Глава 17

 

НА ОСТРИЕ БРИТВЫ (май – октябрь 1938 г.)

 

1

 

Среди деятелей рейха Гитлер был не единственным, кто рассматривал Чехословакию как кинжал, направленный в сердце Германии. Призрак одновременного удара с Востока и Запада в подбрюшье рейха породил контрплан немецких военных под названием «Зеленая операция», предусматривающий внезапное нападение на Чехословакию. Однако в течение двух лет этот план был лишь штабным исследованием. Молниеносный захват Австрии все изменил. За одну ночь Гитлеру представилась возможность нарушить баланс сил в Европе – вонзиться в Чехословакию, нейтрализовать ее грозную оборонительную систему и создать благоприятные условия для похода на Польшу и СССР. Ему нужен был предлог для вторжения, и он его получил: три с половиной миллиона судетских немцев, вдохновленных аншлюсом Австрии, ныне требовали того же, уверяя всех и вся, что их жестоко подавляют как национальное меньшинство. Их претензии, наряду с традиционной враждебностью ко всему чешскому, терзали маленькую республику со времени ее основания. За последние три года Гитлер тайно субсидировал судетскую нацистскую партию, руководимую Конрадом Генлейном, и к 1938 году она контролировала все движение немецкого меньшинства. В конце марта немецкая поддержка приобрела более зловещую форму, когда фюрер назначил Генлейна своим личным представителем с указаниями выдвигать требования, которые чешское правительство не в состоянии будет удовлетворить. Он надеялся, что эта стратегия приведет к постоянным волнениям и даст повод для военного вмешательства Германии.

Однако Гитлера сдерживало опасение, что Франция, Англия и, возможно, СССР воспротивятся его попыткам захвата Чехословакии. Чтобы ослабить эту опасность, ему нужно было благословение своего единственного союзника. Поэтому 2 мая 1938 года в сопровождении свиты из пятисот дипломатов, генералов, охранников, партийных лидеров и журналистов он отправился в Рим.

Гитлер покинул Берлин со смешанным чувством. Да, он был бесконечно рад, что удалось без единого выстрела завоевать Рейнскую область и Австрию, но возобновились боли в желудке, от которых его вроде бы «чудесно» вылечил рецепт доктора Мореля. Мрачные предчувствия побудили фюрера написать в поезде завещание.

Когда они прибыли на вокзал, украшенный флагами, было уже темно. Гитлер был недоволен тем, что его встретил король Виктор Эммануил, а не Муссолини.

Король же был раздражен тем, что Гитлер первым сел в карету. Запряженная четверкой лошадей, она проехала мимо иллюминированных фонтанов. Было светло как днем: улицы освещались прожекторами и факелами. Гостей приветствовали толпы людей. Но Гитлер считал себя униженным ездой в карете. Неужели савойская династия не признает автомобилей? Не понравилась ему и резиденция во дворце: он был неуютным, мрачным и больше походил на музей.

С самого начала его отношения с королем осложнились. Монарх встретил высокого гостя холодно. Гитлер хотел, чтобы его принимал Муссолини. Банкет, устроенный королем, не разрядил атмосферу. Гитлер с нервно бегающими глазами первым вел под руку величественную королеву, которая была выше его. За ними следовал низкорослый король с высокой женой губернатора. Четверка выглядела комично, и Гитлер знал это. Когда королева вошла в зал приемов, итальянцы либо низко кланялись, либо опускались на колени, а некоторые даже целовали бахрому ее платья. «Я не привык к таким церемониям», – признался Гитлер своему пилоту.

За столом он и королева не обменялись ни словом. Особенно раздражало его огромное распятие, свисавшее с ее шеи. Королевская чета оказалась мстительной. Поползли слухи о том, что якобы Гитлер в первую ночь во дворце потребовал женщину и к тому же употребляет наркотики. На представлении «Аиды» в Неаполе после первого акта публика ждала, когда зааплодирует высокий гость. Тот же решил, что инициатива должна исходить от короля, а последний злорадно ухмылялся, делая вид, что не замечает смущения гостя.

После представления Гитлер должен был обойти строй нацистов из местной немецкой колонии. Он приказал Линге принести фуражку и шинель, но королевский адъютант предупредил его, что поезд в Рим отправится через несколько минут. Не желая разочаровывать членов партии, Гитлер выбежал на улицу во фраке и прошел вдоль шеренги своих приверженцев с вытянутой в приветствии рукой. Обычно в такие моменты он держался большим пальцем левой руки за ремень, но брюки на нем были без ремня, и пришлось прижать руку к бедру. Это выглядело комично. «Германский фюрер и рейхсканцлер, – писал Видеман, – был похож на официанта в переполненном ресторане, и он, должно быть, понимал, как смешно выглядит». Как только Гитлер вошел в вагон поезда, он излил свой гнев на Риббентропа, а тот – на начальника протокола, обвинив его в неверности правительству и фюреру.

К моменту возвращения в Рим Гитлер успокоился. На банкете во дворце 7 мая он произнес эффектную речь, которая, по словам Чиано, «растопила лед вокруг него». Он даже предложил Муссолини щедрый подарок – Южный Тироль, что неизбежно должно было вызвать недовольство его соотечественников, особенно в Баварии. Он делал такое предложение еще в 1924 году через Геринга, надеясь получить от Муссолини заем, но тот не дал ни лиры. На этот раз фюрер подавал Муссолини сигнал, что готов к сделке.

Дуче предпочитал действовать из-за кулис, через короля, и упорно избегал серьезных дискуссий. Он загрузил гостя напряженной программой с утра до позднего вечера. Риббентропу наконец удалось вручить Чиано проект договора о союзе, который тот пробежал глазами без комментариев. Но в своем дневнике зять Муссолини записал: «Дуче намерен заключить пакт. Мы это сделаем, потому что у него есть тысяча и одна причина не верить западным демократиям».

Для Гитлера было важно то, что в беседе с Муссолини он затронул самый жгучий для него вопрос – Чехословакию. Дуче дал понять, что эта маленькая страна не представляет для него никакого интереса и он закроет глаза на действия Гитлера. Такое заверение перевешивало все подлинные и мнимые оскорбления, которым фюрер здесь подвергся, и теперь он считал себя свободным сделать следующий шаг.

