Глава 17

 

НА ОСТРИЕ БРИТВЫ (май – октябрь 1938 г.)

 

5

 

После короткого отдыха Чемберлен вылетел в Англию и созвал весь кабинет. Необходимо, заявил он, оценить мотивы людей, чтобы понять их действия. Герр Гитлер «не обманывает человека, которого он уважает и с которым ведет переговоры». Следовательно, было бы большой трагедией, если бы они «потеряли возможность достижения понимания с Германией по всем разделяющим обе страны вопросам».

Такого противодействия в кабинете еще не было. Военно-морской министр Дафф Купер заявил, что нельзя доверять фюреру, и предложил объявить немедленную всеобщую мобилизацию. Чемберлен призвал коллег отложить решение по этому вопросу до консультаций с французами, которые уже объявили частичную мобилизацию. Когда кабинет собрался через день, возникла новая оппозиция. «Я не могу избавиться от мысли, – признался министр иностранных дел Галифакс, – что герр Гитлер не дал нам ничего и что он диктует условия, будто выиграл войну, но без боя». Пока существует нацизм, мир, по его мнению, будет непрочным. Галифакса поддержал лорд Хейлшэм. Стремясь восстановить порядок в глубоко расколотом кабинете, Чемберлен заявил, что речь не должна идти о согласии или несогласии с условиями Гитлера. Принять их или отвергнуть – дело чехов.

Вскоре Чемберлену пришлось вести мучительный разговор с чешским послом Яном Масариком, который прибыл к нему с резким протестом. Правительство Чехословакии, сказал он, потрясено содержанием меморандума Гитлера. Фактически это ультиматум, лишающий Чехословакию любой гарантии национального существования. «Мое правительство считает себя обязанным оказать энергичное сопротивление этим жестоким требованиям, и мы это делаем с Божьей помощью», – заявил он.

Вечером в Лондон прибыла французская делегация во главе с премьер-министром Даладье. Франция не может признать право Гитлера на захват Судетской области, сказал он, но дал туманный ответ на вопрос Чемберлена: объявит ли Франция войну, если Гитлер просто навяжет Чехословакии границы, основанные на стратегических соображениях? Когда Чемберлен стал настаивать на более конкретном ответе, Даладье сказал, что Франция, возможно, «предпримет наземное наступление».

Встреча премьеров была прервана, чтобы Чемберлен мог проконсультироваться с кабинетом. Он сообщил, что решил направить личное письмо Гитлеру, в котором содержится призыв согласиться на создание совместной комиссии по выработке мер с целью претворения в жизнь предложений, уже принятых чехами. Передать это письмо он поручил своему ближайшему советнику сэру Хорасу Уилсону, «Если письмо не встретит понимания со стороны герра Гитлера, – сказал Чемберлен, – сэр Хорас Уилсон будет уполномочен передать от меня личное послание о том, что Франция пойдет на войну, и если это случится, мы тоже будем вовлечены в нее».

На следующее утро, 26 сентября, Уилсон, разделявший с Гитлером, как он говорил, «любовь к евреям», отправился с письмом в Берлин. Гитлер слушал гостя из Лондона спокойно, но с нетерпением и, когда тот сказал, как потрясена английская общественность годесбергским меморандумом, вдруг перебил его: «Дальнейший разговор бесполезен!» Англичанин настоял, чтобы Шмидт продолжал перевод письма Чемберлена. После слов: «чехословацкое правительство считает предложение совершенно неприемлемым» – Гитлер вскочил с места и пошел к двери, бормоча, что все эти разговоры бессмысленны, но в последний момент все же одумался и вернулся на место. И когда Шмидт закончил, фюрер разразился такой бранью, какой переводчик не помнил в дипломатических беседах. Гитлер кричал, что с немцами обращаются как с неграми, что 1 октября он получит у чехов все, что хочет, а если Франция и Англия решат ударить – пусть, ему на это наплевать. Наконец он немного успокоился и сказал, что готов вести переговоры с чехами, если последние в течение ближайших двух дней примут годесбергский меморандум. Но при всем этом, добавил фюрер, немецкие войска оккупируют Судетскую область 1 октября.

Не менее разъяренным он был вечером во Дворце спорта. Редко когда Гитлер говорил с таким гневом. Главной мишенью фюрера был Бенеш. «Речь идет не о Чехословакии, речь идет о герре Бенеше! Именно он замыслил уничтожить немецкое меньшинство, именно он продает свою страну большевикам, – кричал фюрер. – Теперь решение в его руках. Мир или война! Либо он примет это предложение и даст наконец немцам свободу, либо мы сами возьмем эту свободу! Вся Германия, ее народ совершенно другие, чем в 1918 году, народ стоит едиными рядами за мной. Мы преисполнены решимости! Пусть герр Бенеш выбирает».

