «без шумихи, чтобы не осложнять положение Англии». Он не хотел ссориться с англичанами и продолжал обхаживать деятелей, симпатизирующих Германии. В апреле фюрер принял в своей мюнхенской квартире сэра Освальда Мосли, который вышел из лейбористской партии и стал лидером Британского нацистского союза. Мосли вспоминал: «Я не заметил в Гитлере гипнотической манеры, он был прост и относился ко мне очень любезно, почти с женским очарованием».

 

3

 

В Берлине международные дела на какое-то время затмила подготовка к свадьбе Германа Геринга и актрисы Эмми Зоннеман. (Его первая жена Карин умерла в 1931 году после долгой болезни.) Они получили уйму подарков – картины, ковры, гобелены, серебряные подсвечники, драгоценные камни и многое другое. Небольшие вещи были выставлены на обозрение в берлинской квартире, более объемные были перевезены на виллу Геринга в пригороде столицы, названную им «Каринхалль» в честь первой жены.

Эта свадьба была достойна Голливуда. Репортаж передавался по радио, церемонию вел епископ, а свидетелем был сам фюрер. Летчик, товарищ Геринга, выпустил над церковью двух аистов. Когда жених и невеста вышли из церкви, военный оркестр грянул марш из «Лоэнгрина». Они прошли под длинной аркой скрещенных мечей, толпа встретила их нацистскими приветствиями.

Но в тот же день геринговский цирк был отодвинут на задний план: лидеры Англии, Франции и Италии открыли конференцию в Стрезе (Италия). Гитлер ожидал, что французские предложения не встретят поддержки остальных участников, но просчитался. Конференция приняла совместное коммюнике, в котором осуждалось незаконное перевооружение Германии и подтверждалась верность принципам Локарно. Рассчитывая изолировать Францию, Гитлер сам оказался под угрозой изоляции. А несколько недель спустя был подписан советско-французский договор о взаимной помощи. Это настолько обеспокоило фюрера, что в письме от 5 мая своему другу лорду Ротемиру он опять старается заверить Англию в своих сугубо мирных намерениях. Со времени основания своей партии, писал Гитлер, он стремился сотрудничать с Великобританией. «Согласие между Англией и Германией явилось бы весомым фактором для мира и здравого смысла 120 миллионов самых достойных людей мира. Исторически уникальный характер и военно-морская мощь Англии должны соединиться с мощью одной из первых военных наций мира», – подчеркивается в письме.

Однако в целом английское общественное мнение реагировало на новые меры Гитлера с опасением. Оно еще более усилилось, когда 21 мая тот снова удивил мир, выступив с речью. Накануне он издал секретный указ о назначении Шахта главой всей военной экономики и о реорганизации вооруженных сил. Рейхсвер официально стал вермахтом, а Гитлер – верховным главнокомандующим; пост министра обороны, занимаемый Бломбергом, был преобразован в пост военного министра, и Бломберг получил титул главнокомандующего; а должность начальника войскового управления, которую занимал Бек, стала должностью начальника генерального штаба. По крайней мере, вещи стали называться своими именами, и когда вечером Гитлер предстал перед микрофоном, он был образцом умеренности. Его главной целью является мир, заявил фюрер, он не стремится к завоеваниям. В войне уничтожается цвет нации. Повторив, что Германия «нуждается в мире и желает мира», Гитлер предложил заключить Двухсторонние пакты о ненападении со всеми соседями (разумеется, кроме вероломной Литвы) и обещал соблюдать Локарнский договор. Он всего лишь хочет 35 процентов от тоннажа английского флота. «Для Германии, – поклялся фюрер, – это требование является последним и законным».

Во многих влиятельных кругах за рубежом его слова были приняты за чистую монету. Лондонская «Тайме» назвала его речь «разумной, откровенной и всеобъемлющей». Одним ударом Гитлер повернул обратно тенденцию к изоляции и подготовил путь к благожелательному восприятию немецких требований на предстоящей конференции по военно-морским вооружениям.

Конференция открылась две недели спустя в Лондоне. Глава немецкой делегации Иоахим фон Риббентроп сел за стол переговоров, вооруженный добрым советом японского военно-морского атташе в Лондоне капитана Арата Ока. Тот информировал своего немецкого коллегу, что на Вашингтонскую конференцию 1921 года японцы пришли под ложным впечатлением, будто с англичанами можно заключить сделку. «В результате мы оказались неподготовленными, когда англичане вбили клин между нашими дипломатами и военно-морскими экспертами, разделив их на почти враждебные группы», – сказал он и советовал твердо стоять на одном четком требовании, к примеру, о 35-процентном тоннаже. Как только англичане поймут, что немцы на уступки не пойдут, они сами уступят и начнут уважать своих оппонентов.