Президент Бенеш и другие чехословацкие руководители питали иллюзию, что Гитлер не рискнет напасть на их страну из страха вызвать всеобщую войну. Если же он осмелится, то Франция, Англия и Россия сумеют урезонить его. Но эта тройка не видела себя в роли защитников Чехословакии. «Посмотри на карту, – писал Чемберлен своей сестре, – и ты увидишь, что ни мы, ни Франция ничего не сможем сделать для спасения Чехословакии. Она может стать предлогом для войны с Германией. А на это мы не можем пойти... Потому я и отбросил идею предоставления гарантий Чехословакии или французам в связи с их обязательствами перед этой страной».

Отсутствие решимости у британского премьер-министра беспокоило французских руководителей, и хотя они продолжали делать смелые заявления, внимательные наблюдатели были убеждены, что Франция, внешняя политика которой после захвата Рейнской области была привязана к английской, не поспешит на защиту чехов. Третий потенциальный защитник публично призывал Англию и Францию обуздать немцев, но сам для этого ничего не делал. Сталин хотел, чтобы Гитлера сдерживал Запад, а не он. 6 мая советский поверенный в делах в Праге признался в беседе с американским послом, что его страна определенно не окажет Чехословакии никакой военной помощи, если этого не сделает Франция. Кроме того, как они пошлют туда войска? Ведь между ними стоят Польша и Румыния, а обе эти страны отказывались предоставить коридор Красной Армии. Одновременно Сталин в частном порядке заверял Бенеша, что Советский Союз готов помогать ему в военном отношении, «даже если Франция не сделает этого и даже если Польша и Румыния откажутся пропустить советские войска транзитом в Чехословакию».

Все это было направлено на то, чтобы убедить либералов мира: Советы – истинные защитники маленькой осажденной страны. На самом же деле они были готовы прийти на помощь Чехословакии не больше, чем Англия и Франция. Гитлер правильно это оценил, и теперь, заручившись молчаливым одобрением Муссолини, приказал Геббельсу усилить пропагандистскую кампанию против этой несчастной страны. Активизировались и судетские немцы, среди которых прошел слух, что «день» близок. Этот слух усилился, когда 19 и 20 мая поступили сообщения, что гитлеровские войска в составе одиннадцати пехотных и четырех бронетанковых дивизий движутся к чешской границе, и удар может быть нанесен также из Южной Силезии и Северной Австрии.

20 мая Бенеш созвал чрезвычайное заседание кабинета и высшего совета обороны. Без консультации с французскими союзниками он объявил «частичную мобилизацию». К утру 21 мая, когда чешские войска заняли пограничные укрепления и судетские территории, Европу охватила кризисная лихорадка, которой она не испытывала с 1914 года. Малая страна выступила гфотив великой, дав понять, что она не будет пешкой в игре сильных. Тем самым Чехословакия вынуждала своих нерешительных покровителей – Францию и Англию – поддержать ее.

Французский премьер Даладье вызвал германского посла и показал ему приказ о мобилизации. «От вас зависит, – сказал он, – подпишу я его или нет». А в Берлине английский посол Гендерсон предупредил министра иностранных дел Риббентропа, что «Франция имеет определенные обязательства перед Чехословакией, и если их предстоит выполнить, правительство его величества не сможет гарантировать, что события не вынудят его вмешаться». Убежденный в том, что Англия – главный противник, Риббентроп с видом оскорбленной невинности возмущенно отрицал, что немецкие войска угрожают чешским границам. Если Франция и Англия «потеряют рассудок» и применят против Германии военную силу, «мы будем сражаться до конца».

На специальном самолете Риббентроп вылетел из Берлина в Берхтесгаден на встречу с Гитлером. Тот был так же возмущен, как и его министр. Ведь не было никаких крупных перемещений войск в сторону Чехословакии. Кто же тогда пустил слух? Возможно, коммунисты, чехи или антигитлеровская группа, включавшая такие разношерстные личности, как финансовый «бог» Шахт и начальник германской разведывательной службы адмирал Канарис. Но, скорее всего, слухи породила паника.

Западная пресса расписала, что внешнее давление вынудило фюрера отменить вторжение и тем самым совершила ошибку, поставив его в унизительное положение. «Гитлер не начинал военной операции, – писал Вейцзекер, – и потому не мог ее отменить. Но, к сожалению, провокационные статьи в иностранной прессе побудили его к реальным действиям. Отныне он явно был настроен в пользу решения чехословацкой проблемы силой оружия».

Гитлер действовал стремительно. 28 мая он созвал совещание руководителей вермахта, министерства иностранных дел и представителей других ведомств. Когда они, собравшись, ждали вызова у зимнего сада, мнение было единым: Гитлер объявит о новых военных мерах. Взволнованный Геринг отвел в сторону капитана Видемана. «Неужели фюрер не понимает, что делает? Это же означает войну с Францией, а наша армия к этому не готова», – возмутился он и обещал высказать это мнение фюреру.

Гитлер начал спокойно, но его слова имели взрывной эффект. «Я преисполнен непоколебимой решимости стереть Чехословакию с географической карты. Мы будем вынуждены использовать методы, которые, возможно, не сразу встретят одобрение с вашей стороны, господа генералы». Это нападение, пояснил он, будет лишь частью более широкой стратегии по завоеванию жизненного пространства. Когда Германия устремится на Восток, Чехословакия будет угрозой для ее тыла. Следовательно, она должна быть ликвидирована, и сейчас для этого подходящий момент, так как ни Англия, ни Франция не хотят войны. Россия не вмешается, а Италия не проявляет интереса к возможному конфликту.

Когда Гитлер закончил, Геринг бросился к нему с сияющими глазами и схватил его за руку. «Мой фюрер!– воскликнул человек, за час до этого поклявшийся остановить его. – Позвольте мне поздравить вас от всего сердца с вашим уникальным замыслом!»

Не было ни протестов, ни дискуссий. Гитлер подошел к Кейтелю, Браухичу и Беку. «Итак, – сказал он, – мы решим проблему на Востоке. Потом я вам дам три-четыре года, и мы решим проблему на Западе».