Гитлер сел, и вскочил Геббельс с криком: «Ясно одно: 1918 год никогда не повторится!» Фюрер вскочил снова. Он ударил кулаком по трибуне и прокричал: «Да!» – затем плюхнулся на свое место. По лицу его струился пот.

Эта речь привела в отчаяние людей, надеявшихся на мир. В Лондоне копали окопы у Букингемского дворца, на стенах домов расклеивались указатели подземных убежищ. Из Парижа посол Буллит сообщал в Вашингтон: «Думаю, девяносто пять шансов из ста на то, что в полночь в пятницу начнется война». Президент Рузвельт, получавший от посла в Лондоне Джозефа Кеннеди депеши в духе умиротворения, послал Гитлеру телеграмму (вторую за два дня) с призывом продолжить переговоры.

Чемберлен тоже обратился к Гитлеру, сделав заявление в прессе. Англия, говорил он, гарантирует, что чехи сдержат свое обещание покинуть Судетскую область, если Германия воздержится от применения силы. Его эмиссар Уилсон на следующее утро снова прибыл в рейхсканцелярию с этим новым предложением, но Гитлер отказался обсуждать его. Чехи должны либо принять германское предложение, либо отвергнуть его. «И если они предпочтут его отвергнуть, я разобью Чехословакию!» Он пригрозил вступить в Судетскую область, если Бенеш не капитулирует к 14.00. Уилсон встал и зачитал короткое послание: «Если Франция в осуществление своих договорных обязательств будет активно вовлечена во враждебные действия против Германии, Соединенное Королевство будет вынуждено поддержать Францию».

Гитлер пришел в ярость: «Если Франция и Англия ударят – пусть. Мне это совершенно безразлично. Я готов к любому исходу. Сегодня вторник, и к следующему понедельнику мы все будем воевать». Уилсон хотел продолжить беседу, но Гитлер знаком остановил его. Тем не менее эмиссар перед уходом на какой-то момент оказался рядом с Гитлером и сказал, что катастрофы следует избежать любой ценой. «Я попытаюсь привести в чувство этих чехов», – заверил он. «Я приветствую это», – ответил Гитлер и повторил, что хотел бы быть лучшим другом Англии.

Несмотря на бурное настроение вчерашней толпы во Дворце спорта, американский корреспондент Уильям Ширер, ведущий радиорепортаж с балкона, пометил в своем, дневнике, что особого энтузиазма не наблюдалось. «Толпа была добродушной, будто не осознавая, что означают его (Гитлера) слова». Это проявилось и через два дня, когда через Берлин проследовала моторизованная дивизия. Большинство берлинцев спешило в метро, а те немногие, кто остановился посмотреть, не ликовали, а стояли молча. Капитан Видеман, войдя в рейхсканцелярию, заметил: «Это больше похоже на траурный марш – там, на улице». – «Тише, – шепнул один из адъютантов, – он сидит здесь, у окна». Гитлер задумчиво смотрел на проходившую колонну, а затем пробормотал: «С таким народом я еще не могу воевать». Возможно, это побудило его направить Чемберлену примирительное послание.

А в Англии премьер-министр готовился к выступлению по радио с обращением к стране. Усиливалась критика политики умиротворения, и самого Чемберлена тоже обуревали сомнения. Он подошел к микрофону в 20.00. В этот же час был отдан приказ о мобилизации английского флота. В своем выступлении Чемберлен выразил сожаление, что дело идет к войне «из-за ссоры в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем», и поклялся сделать все, что в его силах, для сохранения мира. Через два часа после получения письма от Гитлера его надежда на мир возросла. Наряду с обычными нападками на чехов фюрер обращался к Чемберлену с призывом приложить все усилия, «чтобы привести Прагу в чувство, хотя упущено много времени». Отчаявшемуся премьер-министру показалось, что пропасть сужается, и он поспешно написал проект ответа, напрашиваясь на очередное приглашение встретиться. «Я убежден, – писал он, – что мы можем в недельный срок достигнуть мирного решения. Я не могу поверить, что вы возьмете на себя ответственность за начало мировой войны, которая может положить конец цивилизации».

Затем Чемберлен составил личное послание Муссолини, сообщив ему о своем последнем обращении к фюреру: «Я верю, ваше превосходительство сообщит германскому канцлеру, что вы не останетесь в стороне и призовете его согласиться с моим предложением, которое удержит все наши народы от войны». И с этой новой надеждой он до поздней ночи работал над речью, с которой должен был выступить утром в парламенте в день, когда истекал срок ультиматума Гитлера.