Саймон открыл конференцию, подчеркнув, что задача ее участников состоит в подготовке основ для предстоящей более широкой конференции всех военно-морских держав, в противном случае гонка вооружений усилится. Недостаточно ограничить тоннаж, некоторые особенно опасные типы кораблей надо вообще ликвидировать.

Следуя совету Ока, Риббентроп отказался обсуждать что-либо, кроме требования Германии о 35-процентной доле. «Если британское правительство не примет этого условия, – сказал он, – нет смысла продолжать переговоры». Как только англичане согласятся с этой цифрой, обещал он, технические детали касательно программ военно-морского строительства могут быть быстро урегулированы. Собственно, Риббентроп повторял тактику Гитлера. Речь фюрера две недели назад была пряником, а эта – кнутом.

Выслушав Риббентропа через переводчика Шмидта, Саймон покраснел и сухо ответил, что обычно таких условий в начале переговоров не ставят. Он холодно поклонился и покинул зал. Его место занял сэр Роберт Крейги и высказал решительные возражения британской стороны. Но упрямый Риббентроп не поддался. После обеда они встретились снова, но безрезультатно, и Шмидт был уверен, что переговоры торпедированы. Но, к его удивлению, англичане предложили еще раз встретиться на следующее утро.

Шмидт был поражен, что встреча началась весьма дружественно. Крейги заявил о готовности британской стороны пойти навстречу требованиям фон Риббентропа. На следующий день, 6 июня, было достигнуто полное согласие, и Риббентроп не скрывал радости. Англичане не только согласились с 35-процентной долей Германии от общего тоннажа английского флота, но и уступили ей 45-процентную долю по подводным лодкам. Риббентроп вернулся в Германию героем. Франция, пораженная подобным односторонним актом своего союзника, свершившимся, кстати, в годовщину битвы при Ватерлоо, направила гневную ноту в Лондон, но английское общественное мнение в целом отнеслось к соглашению положительно (кроме Черчилля, который осудил его как вредное для безопасности Англии).

Удовлетворение соглашением выразил принц Уэльский. В день подписания договора он сообщил послу Хешу, что предложение о развитии контактов между английскими и немецкими ветеранами войны было сделано «всецело по его инициативе». (За это он получил нагоняй от отца, короля Георга V, который посоветовал сыну не вмешиваться в политику, особенно внешнюю.) Позиция принца усилила ложное впечатление в Берлине о преобладании прогерманских настроений в Англии, и Гитлер, очевидно, решил, что добьется любых уступок от англичан.

Резко отреагировал на лондонскую договоренность Советский Союз. Ясным стало одно: английские правящие круги, включая наследника престола, помогают Германии усиливать ее флот в Балтийском море для нападения на СССР, одновременно поддерживая японские амбиции на Дальнем Востоке. Несмотря на такие опасения, Советы подписали новый торговый договор с Гитлером, который увеличил им кредит до 200 миллионов марок и выразил готовность довести его до 500 миллионов на десятилетний период. Это не было отказом от его мечты о жизненном пространстве, а лишь коварным маневром в глобальной дипломатической игре. И хотя он говорил о мире с Западом и извлекал выгоду из торговых отношений с Востоком, тайное перевооружение Германии продолжалось ускоренными темпами, превышающими прогнозы большинства иностранных экспертов.

 

4

 

Кpyг общения Адольфа Гитлера заметно расширился. В него входили высокопоставленные соратники (Геббельс, Геринг, Гесс и их жены) и – на более личном уровне – шоферы, секретари, слуги и другие близкие люди. Самым примечательным из них был Мартин Борман, сначала работавший на Гесса, а ныне в качестве его представителя в Берлине получивший возможность всецело посвятить себя службе у фюрера. Хотя Борман был неизвестен большинству немцев, он стал тенью Гитлера, почти весь день находился при нем и всегда готов был исполнить его малейшие капризы.

Будучи «совой», Гитлер обычно приходил в рейхсканцелярию около полудня и, бегло просмотрев сводку новостей, составленную для него Отто Дитрихом, шел на обед. По возвращении он откладывал скучные, по его мнению, дела и занимался более интересными, часами обсуждая с архитекторами Шпеером и Гислером вопросы реконструкции Берлина, Мюнхена и Линца, в то время как государственные секретари Ганс Ламмерс и Отто Мейснер, унаследованные им от Гинденбурга, томились в ожидании решений, которые мог принять только глава государства.

Его методы работы постоянно озадачивали капитана Видемана. Редко когда личный адъютант мог уговорить Гитлера просмотреть дело, прежде чем принять важное решение. «Он считал, – писал Видеман, – что многие вопросы решаются сами по себе, пока их не трогают. И нередко при этом был прав». У него также не было порядка в выборе посетителей. Некоторые должностные лица днями дожидались приема, зато старый знакомый получал приглашение на обед, в ходе которого решались многие проблемы.