Они ничего не ответили. Но на следующий день Бек написал служебную записку. «Германия, – писал он, – не сильнее, чем в 1914 году, и намного более уязвима к атакам с воздуха. Кроме того, она противостоит коалиции из Чехословакии, Франции, Англии и Америки». Противники Германии, делал он вывод, имеют в своем распоряжении время и пространство, а их ресурсы людской силы и стратегического сырья превосходят возможности Германии и ее союзников.

30 мая Бек поделился своим мрачным прогнозом с Браухичем, который спросил у Кейтеля, как довести это до сведения фюрера. Тот посоветовал убрать из записки политический раздел, иначе Гитлер может просто выбросить документ. Браухич последовал этому совету, и в тот же день переработанный документ был передан фюреру во время совещания в артиллерийском училище в Ютеборге. Тот высказал резкие возражения: записка необъективна, она переоценивает военную мощь Франции. «Это было очередной катастрофой для армии, – писал Кейтель, – и привело к уменьшению доверия к Браухичу, о чем я глубоко сожалел, хотя фюрер винил не столько Браухича, сколько Бека и генеральный штаб».

Гитлер был спокоен: с Чехословакией надо покончить до 1 октября. Таким образом, был дан ход четвертому варианту «Зеленой операции». Ускорилась работа над «Западным валом» – системой укреплений на французской границе. На их строительстве работали свыше полумиллиона человек. На этом рубеже предстояло сдержать французов, пока вермахт «займется» Чехословакией. Одновременно была развязана интенсивная пропагандистская кампания с целью, как выразился Гитлер, «запугать чехов угрозами и подавить их способность к сопротивлению, а с другой стороны, дать знак национальным расовым группам поддержать наши военные операции и повлиять на нейтралов в нашу пользу».

Решимость Гитлера идти напролом подкрепило сообщение германского посла в Москве графа Шуленбурга, который заверял, что Чехословакия стремится избежать конфликта и готова пойти на уступки. «Здесь, – отмечал он, – преобладает точка зрения, что в настоящее время Советы будут всеми средствами избегать вовлечения в войну. Причины этой позиции в напряженном внутреннем положении и в боязни войны на два фронта».

 

2

 

Хотя Гитлер дал ход «Зеленой операции», его целью был прежде всего шантаж. Речь шла о том, насколько близко можно подойти к порогу войны. Полагаясь на интуицию, как в рейнском и австрийском кризисах, он в июле послал в Лондон своего адьютанта Видемана на неофициальную встречу с лордом Галифаксом. Видеман должен был выяснить, возможен ли официальный визит в Англию Геринга. Гитлер также поручил ему сообщить Галифаксу, что Берлин не может смириться с дискриминацией судетских немцев. «Если в ближайшем будущем не будет удовлетворительного решения, я просто буду вынужден решить его силой. Так и передайте лорду Галифаксу», – сказал фюрер.

Когда Видеман сделал это предупреждение, Галифакс с улыбкой ответил, что многое можно урегулировать мирным путем. Он также согласился на визит Геринга и в общей форме передал приглашение фюреру быть гостем короля. Видеман вылетел обратно в Германию в хорошем настроении. Но несколько часов он был вынужден прождать в Бергхофе, пока фюрер прогуливался с Юнити Митфорд. Когда же Видеман попал к нему и доложил, что англичане положительно отнеслись к визиту Геринга, Гитлер перебил его: «Хватит, больше не надо». Содержание беседы с Галифаксом его не интересовало. «Не знаю, – вспоминал Видеман, – объяснялась ли такая перемена в Гитлере чем-то услышанным им от Юнити Митфорд или же он не хотел усиления влияния Геринга. Во всяком случае, я не получил возможности сообщить ему то, чего он не хотел слышать».

Через несколько недель неофициальный представитель министерства иностранных дел Фриц Хессе был отозван из Лондона и получил нагоняй от Риббентропа за то, что послал сообщение о готовности Чемберлена рассмотреть вопрос о передаче Судетской области Германии. «Что за чепуху вы мне шлете?» – сказал министр. По его словам, как вспоминает Хессе, фюрер был убежден, что англичане ударят по Германии, как только закончат перевооружение. Он заявил Риббентропу: «Международной морали не существует, каждый хватает, что может. Я усвоил этот урок». Гитлер, подчеркнул министр, не позволит англичанам окружить его, он ударит первым.

Хессе объяснил, что личный советник Чемберлена просил его неофициально сообщить следующее: редакционная статья в лондонской «Тайме», в которой говорилось о готовности Англии согласиться с решением, благоприятным для Германии, была инспирирована самим премьер-министром. Разве не лучше для Гитлера получить автономию для судетских немцев без угрозы войны? «Автономия!– презрительно заметил Риббентроп. – Об автономии речь больше не идет». До появления лживых сообщений о передвижении немецких войск, добавил он, Гитлер, возможно, удовольствовался бы автономией. Но теперь этого недостаточно. Услышав такое, Хессе похолодел. Впервые он осознал, что опасность войны реальна, и попросил министра заверить Гитлера, что можно добиться присоединения Судетской области мирным путем. Риббентроп обещал поговорить с Гитлером, но на следующий день вызвал Хессе и сказал, что фюрер высмеял мнение, будто чехи уступят свой военный бастион. «Я просто не верю этому, – сказал фюрер. – Они не могут быть такими глупыми».

В то время как позиция Гитлера ужесточалась, его генералы продолжали противиться политике экспансии. Бек разослал записку, в которой утверждал, что тот, кто развяжет новую войну, понесет суровую ответственность, а последствия поражения будут куда более катастрофическими, чем в 1918 году. В июле он составил пространный меморандум для Браухича, категорически заявляя, что нападение на Чехословакию вызовет большую войну. «Итогом такой войны будет всеобщая катастрофа для Германии, а не только военное поражение». Народ, продолжал он, не хочет войны, а вермахт не готов к ней.

Когда Бек 16 июля представил этот документ, он говорил еще более резко, призывая Браухича организовать сопротивление среди военных руководителей. В его набросках к выступлению говорилось: «История возложит на руководителей вину за кровь. Если мы все будем действовать решительно, войны не будет. Чрезвычайный момент требует чрезвычайных мер».