В средоточии кризиса – Берлине этот ужасный день, среда 28 сентября, начался в лихорадочной атмосфере. Французский посол Франсуа-Понсэ позвонил Вейцзекеру и попросил срочной аудиенции у фюрера, чтобы представить новые предложения. Вейцзекер поехал к Риббентропу. Тот был так раздражен «перспективой проигрыша – на этот раз Парижу», что устроил бурную сцену. По словам Вейцзекера, посол сказал Риббентропу: «Это ужасно – вы хотите начать войну, когда подлинные разногласия между обеими сторонами настолько малы и касаются только методов присоединения Судетской области». – «Оставьте это фюреру!» – крикнул министр, и во взвинченном настроении оба поехали в рейхсканцелярию.

В 10.00, за четыре часа до истечения срока ультиматума, Франсуа-Понсэ позвонил Гендерсону и сказал, что опасается худшего. Его просьба встретиться с фюрером осталась без ответа, вероятно, он сегодня послов не принимает. Гендерсон обещал сделать все, что сможет. Он сразу позвонил Герингу и сообщил об отказе Гитлера принять Франсуа-Понсэ, имевшего новые предложения, от которых зависит война или мир. Геринг его прервал. В отношении Австрии он был агрессором, а теперь играл роль миротворца. «Вам нет нужды продолжать, – сказал он. – Я сейчас же иду к фюреру».

Никогда еще Шмидт не видел такой лихорадочной деятельности в рейхсканцелярии. «Везде сидели и стояли министры и генералы со своими свитами адъютантов, офицеров и чиновников». Гитлер ходил от группы к группе, пространно излагал свои взгляды, но не принимал ничьих советов. Затем он уединился в зимнем саду. Пришел Геринг с намерением убедить его одуматься. Увидев в приемной бывшего министра иностранных дел Нойрата, Геринг уговорил его пойти с ним. С Гитлером говорил больше Нойрат. «Мой фюрер, – начал он, – вы же не хотите войны».

В приемной прохаживался Риббентроп, надеясь, что его пригласят. Вышел Геринг, решительной походкой приблизился к нему и громко сказал: «Герр фон Риббентроп! Если разразится война, я первым скажу немецкому народу, что до этого довели вы!» В присутствии всех два этих деятеля стали обмениваться угрозами и оскорблениями. Риббентроп даже обвинил оппонента в боязни войны, на что Геринг прокричал, что как только фюрер даст приказ «Марш!», он взлетит на первом самолете при условии, если Риббентроп будет сидеть рядом с ним. «Если бы положение не было таким серьезным, – вспоминал Видеман, – можно было бы посмеяться над двумя оскорбленными «примадоннами», вцепившимися друг в друга, как часто бывает на сцене перед генеральной репетицией».

В начале двенадцатого Риббентропа наконец пригласили в зимний сад для участия в беседе с Франсуа-Понсэ. Размахивая картой, французский посол сказал, что нападение на Чехословакию приведет к распространению войны по всей Европе. «Вы, естественно, уверены в победе в войне так же, как и мы уверены, что сможем вас победить. Но зачем идти на такой риск, когда ваши требования могут быть удовлетворены без войны?» – убеждал он Гитлера.

Очевидно, аргументы Франсуа-Понсэ постепенно склонили чашу весов в пользу мира. Гитлер не вспылил, да и трудно было ему возражать против логики француза. Тут вбежал адъютант и сообщил, что прибыл посол Аттолико со срочным посланием из Рима.

Как только Аттолико увидел фюрера, выходившего из зимнего сада, он бесцеремонно прокричал ему, что у него срочное послание от Муссолини. «Дуче сообщает вам, что фашистская Италия стоит на вашей стороне, что бы вы ни решили». Глубоко вдохнув, он продолжил: «Дуче, однако, считает, что было бы разумным принять английское предложение, и просит вас воздержаться от мобилизации». – «Передайте дуче, что я принимаю его предложение», – сказал Гитлер и вернулся в зимний сад, где сообщил Франсуа-Понсэ, что Муссолини спрашивает, примет ли он его совет, но умолчал, что уже согласился с ним. Оба продолжали беседу, но Гитлер был рассеян, думая о другом. Очевидно, он размышлял над посланием дуче и вскоре встал, дав понять, что беседа закончена. Франсуа-Понсэ спросил, сообщать ли ему в Париж, что фюрер непреклонен. Тот рассеянно ответил, что даст ответ после обеда.

Приемная гудела, как улей. Гендерсон в толпе столкнулся с одним немецким другом, который шепнул ему: «Дела улучшаются, но стойте на своем». В комнате для совещаний Гитлер терпеливо слушал Шмидта, переводившего предложение Чемберлена немедленно приехать в Берлин на совещание, а потом сказал, что сначала ему надо связаться с Муссолини.