У него почти не оставалось времени для общения с любовницей. Страсть к Адольфу Гитлеру стала стержнем всей жизни Евы Браун, хотя тот ясно дал понять, что они никогда не смогут пожениться, пока он фюрер рейха. Семь лет спустя он позволил себе откровенно высказаться по этому поводу в кругу близких людей: «Для меня брак стал бы катастрофой. Наступает момент, когда неизбежно возникает непонимание между мужем и женой, если муж не может уделять жене столько внимания, сколько она вправе от него требовать. Женщина живет только ради своего мужа и ожидает, что и муж живет ради нее. А мужчина руководствуется долгом. Что это за брак, когда вечно видишь недовольное лицо жены, обделенной вниманием? Скверная сторона брака в том, что он создает права. Так что лучше иметь любовницу». Заметив недовольное выражение на лицах своих секретарш Иоганны Вольф и Кристы Шредер – старых дев, он поспешно добавил: «То, что я сказал, относится, конечно, к мужчинам высшего типа».

Ева впала в глубокую депрессию, которая смягчалась редкими визитами ее возлюбленного. «Вчера он пришел совершенно неожиданно, – писала она в своем дневнике 18 февраля 1935 года, – и это был чудесный вечер. Я бесконечно счастлива, что он меня любит, и молюсь, чтобы так было всегда». Через две недели она признается: «Я снова смертельно несчастна. И так как я не могу писать ему, этому дневнику доверю я все мои горести». Он пришел в субботу, но, проведя с ней «несколько чудесных часов», ушел и не сказал, когда вернется. «Я сижу как на горячих углях, ни на минуту не переставая думать о нем».

Неделю спустя она в отчаянии писала: «Хорошо бы сильно заболеть, вот уже 8 дней я от него ничего не слышу. Почему со мной ничего не случается, зачем мне эти муки? Лучше никогда не видеть его. Почему он меня так терзает и не покончит со всем этим?»

Позже она находит оправдания своему любовнику: «Он так занят политикой». Но недавняя решимость «терпеливо ждать» рассеялась, несмотря на недвусмысленное приглашение в отель. «Я вынуждена была сидеть рядом с ним три часа» не в силах сказать ни слова. При расставании он вручил мне, как однажды раньше, конверт с деньгами. Как было бы приятно, если бы он вложил туда открытку с ласковым словом. Я была бы так счастлива! Но он не думает о таких вещах».

К концу месяца чувство одиночества, которое испытывала Ева, переросло в сильную ревность, когда до нее дошли слухи, что Гитлер нашел другую женщину, по прозвищу Валькирия. «Он должен знать меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я никогда не встану у него на пути, если он вдруг решит, что его сердце принадлежит другой», – появляется новая запись в ее дневнике.

В отчаянии Ева шлет Гитлеру письмо, умоляя пожалеть ее. Она записала в дневнике: «Если я не получу ответа к 10 часам вечера, я просто проглочу свои таблетки и легко уйду в мир иной. Так ли громадна эта любовь, которую он мне столь часто обещал, если я не слышала ни одного утешительного слова за три месяца? Конечно, у него голова полна политическими проблемами, но должно же быть время для отдыха. Как в прошлом году, – у него были и Рем, и Италия, но все же он находил время и для меня. Боюсь, что за этим кроется что-то другое. Я ни в чем не виновата. Возможно, тут другая женщина – возможно, не Валькирия, ведь есть много других. Что же здесь может быть? Не могу понять». Несколько часов спустя она сделала такую слезливую запись: «Господи, я так боюсь, что он сегодня не ответит. Хоть бы кто мне помог, все так ужасно безнадежно. Может быть, мое письмо пришло к нему в неподходящий момент? Может, мне не надо было писать? Что бы ни случилось, такая неопределенность хуже, чем внезапный конец. Господи, пожалуйста, помоги мне, чтобы я поговорила с ним сегодня. Завтра будет слишком поздно».

Еве было невдомек, что Гитлер просто-напросто болен. Несколько месяцев его беспокоило горло. Голос стал хриплым, а нарост в гортани пробудил старые опасения. По словам Шпеера, фюрер не раз вспоминал об императоре Фридрихе III, умершем от рака горла. Боль в горле сопровождалась болью в желудке. Как-то приняв чрезмерную дозу лекарств, содержащих сивушные масла, он почувствовал недомогание и срочно вызвал доктора Гравица. Жалоб было много: болит и кружится голова, звенит в ушах и двоится в глазах. 23 мая профессор Карл ван Эйкен, заведующий лабораторией отоларингологии при Берлинском университете, удалил из его голосовых связок полип величиной в сантиметр. Это была легкая операция на дому с применением небольшого количества морфия. После этого Гитлер проспал четырнадцать часов. Эйкен рекомендовал ему не говорить громко в течение нескольких дней и никогда не срываться на крик. Он также заверил пациента, что удалил «простой полип», незлокачественное образование. Но Гитлер все равно беспокоился, не рак ли это, как у матери... Возможно, из-за этого он не ответил на отчаянное письмо Евы и не дал указаний помощникам успокоить ее.