В начале августа Бек уговорил Браухича созвать совещание высшего армейского командования. На нем он зачитал меморандум, в котором предсказывалось, что вторжение в Чехословакию приведет к всеобщей войне и Германия ее проиграет. Стоит ли Судетская область риска гибели нации? Общее мнение сводилось к тому, что и граждане, и солдаты против войны. Генералы также согласились с тем, что сил достаточно для разгрома чехов, но недостаточно для европейской войны. Лишь двое высказали не слишком принципиальные возражения. Генерал Буш повторил шаблонную фразу о том, что солдаты не должны вмешиваться в политику, а первый нацистский генерал Райхенау предупредил, что разговаривать с фюрером на эту тему следует поодиночке, а не коллективно. Браухич согласился с. этим и предстал перед Гитлером один. Сомнительно, что с фюрером он говорил так же решительно, как со своими коллегами, но даже в мягкой форме его возражения вызвали взрыв, который быстро поставил генерала на место.

Обиженный на нерешительных генералов, Гитлер пригласил 10 августа на обед в Бергхофе наиболее перспективных, на его взгляд, начальников штабов. Три часа подряд фюрер излагал им свои политические теории, но это не произвело никакого впечатления. Но оппозиция сделала фюрера лишь более упрямым, и через пять дней после посещения артиллерийских стрельб около Ютеборга Гитлер пригласил генералов в столовую и объявил, что принял решение разрешить чешскую проблему силой к осени этого года. Он заверил военных, что пока Чемберлен и Даладье у власти, большой войны не будет, и напомнил им о своем даре предвидения.

Два дня спустя советский посол Майский сказал Галифаксу, что германская политика «по крайней мере на 50 процентов состоит из блефа» и что нерешительная позиция французов и англичан «составляет подлинную опасность для мира», поскольку создает преувеличенное впечатление о силе Германии как в ней самой, так и за рубежом.

На следующий день подобную мысль высказал юнкер из Померании Эвальд фон Клейст-Шменцин, давний враг Гитлера. С паспортом, выданным адмиралом Канарисом, он прибыл в Англию в качестве представителя умеренных в германском генеральном штабе, выступающих против гитлеровской агрессии. 18 августа он имел неофициальную беседу с главным дипломатическим советником Галифакса сэром Робертом Ванситартом. Клейст начал разговор с предупреждения о неизбежности войны, если ее не остановят англичане. В Германии только один экстремист, это Гитлер. «Все мои друзья, генералы немецкой армии, знают это, – говорил Клейст. – Уже определена дата, когда мина взорвется». – «Вы хотите сказать, что такие люди, как Геббельс и Гиммлер, не толкают Гитлера в этом направлении?» – спросил Ванситарт. «Я повторяю: они здесь ни при чем. Гитлер принял решение сам. Все генералы против войны, но у них нет силы остановить ее, если они не получат поддержки и помощи извне. Как я уже вам сказал, они знают дату и будут вынуждены начать поход». На вопрос о дате Клейст рассмеялся и сказал: «Вам она, конечно, известна». Ванси-тарту пришлось его убеждать, что такой информации у английского правительства нет. «После 27 сентября будет слишком поздно, – сказал Клейст. – Середина сентября – это последний срок, чтобы остановить операцию. Гитлеру надо дать понять, что Англия и Франция не блефуют, пусть кто-нибудь из английских руководителей публично заявит об этом».

Ванситарт немедленно записал эту беседу для Чемберлена. Но тот был слишком привержен политике умиротворения и не воспринял Клейста всерьез. На следующий день его позиция была подкреплена телеграммой Гендерсона из Берлина. Посол утверждал, что главная опасность войны исходит не от Гитлера, которому есть что терять, а «от сил, работающих на войну, а именно – от немецких и чешских экстремистов, коммунистов и других течений, а также от всеобщей ненависти к нацизму за рубежом».

«Клейст во многом был прав. В стране план нападения на Чехословакию не пользовался поддержкой. Бек снова подал в отставку, а когда Браухич ее не принял, отказался служить. Гитлер решил проблему, приняв отставку и приказав Беку держать ее в секрете «по причинам внешней политики». Будучи лояльным немцем, Бек согласился, но продолжал поддерживать антигитлеровскую группу, которая тайно замышляла заговор с целью ареста Гитлера, как только тот отдаст приказ о начале «Зеленой операции». Редко когда в истории столько военных и гражданских лидеров замышляли свергнуть правительство силой. Среди заговорщиков были командующий Берлинским военным округом генерал Эрвин фон Вицлебен, адмирал Канарис, бывший командующий сухопутньами силами Курт фон Хаммерштайн-Экворд и преемник Бека на посту начальника штаба Франц Гальдер. Последний тайно послал второго эмиссара в Лондон, повторившего предупреждения Клейста, но безрезультатно. В заговор были вовлечены Яльмар Шахт, многие дипломаты и высокопоставленные чиновники.

Усилилось и открытое давление на фюрера. В конце августа Вейцзекер после одного частного обеда отвел Гесса в сторону и предостерег, что если фюрер попытается решить судетскую проблему силой, война между Германией и Западом станет неизбежной. Гесс сообщил об этом предупреждении Гитлеру. Через несколько дней министр финансов Шверин фон Крозиг писал фюреру: «Хорошо зная Англию и англичан, я считаю, что их публичная позиция, выражаемая в традиционно осторожной манере, ясно показывает, что решимость вмешаться не блеф. Даже если Чембер-лен и Галифакс не хотят войны, за ними стоят их наиболее вероятные преемники – поджигатели войны Черчилль и Идеи». Он призывал Гитлера не проявлять поспешность, ибо время все равно работает на Германию. Ее перевооружение и экономический прогресс идут быстрее, чем в других державах. Кроме того, Франция проявляет намерение порвать с Чехословакией, а в Америке усиливается реакция на еврейскую пропаганду против рейха. «Это означает, – продолжал Шверин фон Крозиг, – что мы лишь выиграем, подождав. Поэтому коммунисты, евреи и чехи делают такие отчаянные усилия, чтобы толкнуть нас на войну сейчас».