Дуче поддержал эту идею. Он предложил встретиться в Мюнхене. Гитлер согласился и приказал немедленно направить приглашения Даладье и Чемберлену. Премьер-министру Англии оно поступило в момент, когда тот выступал в палате общин. Он только что объявил, что Гитлер принял предложение Муссолини отложить мобилизацию. Послышались голоса одобрения, и в этот момент министр финансов передал премьеру записку. Запинаясь, тот заявил: «Но это еще не все. Хочу сообщить палате еще одну новость. Герр Гитлер только что сообщил мне, что завтра утром приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене. Он также пригласил синьора Муссолини и месье Даладье». Кто-то из депутатов крикнул: «Слава Богу за премьер-министра!» – и последовала демонстрация истерического ликования. Сдержанная королева Мария заплакала, прослезились герцогиня Кентская и миссис Чемберлен. Один из немногих, кто не испытывал радости, был Уинстон Черчилль. «А как насчет Чехословакии? – горько спросил он, – Неужели никто не считает нужным поинтересоваться ее мнением?»

А в это время на улицах Парижа, Лондона и Нью-Йорка ликующие толпы людей читали экстренные выпуски газет, объявивших об окончании кризиса. Из Вашингтона президент Рузвельт послал Чемберлену телеграмму из двух слов: «Хороший человек». От другого президента – Бенеша премьер-министр получил пространную телеграмму, больше похожую на мольбу: «Я очень серьезно прошу господина Чемберлена о помощи, потому что мы действительно желаем внести вклад в дело мира. Поэтому я прошу ничего не делать в Мюнхене, не выслушав Чехословакию».

Хотя большинство немцев тоже испытали облегчение, антигитлеровские заговорщики пришли в ужас. Провалился план захватить Гитлера силой и установить военный режим. Когда Гальдер услышал о мюнхенской встрече, он пришел к выводу, что «при таких обстоятельствах невозможно запустить механизм путча».

В 18.00 под ликующие крики толпы роскошный поезд Муссолини выехал из Рима. Дуче был в приподнятом настроении: его не только славили во всех странах как спасителя мира, но ему удалось добиться и благодарности Гитлера за поддержку на протяжении всего кризиса. Муссолини также считал, что одержал дипломатическую победу над англичанами, которых он добродушно высмеивал на обеде с Чиано. «В стране, где чтут животных вплоть до того, что делают для них кладбища, больницы и дома, а имущество завещают попугаям, можете быть уверены, начался упадок. К тому же четыре миллиона лишних, сексуально неудовлетворенных женщин искусственно создают массу проблем для возбуждения или удовлетворения своих чувств. Не имея возможности обнять одного мужчину, они обнимают все человечество».

 

6

 

Рано утром 29 сентября на полпути к Мюнхену фюрер встретился с Муссолини. Помимо демонстрации уважения к союзнику, это дало Гитлеру возможность ввести дуче в курс последних событий. Когда оба диктатора в поезде Гитлера тронулись в путь, фюрер сообщил, что с завершением операции «Западный вал» он не боится нападения с Запада. Если Англия и Франция совершат такую глупость и нападут, война закончится еще до того, как противник закончит мобилизацию. «Мне нет нужды объявлять мобилизацию, – признался Гитлер. – Германский вермахт готов и просит лишь позволить ему реализовать мои цели».

Два других участника предстоящих переговоров отправились в Мюнхен самолетами. Чемберлен перед отлетом сказал журналистам: «Когда я был ребенком, я часто повторял: «Если у тебя не ладится дело, пробуй снова и снова». И я это делаю сейчас». Под крики «Да здравствует Даладье!» и «Да здравствует мир!» французский премьер поднялся в самолет в аэропорту Бурже. В 11.15 он приземлился в мюнхенском аэропорту. Он был удивлен, что немцы встречают его с энтузиазмом, как героя.

Чемберлен приземлился почти в полдень и под приветственные возгласы толпы поехал в отель. Но пробыл он там недолго, его повезли в недавно построенный «Фюрерский дом», где должно было состояться совещание.

Чемберлен и двое его сопровождающих прибыли первыми. Затем приехал Муссолини, выпятив грудь, веселый и с таким видом, будто он здесь хозяин. Последним появился Гитлер с серьезным выражением лица. Участники и их помощники вежливо, но холодно пожимали друг другу руки. Гитлер старался быть любезным, но был явно недоволен: большинство присутствующих не говорили по-немецки, и он не мог свободно общаться с ними. Наконец вслед за Гитлером все направились в зал заседаний. Это было впечатляющее помещение с обитыми кожей стенами, картинами и большим мраморным камином, над которым висел портрет Бисмарка.