Утром 29 мая 1935 года измученная одиночеством и невниманием женщина приняла два десятка таблеток ваноформа, обладающего слабым наркотическим действием. Сестра Ильза застала Еву при смерти. Она оказала ей первую помощь, а затем позвонила доктору Марксу, у которого работала медицинской сестрой. В то время как он занимался Евой, Ильза увидела записную книжку, оказавшуюся дневником. Решив сохранить в тайне новую попытку самоубийства сестры, она вырвала наиболее откровенные страницы, чтобы не впутывать в это дело врача-еврея. К тому же Ильза опасалась бурной реакции отца, а также того, что фюрер поставит под сомнение психическую уравновешенность своей любовницы. Она даже подумала, не была ли попытка самоубийства театральным жестом: Ева приняла двадцать таблеток лекарства более слабого, чем веронал, зная, что кто-нибудь из сестер непременно зайдет к ней вечером.

Доктор Маркс благоразумно записал в истории болезни: «Чрезмерное переутомление и передозировка снотворного». Гитлер принял это объяснение (хотя Ильза была убеждена, что он догадывался о подлинной причине). Как бы то ни было, «несчастный случай» подействовал сильнее, чем упреки и просьбы. Летом высокий покровитель подыскал Еве отдельное жилье. 9 августа 1935 года она и ее младшая сестра Гретль переселились в трехкомнатную квартиру в тихом районе Мюнхена, неподалеку от квартиры Гитлера.

Обычно он приезжал туда поздно, когда соседи уже спали. Но эти интимные встречи вряд ли удавалось сохранить в тайне: гестапо всегда держало под контролем посещаемые фюрером места. К тому же гортань все еще беспокоила его, и он часто кашлял.

За день до того, как Ева переселилась в свою новую квартиру, Гитлер пожаловался врачу в Берхтесгадене, что ощущает в горле какой-то посторонний предмет. Он вспомнил досадный случай: как-то цветочная колючка попала под ноготь, он пытался вытащить ее зубами и мог случайно проглотить. Врач ничего не обнаружил, но Гитлер снова высказал опасения по поводу рака профессору ван Эйкену, который представил серию анализов коллеге по университету, назвав пациента Адольфом Мюллером. 21 августа был поставлен диагноз: Адольфу Мюллеру нечего опасаться, полип был незлокачественный.

Времени для встреч с Евой почти не оставалось: Гитлер был занят подготовкой к съезду партии. К тому же его ночные визиты вызывали весьма нежелательные слухи, которые могли повредить ему в общественном мнении.

Дошли они и до родителей Евы. Ее отец считал себя опозоренным этой тайной связью, пусть даже с фюрером Германии. 7 сентября Фриц Браун набрался мужества и написал письмо Гитлеру, призывая его вернуть дочь в «лоно семьи». Он предусмотрительно попросил Хофмана передать письмо фюреру, но фотограф оказался еще более предусмотрительным, показав письмо Еве. Та порвала его, а отцу дала понять, что фюрер просто не соблаговолил ответить. Такое же письмо послала Гитлеру и фрау Браун. Результат был тот же.

11 сентября Гитлер выступил в Нюрнберге на съезде партии. Он много говорил о развитии культуры и превратил эту тему в очередную атаку на евреев, утверждая, что у них нет и не может быть своего искусства. На Западе ширилась кампания за бойкот немецких товаров, и это убедило фюрера, что наступила пора для принятия мер против евреев, которые он изложил шестнадцать лет назад. 13 сентября он приказал подготовить закон о «защите германской крови и чести».

Не успели составители завершить работу над проектом, согласно которому запрещались браки и внебрачные связи между евреями и лицами «германской крови», как прибыл посыльный с новым поручением от Гитлера. На этот раз речь шла о законе о гражданстве. Такой закон был подготовлен в ночь на 15 сентября. В нем говорилось, что гражданами Германии могут быть только лица «германской крови».

Вечером того же дня Гитлер выступил в рейхстаге. Принятие этих законов, утверждал он, на самом деле выгодно для евреев. Это «создаст основу, на которой немецкий народ сможет установить терпимые отношения с еврейским народом... Однако если такая надежда не оправдается и еврейская пропаганда в стране и за рубежом будет продолжаться, мы пересмотрим свою позицию».

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Просьба делать переводы через карту, а не Яндекс-деньги.