Все эти уговоры мало действовали на фюрера. Побывав в конце лета на военных маневрах, Гитлер сказал своим двум адъютантам, что война необходима. «Каждое поколение, – добавил он, – должно хоть раз испытать войну».

3 сентября Гитлер вызвал в Бергхоф Браухича и Кейтеля, чтобы обсудить последний вариант «Зеленой операции». К своему неудовольствию, он узнал, что главный удар намечено нанести по центру чешской оборонительной системы силами 2-й армии. Наступление на такую мощную оборону, возразил фюрер, принесет напрасные потери, это будет второй Верден, чего как раз и ждут чехи. Надо нанести главный удар в глубь Богемии силами 10-й армии. Браухич робко запротестовал, ссылаясь на плохое состояние моторизованных дивизий и недостаточную подготовку командного состава, но Гитлер отмел эти возражения и приказал усилить 10-ю армию моторизованными и бронетанковыми дивизиями.

Наблюдатели опасались, что Гитлер открыто заявит о своих намерениях на предстоящем съезде партии в Нюрнберге. На этот «первый съезд Великой Германии» Гитлером были доставлены из Вены символы первого германского рейха: имперский скипетр и имперский меч. Представляя их, он торжественно поклялся, что эти святыни останутся в Нюрнберге навечно. Но в своем выступлении на открытии съезда он ничего не сказал о войне. Когда на следующий день Гитлер принимал дипломатический корпус, Франсуа-Понсэ от имени всех послов поблагодарил его за прием и подчеркнул, что величайшая слава государственного деятеля состоит в достижении своей цели так, чтобы ни одна мать не плакала. По словам Видемана, фюрер «злорадно ухмыльнулся».

Тот факт, что Гитлер не затронул в своей речи международных вопросов, вызвал многочисленные догадки и слухи. Кое-кто говорил, что он «свихнулся» и пойдет на войну любой ценой. В тот день Гендерсон разговаривал с ближайшими советниками Гитлера, делая упор на необходимость англо-германского сотрудничества в решении судетской проблемы. Геринг сообщил ему, что в конце месяца он намеревается поехать на охоту, и выразил надежду, что «чехи не нарушат его планов какой-нибудь глупостью». Тогда же английский посол получил из Лондона указание высказать Гитлеру «личное предупреждение», что Англия «не будет стоять в стороне» в случае конфликта. Гендерсон запротестовал: «Гитлер на грани сумасшествия, и второй кризис подтолкнет его к войне». В Лондоне с этим молчаливо согласились.

Убежденный, что Англия не пойдет на риск войны из-за Чехословакии, Гитлер несмотря ни на что готовил агрессию. «Вы знаете, я как путник, который должен перейти через пропасть по острию бритвы, – сказал он Франку. – Но я должен, просто должен через нее перейти».

9 сентября он вызвал в Нюрнберг Кейтеля, Браухича и Гальдера. Новый начальник штаба сухопутных сил изложил измененный вариант «Зеленой операции». К удивлению Гитлера, главный удар по-прежнему предлагалось нанести силами 2-й армии, но путем операции на охват и окружение, чего не было в первоначальном варианте. Последнее Гитлеру понравилось, однако он возразил, что и этот план не гарантирует быстрый успех, крайне необходимый с политической точки зрения. «Первая неделя, – подчеркивал Гитлер, – политически решающая, надо завоевать как можно большую территорию». Немецкие гаубицы не смогут уничтожить чешские укрепления, и, кроме того, план исключает элемент внезапности. Фюрер продолжал читать лекцию Гальдеру и Браухичу (Кейтель уже согласился с ним во всем), потом потерял терпение и категорически приказал генералам сделать так, как он хочет. Генералы ушли и засели за работу.

На следующий день публично высказался Геринг. «Европейский пигмей, – заявил он, – делает жизнь невыносимой для человечества. Чехи, эта подлая раса карликов без какой-либо культуры, подавляют цивилизованную расу, а за ними вместе с Москвой можно увидеть вечный облик еврейской нечисти!»

Но, похоже, слова Геринга не сильно обеспокоили Бенеша, а тем более Чемберлена. 11 сентября премьер-министр Англии заявил в беседе с группой журналистов: «Герр Гитлер неоднократно выражал свое желание сохранить мир, и было бы ошибкой полагать, что эти заявления неискренни».

Нацистский съезд завершился 12 сентября, и многие в мире со страхом ждали, что скажет Гитлер. Церемония закрытия состоялась на все том же громадном стадионе, который стал традиционным местом проведения нацистских торжеств. К 19.00 под рев «Зиг хайль!» появился фюрер, в свете прожектора медленно прошедший к трибуне с вытянутой вперед рукой. Вначале он пространно говорил о партийных целях. Некоторые иностранные наблюдатели подумали, что он не собирается касаться острых проблем. Внезапно Гитлер набросился на чехов: «Я не допущу, чтобы здесь, в центре Европы, возникла вторая Палестина. Бедные арабы беззащитны и одиноки. Но немцы в Чехословакии не беззащитны, не одиноки, и люди должны помнить это».

Публика взревела: «Зиг хайль! Зиг хайль!»

Этого момента мир ждал целую неделю, но ультиматума не последовало. Гитлер потребовал лишь справедливости для судетских немцев, однако в конце зловеще намекнул: «Мы сожалеем, что это может нарушить наши отношения с другими европейскими странами, но вина лежит не на нас».

Французы, англичане и чехи испытывали такой страх, что даже эти грозные слова показались им умеренными. В политических кругах господствовало мнение, что Гитлер хотел приободрить немецких экстремистов, а сам готов искать мирное решение. Так считал и Муссолини. Прослушав выступление фюрера по радио, он заметил: «Я ожидал более сильной речи. Ничто еще не потеряно».

 

3

 

Чувство облегчения было, однако, кратковременным. Речь Гитлера вдохновила судетских немцев на активные выступления. К утру пограничный город Эгер весь был увешан нацистскими флагами. Десять тысяч немцев заполнили улицы, скандируя: «Мы хотим самоопределения!» Полиция открыла огонь, один демонстрант был убит, около десятка ранено. В ближайшие сутки кровавые беспорядки охватили всю Судетскую область, число убитых выросло до двадцати одного. По призыву Генлейна судетские немцы начали забастовку и отказались платить налоги.