Подготовленная в спешке и плохо организованная конференция началась с неразберихи и проходила беспорядочно. Не было ни председателя, ни повестки дня, и встреча глав правительств превратилась в серию монологов. Гитлер был настолько раздражен длинной тирадой Чемберлена о необходимости выплаты компенсации чехам за собственность в Судетской области, что закричал: «Наше время слишком ценное, чтобы тратить его на такие мелочи!»

Муссолини привнес некоторый порядок, представив на рассмотрение предложения по судетскому вопросу, которые он выдал за свои, но на самом деле составленные немцами. Было уже 15.00, и объявили обеденный перерыв. Затем ход конференции стал еще более неорганизованным. Часто одновременно говорили трое или четверо, и это затрудняло работу переводчика. Он был вынужден попросить говорить по одному. Работа усложнялась приходом других лиц – Геринга, Франсуа-Понсэ, Гендерсона, Аттолико, Вейцзекера, советников, секретарей и адъютантов, окружавших свое начальство.

Дуче взял на себя руководство работой конференции. Трое других участников выступали лишь на своем родном языке, а он знал все четыре. Хотя владел он ими далеко не свободно, он был генеральным переводчиком, властным, но любезным дирижером недисциплинированного хора. Он задавал Гитлеру вопрос по-немецки и затем излагал суть его ответа по-французски и по-английски. «Это был мой большой день, – говорил он позднее капитану СС Ойгену Дольману, которого взял в переводчики. – Все смотрели на меня, а не на Даладье или Чемберлена. Это было событие, достойное Цезаря».

Когда наступил вечер, атмосфера в зале стала более напряженной. Наконец англичане представили свое предложение, в целом приемлемое, за исключением плебисцита и международных гарантий новых границ Чехословакии. В разгар жаркой дискуссии Дольмана вызвали из зала: его хотела видеть таинственная женщина в вуали. Оказалось, что это жена посла Аттолико, которая потребовала «немедленно» попросить герра Гитлера сообщить, как идет конференция. Она пояснила, что обещала поставить святой мадонне свечу, если конференция идет хорошо и мир будет сохранен, а ее поезд отходит через полчаса. Дольман ответил, что не может беспокоить фюрера, но спросит дуче или Чиано. Те отказались отвечать. Тогда она попросила обратиться к Гиммлеру. Дольман нашел рейхсфюрера СС и изложил ему просьбу женщины. Гиммлер вначале удивился, потом рассмеялся и уполномочил адъютанта передать, что мир сохранен.

Казалось, соглашение было обеспечено, но спорные вопросы все еще оставались. Было уже 20.00, и фюрер явно нервничал. Он заказал большой банкет в честь окончания конференции, и блюда уже остывали. Поэтому было предложено сделать перерыв на обед и возобновить после него дискуссию. Англичане и французы отказались: им надо созвониться со своими правительствами. Шмидт считал, что они просто не хотели идти на банкет, поскольку престиж Англии и Франции пострадал, несмотря на то, что мир был обеспечен. Они поехали в свои отели, где и пообедали. Тем временем немцы и итальянцы отпраздновали победу шампанским и деликатесами.

В начале одиннадцатого все снова собрались. За полночь, после дебатов и внесения изменений и дополнений, соглашение было наконец достигнуто. «На самом деле соглашение было предрешено, – говорил позднее Геринг американскому психологу. – Ни Чемберлен, ни Даладье не стремились жертвовать или рисковать чем-нибудь для спасения Чехословакии. Для меня это было ясно как божий день. Судьба Чехословакии была проштампована за три часа. Часами они спорили из-за слова «гарантии». Чемберлен изворачивался, Даладье вообще почти не слушал. Он сидел просто так. (Геринг показал, как он сидел, развалившись в кресле, со скучающим выражением лица.) Иногда он просто кивал в знак одобрения и не высказывал ни малейших возражений. Я был просто удивлен, как легко все это было устроено Гитлером. В конце концов, они знали, что предприятия «Шкода» и оружейные заводы находятся в Судетской области, и Чехословакия будет валяться у нас в ногах. Когда фюрер предложил вернуть в Судетскую область часть вооружений, вывезенных из нее, я думал, произойдет взрыв. Нет, не было и писка. Мы получили все, что хотели».

В 1.30 ночи согласованный документ был торжественно положен на стол рядом с большой чернильницей. Он предусматривал эвакуацию Судетской области в четыре этапа, начиная с 1 октября. Международная комиссия должна была решить, в каких районах проводить плебисцит, и окончательно определить границы.