Прага объявила осадное положение. В пограничных районах было введено военное положение, жертв становилось все больше и больше. По всей Европе прошли слухи, что Гитлер готовит ультиматум и прямое вторжение. Париж и Лондон запаниковали. В тот вечер Даладье направил срочное послание Чемберлену. «Вторжения в Чехословакию, – говорилось в нем, – нужно избежать любой ценой, иначе Франция будет вынуждена выполнить обязательства по своему договору». Он предложил пригласить Гитлера на встречу для выработки разумного урегулирования. Загадочный ответ Чемберлена озадачил Даладье: «Я пришел к решению. Думаю, оно будет полезным. Пока я не могу вам сказать, дам знать позднее». В тот вечер Чемберлен направил телеграмму Гитлеру, предложив встретиться один на один. Гитлер был приятно удивлен и ответил Чемберлену согласием. Встреча должна была состояться на следующий день в Берхтесгадене.

В Англии первая реакция облегчения переросла в энтузиазм по поводу того, что премьер-министр сделал такой смелый шаг ради сохранения мира. В Праге продавцы газет кричали: «Экстренный выпуск! Читайте, как глава Британской империи едет лебезить перед Гитлером!» Чешские граждане стихийно собирались на улицах, выражая поддержку президенту в его решимости сопротивляться. В Риме Муссолини заметил своему зятю Чиано: «Войны не будет. Но это конец английскому престижу».

Рано утром 15 сентября Чемберлен вышел из своей резиденции на Даунинг-стрит под приветственные возгласы собравшейся толпы. Перед тем как подняться в самолет, в присутствии Галифакса и других руководителей он остановился перед микрофонами Би-Би-Си и заявил: «Моя политика всегда направлена на обеспечение мира».

В восемь утра самолет поднялся в воздух. Это был первый длительный полет 69-летнего премьер-министра, и он был по-детски взволнован. Как и его отец, преуспевающий бизнесмен, ставший крупным государственным деятелем, Чемберлен был набожным человеком, воплощением викторианских достоинств. Худощавая, аскетическая фигура, сдержанные манеры и сардоническая улыбка делали его похожим на директора английской школы. Только самые близкие люди знали, что за внешней строгостью премьера скрывается болезненная робость.

Вопрос состоял в том, сможет ли такой человек, убежденный, что фюрер полусумасшедший и с ним надо обращаться осторожно, справиться с ситуацией. Во время полета Чемберлен не мог избавиться от «дурных предчувствий», но утешал себя тем, что у него в руках тоже есть козыри и что Чехословакия, пока он ведет переговоры с фюрером, будет в безопасности.

В пятом часу Чемберлен со свитой прибыл в Бергхоф. У входа на веранду их встретил вежливый хозяин, пригласивший на чай. Гитлер поинтересовался, какую процедуру хотел бы предложить гость. Чемберлен ответил, что предпочел бы разговор с глазу на глаз. Гитлер согласился и повел премьер-министра с переводчиком Шмидтом наверх, в свой кабинет, оставив внизу недовольного Риббентропа.

Гитлер спокойным тоном изложил свои претензии к соседям. Чемберлен внимательно слушал и, глядя прямо в лицо фюреру, сказал, что готов обсудить возможность удовлетворить любые немецкие претензии, пока не применяется сила. «Сила!– воскликнул Гитлер возмущенно. – А кто ее применяет?» Разве Бенеш не использует силу против судетских немцев? На улице завывал ветер, лил дождь, а Гитлер извергал такой поток слов, что Чемберлен попросил его остановиться, чтобы осмыслить услышанное. «Я этого больше не потерплю! – кричал Гитлер. – Так или иначе я урегулирую этот вопрос и сделаю все, что считаю нужным».

Чемберлен был ошарашен, но ответил решительно: «Если я вас правильно понял, вы намерены двинуться на Чехословакию. Зачем же вы меня приглашали в Берхтесгаден? Ведь эта поездка – напрасная трата времени, и в таком случае мне лучше всего немедленно вернуться в Англию. Все остальное кажется бессмысленным».

Очевидно, Гитлер не ожидал такой контратаки и, подумав, сбавил тон. «Если при рассмотрении судетского вопроса, – уже более спокойно сказал он, – вы готовы признать право немцев на самоопределение, мы можем продолжить дискуссии с тем, чтобы посмотреть, как это право можно осуществить на практике». Чемберлен не сразу согласился, заметив, что плебисцит в Судетской области связан с большими практическими трудностями и что дать Гитлеру ответ на вопрос о самоопределении он сможет только после консультаций со своим кабинетом. «Потому я предлагаю прервать переговоры, – заявил премьер, – А я вернусь в Англию и потом снова с вами встречусь». Когда Шмидт переводил первую часть фразы, Гитлер явно заволновался, но поняв, что Чемберлен еще раз с ним увидится, не смог скрыть своего облегчения и сразу же на это согласился. Когда Чемберлен спросил, как^будет тем временем складываться ситуация, Гитлер без колебаний ответил, что не отдаст приказа о выступлении, если не случится каких-либо особо «зверских инцидентов».

Так закончилась трехчасовая беседа. Спускаясь вниз по лестнице, Гитлер любезно предложил гостю посмотреть на живописные окрестности, но тот ответил, что на это нет времени, ведь «на карту поставлены человеческие жизни». Чемберлен выехал из Бергхофа, довольный беседой. «Я установил определенное доверие, чего и добивался, – писал он сестре. – Несмотря на жесткость и безжалостность, замеченные мной на его лице, у меня создалось впечатление, что это человек, на которого можно положиться, если он дал слово».