Гитлер не скрывал своего удовлетворения. Он должен был подписать соглашение первым, но чернильница оказалась без чернил, и принесли другую. Расписавшись, фюрер отошел от стола с сияющими глазами.

Мюнхенское соглашение

Подписание Мюнхенского соглашения. Слева направо: Чемберлен, Даладье, Гитлер, Муссолини, Чиано

Фото из немецкого федерального архива

 

Некоторое время спустя после подписания документа Чемберлен и Даладье покинули зал. Им предстояла неприятная обязанность сообщить об итогах двум чешским представителям, с нетерпением ожидавшим решения о судьбе своей страны. Их привели в номер Чемберлена в отеле около 2.15. Атмосфера была тяжелой. Чемберлен произнес длинную вступительную речь, потом, как и Даладье, вручил им экземпляр соглашения и начал зевать. Один чех был в слезах. «Поверьте мне, – утешал его Франсуа-Понсэ, – это не конец. Это лишь момент в истории, которая только началась и которая скоро поставит все на свои места».

Даладье проснулся под ликующие крики толпы, собравшейся около отеля. Люди пели песни и вызывали французского премьера, пока тот не вышел на балкон.

Утром, когда Чемберлен ехал в открытой машине на последнюю неофициальную встречу с Гитлером, мюнхенцы устроили ему овацию. Премьер-министр прибыл с важной личной миссией. Он составил короткое заявление, которое шло дальше принятых в «Фюрерском доме» документов и выражало решимость никогда не вести войну друг против друга.

Когда Гитлер выслушал перевод меморандума, он воскликнул: «Да! Да!» – и оба без шума поставили свои подписи. Чемберлен передал ему один экземпляр, а второй оставил себе. Он был убежден, что Гитлеру это заявление очень понравилось. Но у Шмидта сложилось впечатление, что фюрер пошел на этот шаг без особого желания, лишь для того, чтобы доставить удовольствие Чемберлену. И вообще в своих высказываниях он противоречил самому себе. В разговоре с одним из своих приближенных Гитлер ликовал, что этот старик приехал лишь для того, чтобы встретиться с ним. «А я ему показал нос. Больше он ко мне не приедет». Однако в разговоре с армейским адъютантом майором Герхардом Энгелем фюрер сказал, что «ему нравится этот старый джентльмен и он хочет продолжения встреч с ним». Гитлер заверил Энгеля, что «не думает идти на потенциально опасные шаги. Сначала надо переварить добычу. Решение польского вопроса не убежит».

В 17.38 самолет Чемберлена приземлился в аэропорту Хестон. Сияющий премьер появился в проеме открытой двери и помахал документом, который подписали они с Гитлером. «Я добился своего!» – крикнул он Галифаксу. По дороге из аэропорта в королевский дворец толпы людей приветствовали его, как героя. Как писал Чемберлен в частном письме, вдоль улиц «стояли из конца в конец тысячи людей, они кричали до хрипоты, подбегали к машине, стучали по стеклам, протягивали руки». Казалось, вся Англия хотела его поздравить и поблагодарить. Как сообщала лондонская «Тайме», «ни одного победителя, возвращающегося с поля битвы, не увенчали такими благородными лаврами». Толпы собрались у резиденции премьера на Даунинг-стрит и отказывались разойтись, пока он не подошел к окну. Ликование усилилось, Сияющий Чемберлен, стоя у окна, заявил, что «принес из Германии мир с честью».

Затяжной кризис наконец кончился, но не было ликования в Праге, когда новый премьер-министр генерал Ян Сыровы объявил по радио, что его правительство было вынуждено принять мюнхенский диктат, так как они остались одни. Это был выбор, сказал он, «между уменьшением нашей территории и гибелью нации».

 

7

 

Муссолини тоже встречали восторженно. Это был его самый большой успех за все двадцать лет диктатуры. На каждой станции поезд ждали толпы людей, многие вставали на колени. Когда он ехал по Риму в открытой машине, его принимали, как Цезаря. Он проезжал под триумфальной аркой, сплетенной из оливковых ветвей, а толпы скандировали: «Ду-че! Ду-че!»

Однако самым почитаемым миротворцем теперь был Чемберлен. Его худощавая фигура и орлиный нос стали символом мира. Бывший кайзер написал королеве Марии, что, «предотвратив самую ужасную катастрофу», премьер-министр «был вдохновлен и руководим Богом». Большинство немцев разделяли это чувство и проснулись 1 октября с молитвой, чтобы ни один инцидент не омрачил вступление их войск в Судетскую область. На рассвете к чешской границе прибыл поезд фюрера, и первый нацистский генерал Райхенау витиевато доложил: «Мой фюрер, сегодня армия приносит величайшую жертву, на которую могут пойти солдаты перед своим командующим, – они вступают на вражескую территорию без единого выстрела». Ему вторил другой генерал: «Да, мой фюрер, я утром был со своим полком. Люди плакали, потому что им запретили атаковать чешские бункеры».