Зато Рузвельт был далек от эйфории. Опасаясь, что переговоры лишь отодвигают неизбежный конфликт, президент на заседании правительства посетовал на то, что Чемберлен «за мир любой ценой», резко заметив, что Англия и Франция, очевидно, оставят чехов в беде, а потом «смоют кровь со своих иудиных рук». К концу недели выявилась оппозиция Чемберлену в его собственном кабинете, но он твердо стоял на своем. Американский посол Джозеф Кеннеди послал премьер-министру зловещий доклад известного летника Чарльза Линдберга, первым перелетевшего через Атлантику, о подавляющем превосходстве германской авиации, в чем его убедила недавняя инспекционная поездка по частям люфтваффе. На Чемберлена это произвело такое же впечатление, как и на Кеннеди: раз Англия плохо подготовлена к войне, надо придерживаться политики умиротворения.

18 сентября Чемберлен заявил прибывшему в Англию Даладье: «Часть территории необходимо уступить рейху. Но нам будет очень трудно перекроить Чехословакию, если само чехословацкое правительство не признает необходимость изменения границ». Даладье согласился, что «дружеское давление», возможно, убедит чехов уступить «некоторые части судетской территории». В то же время надо будет обеспечить «какие-то международные гарантии того, что осталось», и Германия должна присоединиться к таким гарантиям. Чемберлен после некоторых колебаний согласился. Он был очень доволен собой и написал сестре: «Дела идут по намеченному мной пути».

Оставалась неприятная обязанность сообщить чехам, что они должны уступить Судетскую область. Когда английский посланник сэр Бэзил Ньютон поставил в известность Бенеша, тот так разволновался, что отказался даже обсуждать этот вопрос. Смущенный Ньютон подчеркнул, что это следует одобрить быстро, поскольку Чемберлен через два дня возобновит переговоры с Гитлером. Бенеш с горечью сказал, что Чехословакию бросают на произвол судьбы, а данные ей гарантии оказались бесполезными. Он опасался, что предложенное решение не будет окончательным, а станет лишь этапом на пути захвата Чехословакии Гитлером. Тем не менее Ньютон сообщил в Лондон, что, по его мнению, «Бенеш скорее всего согласится».

Пока Чемберлен весь день 19 сентября с нетерпением ждал ответа, Бенеш в отчаянии обратился за помощью к другому государству. 20-го числа он пригласил советского посланника и задал ему два вопроса: выполнит ли СССР свои договорные обязательства, если это сделает Франция? В случае нападения Гитлера поддержат ли Советы Чехословакию в обращении к Лиге Наций, если Франция откажется сделать это? Положительные ответы из Москвы поступили к 19.00, а через сорок пять минут чешский министр иностранных дел Крофта заявил Ньютону, что его правительство отвергает англо-французское предложение.

Однако вскоре после этого французский коллега Ньютона Виктор Делакруа был срочно приглашен к чешскому премьер-министру Годже. Тот просил французского посланника организовать телеграмму из Парижа об отказе выполнять договор, если дело дойдет до войны. «Это единственный путь спасти мир», – заявил премьер и заверил Делакруа, что действует с согласия Бенеша. Но это было ложью.

Делакруа и Ньютон послали донесения в свои столицы. Ньютон предложил, чтобы Галифакс выслал Бенешу ультиматум с требованием принять предложение «безоговорочно и незамедлительно, ибо в противном случае правительство его величества не будет проявлять дальнейшего интереса к судьбе страны».

Несмотря на поздний час, Галифакс поспешил на Даунинг-стрит. Он вернулся в свое министерство после полуночи и дал указание Ньютону потребовать от чехов пересмотреть свою позицию, иначе Чемберлен будет вынужден отложить или отменить свою вторую встречу с Гитлером.

В два часа ночи Ньютон и Делакруа пришли в президентский дворец. Бенеш был настолько потрясен услышанным, что не мог сдержать слез. Преданный союзниками, он обещал дать ответ к полудню.

Первым о согласии Ньютону сообщил двуличный Годжа: ответ ожидается положительный и скоро будет дан официально. Но споры в правительстве продолжались еще долго, и только после обеда Ньютону и Делакруа были переданы ноты, в которых сообщалось, что чехословацкое правительство «с сожалением» принимает англо-французское предложение. Вечером правительство Бенеша публично объявило о своей капитуляции. «Мы полагались на помощь своих друзей, но когда встал вопрос об отторжении нашей территории силой, стало очевидным, что европейский кризис приобретает слишком серьезный характер, – говорилось в коммюнике. – Поэтому наши друзья посоветовали нам купить свободу и мир ценой самопожертвования... Президент республики и наше правительство не имели иного выбора, ибо оказались одни».

Гитлер одерживал победы чужими руками.

 

4

 

Утром 22 сентября Чемберлен вылетел на вторую встречу с Гитлером. На этот раз ее было намечено провести в Бад-Годесберге на Рейне. Когда самолет премьер-министра приземлился в Кельне, его приветствовали высокопоставленные деятели и почетный караул, а оркестр СС исполнил английский гимн «Боже, храни короля». Гостей разместили в отеле «Петерсберг», расположенном на холмистом берегу Рейна. Гитлеру очень нравился вид из ресторана – он часто там бывал и хотел, чтобы этим пейзажем полюбовались и гости. Сам он остановился в отеле «Дреезен», где на 17.00 была запланирована первая встреча. Чемберлена повезли туда на пароме.

Когда собеседники уединились в комнате для совещаний, Чемберлен рассказал, каких уступок ему и французам удалось добиться от чехов. Он подробно остановился на способах и путях передачи Германии Судет и упомянул о гарантиях, данных англичанами и французами чехам. Затем английский премьер с довольным видом откинулся на спинку кресла, словно спрашивая: «Ну как? Хорошо я поработал в эти пять дней?»

Гитлер, однако, встретил сообщение гостя со скучным видом. «Очень сожалею, господин Чемберлен, – сказал он, – но я не могу больше обсуждать эти вопросы. После событий последних пяти дней такое решение меня не устраивает». Премьер-министр выпрямился, в его глазах под густыми бровями появился сердитый блеск, и он с возмущением сказал, что это решение точно соответствует требованиям фюрера, выдвинутым в Берхтесгадене. В ответ Гитлер заявил, что договор о ненападении с чехами невозможно заключить без удовлетворения претензий поляков и венгров, и резко потребовал, чтобы Судетская область была занята немцами «немедленно».