В загородной резиденции Чемберлена в Чекерсе напряжение последних часов стало сказываться на премьер-министре. «Я был на грани нервного истощения, – признавался он в частном письме, – но сумел взять себя в руки, ибо предстояло новое испытание в палате». Заседание парламента состоялось в понедельник 3 октября. К этому времени эйфория спала, облегчение по поводу избавления от войны у многих сменилось чувством унижения. Прения по Мюнхену открыл Дафф Купер, объявивший о своей отставке. После вторжения в Чехословакию последует война в Европе, предсказал он. «Премьер-министр предпочел разговаривать с герром Гитлером языком увещеваний, – произнес Купер. – Я считаю, что он лучше понимает язык кулака».

Усталый и раздраженный Чемберлен возразил, что подписанное соглашение с Гитлером имеет большое значение. Обе страны проявили искренность и добрую волю, и для Гитлера будет крайне трудно отойти от торжественных заявлений. Премьеру аплодировали, но без особого энтузиазма. Прения продолжались три дня. Красноречиво осудил соглашение Черчилль. «Все кончено, – сказал он. – Молчаливая, пребывающая в трауре, заброшенная, сломленная Чехословакия отходит во тьму». Он не упрекает лояльный, смелый народ Англии за этот естественный и стихийный взрыв радости и облегчения по поводу пакта. «Но англичане должны знать правду. Они должны знать о грубых просчетах и недостатках в нашей обороне. Они должны знать, что мы потерпели сокрушительное поражение без войны, последствия которого еще долго будут напоминать о себе. И не думайте, что это конец. Это только начало расплаты».

Чемберлен и его коллеги-умиротворители стремились к новому урегулированию в Восточной Европе, приемлемому для Гитлера. Но теперь стало ясно, что программа фюрера шла дальше, и дальнейшее согласие было невозможно. Чемберлен и его зонтик уже стали символом малодушия, и он настолько забеспокоился, что попросил помощи у Гитлера, направив ему секретное послание, в котором попросил включить в запланированную на этот вечер во Дворце спорта речь фюрера упоминание о «поддержке английского премьер-министра». Гитлер сделал встречный шаг, резко обрушившись на оппонентов Чемберлена в палате общин. Но поддержка и утешение из такого сомнительного источника значили немного. На следующий день, 6 октября, палата поспешно одобрила политику Чемберлена, которая позволила «предотвратить войну в недавнем кризисе». За это предложение было подано 366 голосов, против – 144, 35 депутатов-консерваторов воздержались, в том числе Купер, Идеи и Черчилль.

Каждое слово осуждения по адресу Чемберлена воспринималось Гитлером как личное оскорбление. Он вышел из «Фюрерского дома» убежденный в том, что чешская проблема решена раз и навсегда. Хор осуждения в Англии изменил все это. Ходили разговоры о том, что Риббентроп и Гиммлер воспользовались недовольством Гитлера и начали убеждать его, что Германия не полностью использовала в Мюнхене страх западных демократий перед войной и что Англия вела переговоры, чтобы выиграть время, вооружиться и потом ударить.

Зная об этом недовольстве, Франсуа-Понсэ старался успокоить Гитлера и предложил подписать соглашение с Францией, аналогичное английскому. Но Гитлер, очевидно, пришел к выводу, что коварный Альбион его обманул. 9 октября он выразил эти чувства в Саарбрюккене, где подверг резким нападкам противников Чемберлена – Черчилля, Идена и Купера.

Последствия этой жесткой речи сказались через три дня, когда международная комиссия по выполнению Мюнхенского соглашения единогласно проголосовала за то, чтобы не проводить плебисцитов. Ее члены склонились перед требованиями Германии, чтобы при определении районов, отходящих к рейху, использовались результаты переписи населения 1910 года. Становилось все более ясным, что Чехословакию лишат последней линии оборонительных укреплений.

В середине октября Франсуа-Понсэ предпринял последнюю попытку образумить Гитлера. Его переводили в Рим, и он наносил прощальный визит фюреру, которому всегда нравился. Гитлер выразил французскому послу признательность за семилетнюю службу в Берлине, пригласив его в свой высокогорный «Чайный дом». Франсуа-Понсэ повезли по извилистой асфальтированной дороге, при прокладке которой взрывали одну сторону горы, вверх до подземного перехода. Лифт, обшитый медными пластинами, поднял его на высоту примерно 120 метров, и гость оказался в галерее с римскими колоннами. Впереди находился громадный круглый зал со стеклянными стенами. В огромном камине горели большие поленья. Со всех сторон открывалась такая широкая панорама гор, что у француза появилось ощущение, будто он висит в воздухе. В осенних сумерках все это выглядело грандиозно, почти сверхъестественно (архитектурное чудо, построенное под руководством неутомимого Бормана, обошлось в тридцать миллионов марок).

В этой фантастической атмосфере посол и фюрер вели свою последнюю беседу. Бледный и осунувшийся Гитлер выразил разочарование последствиями Мюнхенского соглашения. Кризис далеко не окончен, он даже может углубиться, если ситуация не улучшится. В Англии, сетовал он, «все громче звучат угрозы и призывы к оружию».

Посол сказал, что такая реакция неизбежна после чрезмерной радости по поводу сохранения мира. Кроме того, резкая речь самого Гитлера в Саарбрюккене создала впечатление, что жертвоприношение Чехословакии лишь усилило аппетит Германии и тем самым укрепило позиции противников Мюнхенского пакта. Гитлер запротестовал. Во всем виноваты англичане. Против Франции он ничего не имел. Потом он начал защищать свои действия по отношению к чехам. Франсуа-Понсэ перебил его, заметив, что не следует копаться в прошлом. Надо думать о будущем. Демократии и тоталитарные государства теперь должны показать, что могут жить друг с другом в мире «и постепенно вести Европу к более нормальным и прочным отношениям». Гитлер ответил, что готов к этому.

Когда они спускались с горы, Франсуа-Понсэ думал о беседе. «Я знаю, Гитлер переменчив, лицемерен, полон противоречий, ненадежен, – писал он в Париж. – И этот человек с добродушной внешностью, с подлинной любовью к красотам природы, который обсуждал за чаем разумные пути европейского урегулирования, одновременно способен на дикие припадки гнева, самое грубое хвастовство и самые фантастические амбиции. Бывают дни, когда он стоит перед глобусом и свергает нации, континенты, географию и историю, как демиург, сошедший с ума. А бывают моменты, когда он мечтает стать героем прочного мира, а котором посвятит себя сооружению самых величественных памятников».

Эти явные противоречия в фюрере побуждали многих сделать вывод, что он просто сумасшедший. Одним из таких был Зигмунд Фрейд, обосновавшийся в Англии. «Нельзя предсказать, что может наделать сумасшедший, – сказал отец психоанализа одному из своих американских почитателей. – Он же австриец и многие годы жил в большой бедности. Когда Гитлер пришел к власти, это ударило ему в голову».

Бывший ученик Фрейда Карл Густав Юнг имел совершенно другую теорию, которую изложил в октябре 1938 года американскому журналисту Никербокеру, только что вернувшемуся из Праги. «Гитлер принадлежит к категории поистине мистических людей, – говорил Юнг, который беседовал о фюрере с Эрнстом Ханфштенглем сразу после его бегства из Германии. – Физически фюрер не очень силен. Отличительной чертой его облика является мечтательный взгляд. Я был особенно поражен его снимками во время чехословацкого кризиса: у него взгляд провидца». Это побудило Никербокера задать вопрос, почему Гитлер заставил почти всех немцев склониться перед ним, в то время как на иностранцев он не производит впечатления. «Он был первым, кто сказал немцам то, о чем они все время думали и что чувствовали в своем подсознании, –  о судьбе нации, особенно после поражения в мировой войне, – ответил Юнг. – Характерная черта каждой немецкой души – это типично немецкий комплекс неполноценности, комплекс младшего брата, человека, который всегда немного опаздывает на пир. Сила Гитлера не политическая, а магическая. Его секрет состоит в том, что он позволил себе руководствоваться подсознательным. Он человек, который внимательно вслушивается в шепот таинственного голоса и потом действует в соответствии с его указаниями. У нас даже тогда, когда наше подсознательное доходит к нам через сны, слишком много рационализма, и мы не прислушиваемся   к подсознательному, а Гитлер прислушивается и слышит. Подлинный лидер – всегда ведомый. Гитлер поет чисто   тевтонскую песню,  которая  отвечает настроениям немцев, и они выбрали его своим представителем. Он демагог, апеллирующий к примитивному, ведущему начало еще с племенного прошлого».

Юнг предсказал, что Англия и Франция не будут соблюдать гарантий, данных чехам. «Ни одна нация не держит слово. Нация – это большой слепой червь, идущий за чем? Возможно, за судьбой. У нации нет чести. Поэтому как можно ожидать, что Гитлер сдержит свое слово? Гитлер – это нация».

 

 

Конец   первой книги