Чемберлен ответил, что он разочарован и удивлен такой позицией. Это совершенно новое требование, выходящее за рамки берхтесгаденской договоренности. Рискуя своей политической карьерой, он, Чемберлен, приехал в Германию с планом, который дает фюреру все, чего тот хотел. Призывая фюрера «сделать все, что в человеческих силах, для урегулирования конфликта спокойным, мирным путем», английский премьер попытался выяснить, заинтересован ли Гитлер в достижении принципиального согласия и есть ли у него какие-либо предложения в этом плане.

Ответ вызвал у Чемберлена холодный пот: немедленная оккупация Судетской области немецкими войсками, причем границы будут определены позднее в результате плебисцита. Поскольку это означало почти полную капитуляцию чехов, последовал резкий спор, который был усилен запиской, переданной Гитлеру. В ней сообщалось, что в Эгере были расстреляны двенадцать немецких заложников. Фюрер разразился бранью по адресу чехов и кричал, что «если Прага попадет под большевистское влияние и будет продолжать расстреливать заложников, он пошлет войска немедленно».

Несмотря на внешнее спокойствие, премьер-министр, возвращаясь по Рейну в свою резиденцию, был возмущен. Он даже подумал, не совершил ли ошибку. Может, следовало прекратить переговоры и вернуться домой? Неужели Гитлер на самом деле находится на грани безумия? Если так, он, Чемберлен, обязан найти выход из тупика. Вопрос в том, каким образом.

Он был не единственным, кто сомневался в рассудке Гитлера. Некоторые газетчики уже распространяли версию, что фюрер был так разъярен чешским кризисом, что бросался на пол и жевал угол ковра. «Я был очевидцем многих таких «припадков», – писал впоследствии Видеман, – и могу сказать, что они не отличались от проявлений других людей с горячим темпераментом и недостаточным самоконтролем».

Некоторые близкие к фюреру люди считали, что он проявлял гнев ради эффекта. Если это так, его срывы в тот день явно поставили оппонента в оборонительное положение, и Чемберлен написал ему примирительное письмо, предлагая выяснить у чехов возможность предоставления судетским немцам права самим поддерживать законность и порядок.

После завтрака 23 сентября письмо было доставлено Гитлеру, но тот расценил послание как отказ и после лихорадочных дискуссий с Риббентропом и другими советниками составил резкий ответ, излагавший все высказанное на встрече. Гитлер дал указание Шмидту вручить свое послание английскому премьеру.

Когда Шмидт вернулся, Гитлер нетерпеливо спросил: «Что он сказал? Как он воспринял письмо?» Узнав, что Чемберлен не проявил ни волнения, ни гнева, фюрер явно успокоился.

Через час от Чемберлена прибыли два представителя, доставившие ответ премьер-министра. Он был образцом дипломатии, одновременно и примирительным, и зловещим. Чемберлен обещал довести предложения Гитлера до сведения чехов и просил изложить их в меморандуме. Как только этот документ будет получен, он возвратится в Англию.

Угроза отъезда ускорила вторую встречу. Было согласовано, что вечером Чемберлен прибудет в «Дреезен» не только для того, чтобы взять меморандум Гитлера, но и выслушать его разъяснения. Их беседа началась в 22.00 с участием Гендерсона и Киркпатрика с английской стороны и Риббентропа и Вейцзекера – с немецкой. Шмидт, как обычно, переводил. Гитлер потребовал вывода чехословацких войск из района, указанного на карте. Вывод должен начаться 26 сентября с тем, чтобы 28-го территория была официально передана Германии. «Но это же ультиматум!» – воскликнул Чемберлен. Он отказался передать такой документ чехам, поскольку его содержание и тон вызовут негодование даже среди нейтралов, и стал отчитывать Гитлера, будто тот был неразумным членом его кабинета.

Чемберлен и Гитлер

Невилл Чемберлен и Гитлер в Бад-Годесберге 23 сентября 1938

Фото из немецкого федерального архива

 

В разгар спора вошел адъютант фюрера и передал ему записку. Тот взглянул на нее и передал Шмидту для перевода: «Бенеш только что объявил по радио о всеобщей мобилизации чехословацких вооруженных сил». Последовала долгая пауза, потом Гитлер нарушил молчание. «Несмотря на эту неслыханную провокацию, – сказал он еле слышно, – я, конечно, сдержу свое обещание не двинуться на Чехословакию во время переговоров – во всяком случае, до тех пор, герр Чемберлен, пока вы находитесь на немецкой земле». Затем он сделал более грозное заявление: чешская мобилизация внесла полную ясность, вопрос решен. Чемберлен сказал, что мобилизация – просто мера предосторожности, и не обязательно военная. Но фюрер ответил, что для него она служит явным признаком того, что чехи не намерены уступать какую-либо территорию. Чемберлен напомнил, что чехи согласились с самоопределением Судетской области и не нарушат слово. Тогда зачем мобилизация?– настаивал Гитлер. Германия первой провела мобилизацию, заметил премьер-министр. «Вы называете это мобилизацией?»– саркастически спросил Гитлер и заявил, что кризис не может больше продолжаться, Он привел старую немецкую пословицу: «Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас». Меморандум – его последнее слово, не уступал фюрер. В таком случае, сказал Чемберлен, нет смысла продолжать переговоры. Он уедет домой с тяжелым сердцем, так как видит окончательный крах надежд на мир в Европе. Но его совесть чиста, он сделал все, что мог. К сожалению, его действия не нашли отклика у Гитлера.

Такого поворота Гитлер, естественно, не ожидал и поспешил заверить, что не вторгнется в Чехословакию во время переговоров. После этих слов будто гроза очистила атмосферу, а фюрер продолжал: «Ради вас, герр Чемберлен, я сделаю уступки в сроках. Вы один из немногих, кому я когда-либо делал это. В качестве даты эвакуации я соглашаюсь на 1 октября».

После внесения ряда других незначительных изменений Чемберлен согласился передать меморандум чехам. Встреча закончилась в 1.30 ночи. Фюрер поблагодарил премьер-министра за усилия во имя мира и заверил его, что «чешская проблема – последнее территориальное требование, касающееся Европы».

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.